Грациозный альфа.

Намджун его обнюхивает. По свойски, в наглую прижимается к шее, прямо к запаховой железе, шумно набирает кислород в лёгкие, обжигая и одновременно охлаждая шею лиса. Сокджин в бешенстве. Этот наглый, самоуверенный, пустоголовый пёс совсем страх потерял – так жаться к самому интимному месту любого донмуля, так откровенно изучать чужой феромон, будто подготавливая нетронутую кожу для брачной метки. Хотя в их случае, в ситуации, где один альфа жмётся к шее другого, это что-то... иное. — Что ты, чёрт возьми, творишь? - Джин опасно шипит, хаотично виляя пушистым хвостом. Его когти, острые, тонкие, но невероятно крепкие, шкребут бетонную стену. Пыль загоняется под них, скрипит на розовых подушечках пальцев. Доберман нисколько не напрягается от усилившегося запаха: свежая хвоя сменяется терпким, даже горьким апельсином. Она вяжет на языке, но Намджун только сильнее вжимает свою добычу в стену, скалясь. Одно опасное движение, и Джина пометят. Альфа, помеченный другим альфой, подчиняется первому. Принадлежит тому, кто оставил свой след. Ходят даже слухи, что меченные альфы становятся омегами через какое-то время. Их организм подстраивается под брачную метку для того, чтобы соответствовать… супругу. Суметь продолжить род. Лис уверен, что Джуну духу - или дерзости - не хватит, чтобы совершить что-то подобное. Или он так себя успокаивает, на ходу вспоминая поверья предков. Волнение предательски выдают слишком прижавшиеся к каштановой шевелюре лисьи уши. Шерсть на них тихо шелестит. Этот едва заметный звук не проходит мимо острого собачьего слуха. Намджун, буквально учуяв нервную нотку мороза в запахе альфочки, нарочито ласково кладёт одну руку на изящную талию. Он мелко водит кончиком носа по прерывающийся мурашками коже. Всё внутри Джина переворачивается. Раз за разом, как в стиральной машине, внутренние органы будто крутятся внутри, разгоняясь по кровяным потокам вместе с эритроцитами, тромбоцитами и лейкоцитами. Он начинает утробно рычать, настолько грозно, насколько могут рычать разозлённые, доведённые до ручки агрессивные лисы. Он может полоснуть по широкой спине когтями. Он может вцепиться вылезшими клыками в крепкое плечо – не чтобы поставить метку первым, но отвлечь, чтобы убежать. Уйти из ситуации победителем, героически выжившим. Или хотя бы спасшимся, сохранившим свои альфьи честь и достоинство. Но его ноги окаменели. Его тело парализовано. Его сердце стучит лихорадочно, стреляя пульсацией в виски и кровью в щёки. Намджун как будто не только перед ним: он везде. Слева, справа, снизу, сверху – он давит, пытается сделать частью бетонной стены и лиса, и самого себя. Слиться без метки. Насколько же он силён, что без технического средства подчинения вжимает в собственную атмосферу, делает частью себя? Зрачки лиса сужаются. Он не успевает понять, от чего – от гадких мыслей о подавляющем характере пса, или от того, как сильно тот сжал основание хвоста. Как заставил шумно наполнить легкие сгустившимся воздухом, пропитанным тёмным мёдом и табаком. Запах не приторный, не обжигающий, но тяжёлый. Такой же, как весь Намджун. Когти всё же впиваются в мускулистые плечи, почти протыкая обтягивающую футболку. Доберман тихо сглатывает и разжимает руки. Лис смотрит на него, отдалившегося всего на несколько сантиметров, молча, ошарашено. Зрачок занял почти всё место, загородив, радужку. Намджун на секунду смешливо щурится: ему показалось, будто глаза Сокджина блестят праведными слёзками. С нескрываемым удовольствием скользнув по растрёпанному альфочке, Джун ухмыляется: – Мне даже не нужно по-настоящему метить тебя, чтобы успокоить, а? - откровенная насмешка в его голосе заставляет хвост Джина возмущённо замахать из стороны в сторону - Грациозный хён так отчаянно старается показать себя, как старшего альфу, что совсем теряет хватку. Лис только глупо хлопает ресницами вслед уходящему, чей короткий хвост машет так же активно – мелко и быстро.