Сладкая погибель

— Какой ты дурной всё-таки!.. Атрей не успел выругаться, как его тут же повалили на меха в палатке. Всё вокруг стало теплым, влажным, душным, как и долгие поцелуи на его шее и их вздохи, разделенные на двоих. «Но такой любимый. Самый-самый, навсегда!» — он не сказал вслух, потому что был уверен, что Хеймдалль услышит его мысли. И бог услышал, ведь губы, мягко прижатые под его челюстью, расползлись в ухмылке. — Ты такой же, солнышко. — Хеймдалль широко провёл языком там, где усыпал кожу укусами и поцелуями, и Атрей не смог не застонать. В этом его Хеймдалль был прав. Они стоят друг друга. Дури в головах у обоих хватает с лихвой. Если у них будут дети, то они точно разрушат, как минимум, несколько миров. Хеймдалль глубоко засмеялся и приподнялся на руках, чтобы заглянуть Атрею в лицо. В его глазах плясало сиреневое пламя, сродни тому, что ползло по венам у Атрея. Всё его лицо пылало, а одежда начала липнуть к коже. Мгновение спустя, Хеймдалль принялся расстегивать все его пуговки, шнурки, заклепки, всё-всё, что было преградой между их телами. — Я всё ещё злюсь на тебя, если что!.. И всё-таки Атрей не останавил чужие руки, а разомлел от прикосновения. Это было сродни волшебству, как буря внутри него успокаивалась под Хеймдаллем, стоило тому только ласково прикоснуться, поцеловать, прошептать что-нибудь на ухо. Даже если какую-нибудь колкость (Атрей уже знает, что его ядовитый язык уже давно не ядовитый с ним). — Злись. Это хорошо. Моя буря. Мой вечный хаос. — Хеймдалль раскинул его ноги и устроился между ними, навалившись сверху. От такой приятной тяжести, Атрей застонал, а тепло внизу живота стало превращаться в пожар. Он сам притянул бога за лицо и поцеловал сначала в губы, затем в каждую из щёк, шею, ключицы, везде, где мог достать. От поцелуев становилось так хорошо, что Атрей начал подумывать, что он и впрямь опьянел от привкуса медовухи на чужих губах. Он должен был оттолкнуть Хеймдалля, воспротивиться, ведь тот не может сначала пропасть куда-то, затем взять и явиться совершенно пьяный и нести нелепицу про него у всех на глазах. «Отец чудовищ, говоришь? Что за бредни? А ещё я волновался за тебя!» — но Атрей только подставляет шею, когда Хеймдалль прикусывает кожу на ней. Он не должен был вот так отдавать всего себя богу, когда тот просто захотел. Но Атрей слаб перед этими глазами. Они оба околдованы, каждый друг для друга — сладкая погибель, болезнь, слабость. «И ведь всё равно люблю!» — дрожит сердце в груди. Хеймдалль замирает на ним, пьяный, возбужденный и на удивление сосредоточенный. Атрей застывает под ним, смущенный, полностью раздетый и горячий. — Если бы ты был животным, то точно лебедем! Они такие дурные, шипят и кусаются!.. — Атрей без зазрения совести выпалил первую чушь, пришедшую в голову. «…А ещё они божественно красивые, преданные и любят один раз в жизни.» — подумал он сразу после, но не сказал. Рядом с Хеймдаллем этого не нужно. Он всегда всё знает, каждый секрет, каждую мысль и не важно, как глубоко она спрятана. Существует ли лучшей пары для бога лжи и обмана? Хеймдалль молчал. Атрею начало становиться неловко, а взгляд сам поскользил по чужой шее, плечам. Он вроде бы и не пил, а голову всё равно кружило. Это всё от Хеймдалля, рядом с ним всё всегда по-другому. Золтой бог всё ещё был в одежде, пускай и растрепанной и приспущенной, и Атрею это не понравилось. Раздался смех и его взгляд вернулся к лицу напротив. Ушла вся прежняя серьёзность, и Хеймдалль скалил свои золотые зубы и морщил нос от смеха. Сиреневый цвет его глаз переливался, мерцал и манил, и Атрей на мгновение забыл обо всём. В мире остались только любимые глаза напротив, красивые, как небо в Искре миров. — Маленький милый йотун, мой любимый Локи, — Хеймдалль отпрянул, но лишь для того, чтобы стянуть с себя одежду. Атрей, уже разомлев в прикосновениях и привыкнув к теплу вокруг, словно бы снова окунулся в огонь. Сколько бы раз Хеймдалль не представал перед ним обнаженный, это всегда оказывало особенное, захватывающее влияние. «Обожаю! Каждыый изгиб, какждый символ на коже!» — затрепетало внизу живота и Атрей сглотнул. — Милый маленький йотун любит ходить там, где не нужно, да? — Хеймдалль навалился сверху, заткнул его рот поцелуем и без прелюдий вошёл. Атрей замычал и зажмурился, но боль быстро ушла. Хеймдалль никогда не ранил его по-настоящему. Между бедер вмиг стало влажно, когда бог начал двигаться, быстро и глубоко, не оставляя места для смущения или сомнений. — А? До Атрея не сразу дошло, о чём они говорили. Хеймдалль не ответил, а только сильнее прижал его под себя всем своим весом (такой приятно тяжелый!), взял за волосы и поцеловал Атрея в губы. — Такой милый лжец. Признаешься в любви, — Хеймдалль целует его уголок губ, — но ищешь йотуна для Рагнарёка. Милый-милый разрушитель миров. Сердце поджалось. Атрей испугался и отодвинул Хеймдалля, чтобы заглянуть ему в глаза. Он не хотел смерти для Хеймдалля, никогда и ни за что! Никогда! Просто… Предсказание, йотуны, Асгард. Всё дело в Одине. Быть может, быть может получится по-другому? Или убить только одного бога- — Посажу на цепь. Атрей вздрогнул, когда его руки прижали к мехам. Хеймдалль выглядел над ним странно, почти одержимо. — Заберу тебя в Асгард, мой милый йотун, посажу на цепь, чтобы ты не бегал, где попало. Заколдую. Не сбежишь. Никогда. Хеймдалль гортанно застонал и укусил его в шею больнее, чем в предыдущие разы. И Атрей, как назло, лишь застонал. Ночь продолжилась в их стонах, обещаниях, нелепице, прошепченной между ними. Атрей потерял счёт времени, но когда они закончили, то оба развалились на мехах, ленивые, потные и разгоряченные. Атрей млел в прикосновениях своего… Любовника? А мог бы Хеймдалль быть ему мужем? — Могу и буду. — раздалось сбоку. — Заберу в Асгард, выйдешь замуж за меня. Спрячу ото всех, никто никогда не отнимет тебя у меня. Хеймдалль рассмеялся и снова поцеловал Атрея, а тот, к своему стыду, не почувствовал ничего, кроме любви внутри. Ни страха, ни тревоги, только влечение к сиреневым любимым глазам напротив. Они друг для друга — сладкая погибель. Они друг другом околдованы.