Never the first.

Внутри боксов свет погасили ещё пару часов назад, с самого захода солнца. После месячного перерыва сам факт возможности видеть трассу без прожекторов до восьми вечера казался Максу почти сюрреалистичным. Регламент этого года ощущался как личное оскорбление, отравленный нож, которым царапнули по корпусу умений, — но яд оказался сильнее, а машина и новые правила — хуже, чем он думал. В этом году почти всё предвещало Ферстаппену подъём на привычные первые места, замену номера с третьего на родную единичку, но с первой же гран-при в Австралии стало ясно, что ничего подобного ему не светит, и ещё тогда Макс отчасти решил, что не собирается здесь оставаться. Но последняя квалификация будто вдохнула в него жизнь. Трасса Майами — не самая любимая, но самая удачливая, если судить по опыту. После месячного перерыва мотор болида пел аж непривычно хорошо, и на третьем этапе квалификации он успешно занял второе место, уступив только Кими, да и то на молодого гонщика злобы не держал — он отлично показывает себя с начала сезона. Он слабовато запомнил момент, когда именно выпрыгнул из машины, и только столкнувшись почти плечом к плечу с Шарлем, он замер на долю секунды. На красивом лице Леклера цвела искренняя улыбка, какой Макс не видел с последней гонки. Кажется, третья поул-позиция устраивала его целиком и полностью, и он наверняка уже просчитал в голове все малейшие пролёты, чтобы исключить их на завтрашней гонке и снова забрать подиум. Возможно, если Ферстаппен постарается, он будет рядом и там; обещали дожди, и его ориентация в такую погоду всегда работала на максимум, позволяя легко забирать одну позицию за другой. Если болид не подведёт, в чём он стал сомневаться за последние месяцы, он обойдёт всех. Кроме Шарля. Тот так просто никогда ему не сдавался, и никакие агрессивные атаки не сбивали его с намеченного курса. Большинство гонщиков, и старых, и молодых, предпочитали уступать, особенно с плохой видимостью. Будто не знали, что за намеренное столкновение или применение грязной выходки Макса тут же оштрафуют. Боялись, и заслуженно — на скорости под триста километров в час даже небольшое соприкосновение с чужой машиной может кончиться очень и очень плохо, а Ферстаппен никогда не показывал, что боится или цепляется за жизнь, будто победа для него важнее всего. Леклер же не боялся — он простой логикой осознавал, что Макс, несмотря на всё своё отчаяние, в жизни не пойдёт на столкновение. Как бы агрессивно он ни пытался жать соперников к ограждению, он не вдавит в него, не заденет антикрылом, всегда увильнёт в последнюю секунду, но страха всегда хватает, чтобы оттеснить назад. Шарль всегда шёл по своей намеченной траектории, и за это Ферстаппен готов бы душу продать, лишь бы находиться рядом с ним на трассе. Но это случалось редко, а оттого каждая секунда лишь взлетала в цене. После квалификации Макса сразу отловил Кими — юный пилот так и искрил от возможности переброситься с ним словом, и Ферстаппен не возражал. Антонелли взахлёб пересказывал каждое своё движение, спрашивая что-то о градусе своих поворотов и старте, будто желая услышать его мнение по этому поводу. Что ж, если бы ему так хотелось знать, то старт плох. Кими неизменно приезжал первым, но в моменты, когда, по мнению Макса, нужно было рваться вперёд, он будто терял все свои навыки пилота и задерживался. Но говорить он ему об этом, конечно, не стал: не любил давать советы, да и у Антонелли своя команда и свои советчики есть, авось додумается. Он не оборвал восторженный поток слов молодого соперника, а просто улыбнулся, похлопал по плечу, пробормотал какую-то дежурную фразу-похвалу и удалился для подготовки к конференции. Во время конференции Кими держался на удивление храбро. То и дело неплохо шутил, не брезговал перекинуться парой фраз с сидящими по обе стороны от него пилотами, да и в целом вёл себя достаточно опытно. Ферстаппен с охотой подхватывал его реплики, но после окончания общения с прессой в его голове штыком застряла одна мысль: каждый раз, когда он поворачивал голову в сторону Шарля, специально или просто желая на секунду поменять видимые объекты перед глазами, он всегда натыкался на ответный взгляд. Карие глаза Леклера встречались с его, и в них всегда горел один и тот же вопрос: «возьмём?» И Макс был бы последней сволочью, если бы не разделил надежды. Броня сбрасывалась на долю секунды, и льдисто-голубые глаза из раза в раз подтверждали: «возьмём». Поздним вечером он вышел из моторхоума только для небольшой разминки. Пробежка, ледяной душ, и вот, казалось бы, уже пора и отдыхать, но ноги против воли зашагали в сторону пит-лейна. Он и сам знал, что без этого не обойдётся: была у него отвратительная привычка перед гонкой ходить вдоль трассы туда-сюда, от бокса до первого поворота, если не дальше, будто выискивая недостатки, хоть единую трещинку в идеально уложенном асфальте, чтобы запомнить и найти возможность использовать её в свою пользу. Но трещинки никогда и нигде не находилась. Зато находилось кое-что другое. Шаги Шарля невозможно спутать ни с чем иным. Конечно, как же иначе, если он с картинга слышал их почти ежедневно, порой, в моменты чужой победы, даже во снах эта кошачья поступь не давала покоя. Леклер прошёл с ним и младшие формулы, и, наконец, оказался вместе с ним здесь, в королевских гонках. Неважно, сколько позиций их разделяли и кто стоял после очередного заезда выше — помнили они друг о друге всегда. Шарль, сколько бы ни желал окрестить свои чувства иначе, уже боялся, что в какой-то момент просто не увидит второй машины Red Bull в зеркале заднего вида или впереди себя. Макс имел противное свойство вылетать именно тогда, когда эти мысли терзали Леклера меньше всего, и каждый раз, когда гонка или квалификация продолжалась без его главного соперника, Шарль уже и не знал, для чего он здесь. Да, интересно сражаться с Льюисом, в этом году приходится биться с Расселом и Кими, но когда подле тебя один из самых агрессивных гонщиков за всю историю существования Формулы-1, волей-неволей ощущаешь невероятный трепет и стремление победить. —Как тебе удается сдерживать Макса, Шарль? —Не знаю. Я просто еду как обычно. —Ты единственный знаешь, как с ним танцевать. Разумеется, Леклер знает. От него всего-то требуется его обычный темп, расчёт на поворотах, невозмутимость, и, пожалуй, немножко больше радости от гонки, чем обычно — а всё остальное сделает сам Ферстаппен. Они долго стояли молча, оглядывая трассу по одной траектории. Если Макс ищет неровности там, где их быть не может, чтобы обернуть их в свою пользу, то Шарль просто делает то же самое, что и он, без какой-либо цели. Он не ставит под сомнение асфальт, потому что для него главное сомнение — его собственные навыки. Иные внешние факторы тут ни при чём. Леклер уже привык в любой ошибке искать несостыковки в своих расчётах, а Ферстаппен не признавал, что его руки могут дрогнуть, нога — раньше сползти с педали газа, а машина ни с того ни с сего заглохнуть. Шарль к такому привык. —Ты сегодня провалил дугу. Побоялся, что я не уступлю на выходе из апекса? Так бы ты забрал второй поул. — Заговорил Макс неожиданно. —Нет. Я был впереди до него и решил удержать контроль над входом: Ландо был очень близко. — Спокойно отозвался Шарль, оглядывая точеный профиль своего соперника. Они оба знали, что понимают каждое действие друг друга именно в том смысле, какой и вкладывали в него. Просто Макс слишком любит пытаться уколоть страхом, хоть и осознаёт всю бесплодность подобных попыток. — Завтра впереди тебя только Кими. —Знаю. — Губы Ферстаппена, несмотря на серьёзный ответ, всё же дрогнули в улыбке. —Спокойной ночи, Макс. —Ни пуха ни пера. — Макс, видимо, даже во сне предпочитал не совершать никаких ошибок, либо с ночи настраиваться на грядущую гонку. Он глубоко вздохнул, услышав удаляющиеся лёгкие шаги, и, кажется, к ним примешался тихий смешок. Но гонка с самого начала не задалась, сколько ни настраивайся на неё с вечера. Да, перенесли на пару часов из-за дождя и соображений безопасности, да, дождевые предупреждения маячили всю гонку, но сам он так и не появился... Но свой стратегический штаб Ферстаппен был готов проклясть. Все до единого использовали тактику одного пит-стопа, надеясь на дождь и промежуточные, и он в том числе. Лишь к середине гонки всё начало выравниваться, и, пожалуй, если бы его машину не развернуло, он бы даже заехал на подиум... Только вот какой ценой это было приобретено! Осталась половина круга, когда машина Шарля развернулась на триста шестьдесят. Он почти сумел вырулить, но задел передним колесом бордюр на крайне высокой скорости, и до конца ехал, как потом выяснилось, на трёх колёсах. Все дальнейшие повороты давались невероятно трудно; пытаясь хоть как-то стабилизировать проблемы с передними колёсами, он либо срезал, либо ехал по прямой там, где все остальные проезжали уверенным зигзагом. А ведь ещё вчера был поул. Идеальный круг на третьем секторе, который он отрабатывал на симуляторе сотни раз ранее — ничто не должно было помешать ему сегодня забрать подиум. В ушах громыхало сердце, когда он вылезал из болида. Едва не споткнулся, но всё же сумел удержаться на ногах, которые тут же использовал для быстрого ухода. Нет, разумеется, штраф заслуженный, но почему же именно сегодня? Почему, если ещё вчера, казалось, весь мир обещал ему победу? Конечно, в начале он откатился на двенадцатую позицию, но быстро нагнал, даже поиграл с Максом за третье место, но что в итоге? Ради чего было вчера занимать поул, если сегодня ничего не вышло? Трибуны ещё не угомонились, где-то вдалеке уже слышалось начало награждения, а Леклер не слышал ничего. Механики Ferrari пару раз хлопнули его по плечам, вроде бы. Он уже не помнил точно, да и не знал, кто именно и что делал. Перед глазами всё расплывалось, ноги едва держали, а грудь заполняла такая тоска и обида, что даже осознание справедливости штрафа и привычная логика отказывались подчиняться. Ещё вчера — идеал, чтобы сегодня разгрохать болид и получить штраф, который не дал ему и шанса. Кто-то звал его, кто-то пытался всучить бутылку воды, но всё, чего хотелось Шарлю — уйти подальше от кого бы то ни было. Он кое-как дошёл до бокса и устроился на дальней скамейке, уперев локти в колени и закрыв ладонями лицо. Красный комбинезон лип к спине от пота, а дыхание сбивалось из-за скручивающего чувства в груди, словно все его органы туго перетянули верёвкой сразу под рёбрами. Всё вчера говорило о победе. Хэмилтон, жавший ему руку с уважением, Кими, безмерно довольный нахождением рядом с ним на старте. Ещё вчера, кажется, каждый гонщик выразил радость за него, а сегодня он подвёл не только их, но и себя. Макса, который финишировал на одну позицию выше него. Обещание не нарушено, ведь они всё равно приехали вместе, и, возможно, его штраф даже чем-то помог Ферстаппену, но он хотел, чтобы это было иначе. Он хотел подиума в том же составе, что и на квалификации. Он хотел ощущения контроля и того, что его навыки наконец-то могут вовсю проявиться на нормальном болиде. В этом году это возможно... Было. Если бы он не врезался. Если бы его не занесло. Весь мир будто насмехался над ним, издевался над слишком смелыми надеждами. В его руках был отличный болид, способный бороться в первых рядах. У него было всё, все возможности, и он их не окупил. Да, он не был ответственен за занос, не мог с этим поделать ровным счётом ничего, но, может быть, поверни он руль на градус дальше, он бы вырулил. В сантиметрах от проклятого бордюра, но вырулил. Потом, немного сбросив скорость, можно было предотвратить занесение задней части, и поехать в прежнем темпе. Он бы даже не отстал, если бы не эта малейшая ошибка, стоившая всего. Отчаяние захлёстывало с головой, как и злоба на себя. Он не осуждал победителей и не был склонен к зависти, нет, никогда, и всегда ощетинивался только на себя, ведь кто, если не он, был за рулём? Какой-то другой Шарль, недостаточно ловкий, с более примитивным планом в голове? Нет, это был он, только он. —Шарль. — Голос над головой прозвучал очень тихо, хотя звали его явно не в первый раз. Леклеру пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы выпутаться из своих мыслей и среагировать на внешний фактор. Взгляд сфокусировался не сразу, тактильные ощущения тоже подвели, и он сначала даже не понял, что по его щеке стекла слеза. Он быстро вытер скулы ладонью и наконец разглядел над собой Макса. Ферстаппен стоял, скрестив руки на груди, и не отводил от него внимательного взгляда. Светло-голубые глаза, большую часть времени горевшие триумфом или лёгким раздражением, теперь смотрели терпеливо, но без лишней мягкости. Макс медленно подошёл к лавочке и присел на корточки, заглядывая в глаза Шарля, ещё влажные, но пока без новой слезной волны. Тяжёлая рука легла на колено Леклера, заставив его вздрогнуть, но, не увидев сопротивления, Ферстаппен тихо выдохнул и отвёл взгляд в пол, будто сортируя слова. Что вообще можно сказать своему сопернику? Но ведь враждуют они только на трассе, и, кажется, враждуют только друг с другом, не воспринимая никого иного ровней себе для подобного. Но вне болидов, без шлемов и надобности в обгоне, они вовсе не враги, но и не друзья. Человеку, имеющему столь хрупкий статус в твоей жизни, очень трудно что-либо сказать. Особенно трудно, если ты — Макс Ферстаппен, четырёхкратный чемпион, дышащий гонками, не привыкший увлекаться чем-то вне их сильнее. И особенно людьми. Особенно теми, кого он будет вынужден сразить в заезде, выгрызть зубами, если это понадобится для победы. Увлечён ли он Шарлем? Отличный вопрос, чтобы на него никогда не поступило вразумительного ответа. —Я вчера проехал идеальный круг. Ты видел? — Пробормотал Леклер, отводя взгляд в сторону. Он всерьёз опасался, что если Макс поднимет глаза, то прожжёт его ими насквозь. —Видел. — Поступил такой же тихий ответ. Ферстаппен не поднял головы, и Шарль видел только низко опущенный затылок, находящийся так близко к нему. —И вот на что он мне был нужен, если я сегодня не смог на подиум заехать? — Макс приподнял лицо и исподлобья взглянул в глаза Леклера, чтобы тут же опустить голову обратно, не вынеся гнева и горечи, плескавшихся в карих глубинах. Ферстаппен молчал. А что тут скажешь? «Всё нормально»? Наглая ложь — он и сам знал, что после проигрыша, когда ты ожидал победы, ничего «нормального» быть не может. «Бывает»? Но Шарль и так знает это. «Я понимаю»? Это же понимание он может получить от любого другого гонщика, его же он и получит позже от всей команды и друзей. Здесь нужно что-то другое, а что — неясно. И ещё туманнее всё становится, когда в голову прилетает гаечный ключ — осознание, кто они друг другу. Соперники, знающие тактики друг друга назубок. И характеры тоже. Тут любое слово имеет вес, ведь необдуманность сбросит их обоих с этого лезвия, по которому оба поднимаются в небо ещё с картинга. Макс медленно поднялся на ноги, распрямил плечи, прокрутил запястьем, краем глаза наблюдая за Леклером, опять опустившим голову на ладони. Будто на что-то решившись, Ферстаппен протянул руку и слегка оттолкнул ладони Шарля от лица. Он, не сопротивляясь, убрал их, а руки Макса уже очертили линию челюсти, легли на подбородок и сжали его двумя пальцами, поднимая голову к себе, чтобы встретиться глазами. Что-то неприятно кольнуло под ложечкой при виде всё той же злобы и обиды в карих омутах, но Ферстаппен сдержался и не отвёл взгляда. —Ты был лучшим не только вчера, но и сегодня. Ты же знаешь. — Твёрдо и спокойно заявил Макс, будто ставил перед фактом, а не пытался уговорить поверить в это. —Лучшим был Кими. И вчера, и сегодня. — Горько усмехнулся Шарль, ощущая, как хватка на его подбородке слегка ослабевает, но не исчезает полностью. — Да и это только моя вина, что я провалился. —Нет. Ты знаешь, что я не об этом. Ты сегодня тащил разбитую машину на трёх колёсах так, как другие не могут и целую. — Отчеканил Ферстаппен заметно охладевшим тоном. —А кто виноват в том, что она разбита? —Ты намеренно ищешь поводы себя закопать сейчас? Макс убрал руку с подбородка Леклера, не желая срывать злость на нём же. Ещё с картинга ему осточертела эта его привычка корить во всех бедах мира себя. И неважно, что машина могла быть неисправной, неважны погодные условия — в глазах Шарля всегда он делает недостаточно. Жёсткая самокритика — это его слабость и сила, вбитая в его голову ещё с детства. С ней не способны справиться никакие увещания о том, что в их спорте провалы из-за технических, независящих от пилотов обстоятельств — норма. Тишину в боксе после вопроса Ферстаппена нарушал лишь гул далёкой техники и крики публики. Леклер, сжавший губы в тончайшую полоску, отвёл взгляд в сторону. Он помолчал пару невыносимых секунд. —И всё же, виноват я. Я мог среагировать быстрее и, может быть, успел бы ещё нагнать кого-то. После вчерашнего поула я был слишком уверен в сегодняшней победе, и это тоже моя вина. — Шарль говорил спокойно, даже распрямив ссутуленные плечи. Он не хотел, чтобы Макс пытался оспорить это или доказать иное. Он достаточно слышал это и уже знал, что Льюис, ощущающий ответственность за напарника, обязательно усадит его напротив себя и прочитает длинную лекцию о вреде самокритики. От Ферстаппена он этого слышать не хотел. Да и хотел ли он вообще от него хоть что-то? —Как скажешь. — Внезапно ровным тоном ответил Макс. Что и говорить — Ферстаппен понимал. Знал отлично, каково это: ошибаться, и знал так же про внутреннего циника, что только и занят пилением нервов нездоровыми мыслишками о том, что где-то он мог быть быстрее, где-то — маневреннее, а где-то, раз уж на то пошло, можно было бы и поберечь машину. Отец всегда судил его строго, не делая никаких оглядок на техническую часть, не пытаясь найти для сына свидетелей в лице обстоятельств. Ошибся — и всё тут. Чемпионом, значит, не станешь. А титул победителя был едва ли не самым обязательным условием. Вот только Макс вырос и избавился от этих предрассудков, и всё равно забирал первые места. А Шарль с возрастом, наоборот, обзавёлся ими — и избавиться от этого ему оказалось гораздо труднее. Рука Ферстаппена легла на красную форму Леклера на уровне груди и сжала крепкой хваткой, подтягивая наверх. Шарль, удивлённый, поднялся со скамьи и уже вблизи ещё раз осмотрел лицо Макса. Трудно поверить, что с этим же человеком они гневно перекрикивались на картингах, будучи ещё детьми. И ещё труднее осознать, что этот же человек когда-то порекомендовал его в свою команду в Формуле-3, когда уходил оттуда. Наверное, это и стало моментом, когда они стали строго разделять соперничество на трассе и товарищество вне её. Слишком много можно было бы сказать, была бы смелость, возможность и достаточное количество бесстыдства, но как-то так всё складывалось, что в равной мере эти три вещи не стыковались. Может, так оно и надо? Макс притянул Шарля к себе, укладывая одну ладонь между лопаток и ощущая всё ещё заполошное сердцебиение, а второй надёжно обхватывая за плечи. Не хочешь переубеждений? Хорошо, многоуважаемый идеалист, будь по-твоему. Только уж этот жест соизволь принять. Леклер окаменел на целую вечность, если судить по его личным ощущениям. Крепкая хватка на спине казалась приглашением в совсем-совсем другой мир, тот, где рядом с ними третий — всегда лишний, и там уже не имеют значения недочёты или личные промахи. Шарль аккуратно обвил одной рукой пояс Ферстаппена, а второй вцепился в шею, будто удерживаясь на ногах. Плечи, смело распрямлённые в момент саморазрушающего монолога, снова расслабились и ушли вперёд, а лоб ткнулся куда-то в ключицу. До чего, всё-таки, хорошо, когда твой соперник — не клинический идиот, а всего лишь один из самых жёстких гонщиков за последние года. Леклер пропустил момент, когда к глазам снова подкатили слёзы, и поспешно сморгнул их. Ощутив влагу на своей форме, Макс лишь крепче сжал руки. Чужое ровное сердцебиение стало единственным звуком. Совсем как его собственное двадцать минут назад, но этот ритм нёс с собой не отчаяние, злобу и боль, а спокойствие и уверенность, будто он опёрся на скалу — твёрдую и острую саму по себе, но опёрся так, что она его даже не холодила своим гранитом, а охотно выполняла защитную функцию. Холодные ветра, несущие с собой горькие мысли и бесполезные сравнения, не могли пробиться через этот камень. И Шарль впервые за весь день дал себе выдохнуть, глубоко и размеренно. Его голова легла на плечо Ферстаппена, глаза снова налились влагой, и он сощурился, стремясь прогнать её. Зря — две солёные капельки опять упали на одежду Макса, но он, кажется, не возражал. Крепкие руки, привыкшие вцепляться в руль и творить с ним гениальное безумие, слегка ослабли на теле Леклера, будто вспомнив о их положении, но тут уже сам Шарль не дал ни единого шанса на отстранение, сцепив пальцы на шее Ферстаппена плотнее. Тактильные ощущения снова подводили, слёзы на щеках ощутились далеко не сразу, сокрытые за временным онемением тела от объятий. Леклер обнаружил себя полулежащим на плече Макса, уже заметно увлажнив его комбинезон. Если бы нужно было объяснить причину столь внезапного плача, Шарль бы наверняка растерялся и промолчал. Он же знает, что виновен в позднем финишировании сам, так и плакать из-за этого не стоит. Не приди в бокс Ферстаппен, Леклер бы уже давным-давно принял сочувствие от сокомандников, как-нибудь отцепился от Хэмилтона и ушёл к симуляторам, исправлять ошибки и недочёты. Но присутствие второй души, видимо, сделало его слишком сентиментальным. Шарль знал, что Макс поймёт его как никто другой. Он ведь тоже чемпион, которому не хватило в прошлом году два очка до титула, а в этом его постоянно что-то подводит. Он тоже хочет выигрывать и оправдывать свои ожидания. Леклер отстранился от объятий первым, и Ферстаппен спокойно его выпустил, удивительно тактично глядя куда-то поверх головы Шарля, пока он стирал слёзы рукавом. Повисшая тишина не казалась чем-то ужасным и неловким, и даже Макс мог бы поздравить себя с небольшой победой: никто из них не поскользнулся на лезвии, направленному к облакам, и они могут продолжать дальше идти по этому маршруту. Вместе. —Там тебя твои инженеры обыскались. Идём. — Спокойно сказал Ферстаппен, переведя взгляд на Шарля, вставшего с ним бок о бок. —В следующий раз? —Обязательно.