Дом там, где ты

Илья проснулся от того, что кто-то настойчиво рисовал пальцем узоры у него на спине. Сквозь дрёму он сначала подумал, что это ему снится — тёплая ладонь, медленные круги между лопаток, лёгкое дыхание совсем рядом. Но потом почувствовал знакомый запах шампуня и понял: не снится. — Ты не спишь, — пробормотал Илья в подушку голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Сплю, — шепнул Даня ему прямо в затылок. — Я сплю и рисую круги на твоей спине. Это нормально. Илья фыркнул, но глаза открывать не стал — было слишком хорошо. Под тяжёлым одеялом царил свой микроклимат: тепло, уютно, ни грамма желания вылезать в холодную комнату. Даня лежал сзади, одной рукой обнимая Илью за талию, второй — той самой — продолжая своё бессознательное рисование. — Который час? — еле слышно спросил Илья. — Ранний. — Это сколько? — Очень ранний. Спи. Илья всё-таки приоткрыл один глаз. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался молочно-белый свет — снежное утро, когда не понять, то ли семь утра, то ли уже одиннадцать. — Дань, ты чего не спишь? — А я спал. Проснулся и смотрю. — На что? Даня чуть помолчал. Илья чувствовал, как тот улыбается — без звука, просто щекой прижимаясь к его плечу. — На тебя. Ты во сне морщишь нос. — Не морщу. — Морщишь. И сопишь смешно. Илья резко перевернулся — теперь лицом к Дане. Тот и правда выглядел так, будто уже час лежал без сна: волосы растрепаны, глаза ясные, на губах та самая утренняя полуулыбка, от которой у Ильи всегда что-то щёлкало внутри. — Я не соплю, — сказал Илья с максимальным достоинством, на которое был способен в пять минут десятого утра с торчащими во все стороны волосами. — Сопел-сопел, — Даня потянулся и пальцем провёл по переносице Ильи. Илья беззлобно стукнул его подушкой. Даня перехватил подушку на лету, выдернул из рук и тут же накрыл ею Илью, нависая сверху. — Атака, — объявил он откуда-то под перьевое облако. — Сдавайся. — Ни за что, — прошептал Илья, но уже сдался, вылезая из под подушки— потому что Даня оказался совсем близко, потому что от его дыхания щекотало губы, потому что сквозь ткань подушки и утренний полумрак они смотрели друг на друга, и это было глупо и смешно и совершенно невозможно серьёзно. Даня отбросил подушку в сторону. Теперь ничто не мешало. — Доброе утро, — сказал он тихо. — Доброе, — ответил Илья. И поцеловал его первым — что случалось редко, потому что обычно Даня опережал. Но сейчас, в этом серо-белом утре, когда весь мир за окном завалило снегом, а в комнате было так тепло, что хотелось остаться здесь навсегда, Илья вдруг понял: можно не ждать. Можно просто взять и поцеловать человека, который смотрит на тебя так, будто ты — лучшее, что случилось с ним за долгое время. Даня ответил сразу — мягко, чуть заспанно, но так, будто делал это всю жизнь. Его пальцы зарылись в Ильины волосы на затылке, и это было бережно до дрожи. — М-м-м, — выдохнул Илья в паузе. — Ты не чистил зубы. — А ты проверял? Они рассмеялись — одновременно, громко, по-дурацки, уткнувшись лбами. Смех получился каким-то детским, искренним, беззащитным. Илья чувствовал, как Даня смеётся всем телом — вибрацией передаётся ему, и от этого хочется смеяться ещё больше. — Ты ненормальный, — сказал Илья, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Твой ненормальный, — парировал Даня. — Так что сиди и не жалуйся. Потом была попытка встать, которая провалилась — потому что Даня не отпустил, прижал к себе крепче и прошептал на ухо: — Не надо никуда. Давай просто полежим. Илья хотел сказать что-то про дела, про завтрак, про то, что стрим сам себя за запустит — но вместо этого просто кивнул и зарылся носом в Данину шею. Они лежали так, пока солнечный свет не перестал быть молочным и не стал золотым. За окном дети лепили снеговика — Илья слышал их визг через приоткрытие окна. Где-то на кухне заурчал холодильник. Даня время от времени целовал его в макушку — машинально, неосознанно, просто потому что рука сама тянулась. — Дань, — позвал Илья, когда молчание стало совсем густым. — М? — Ты будешь меня кормить? — А ты будешь меня целовать? — Шантажист. — Работает же. Илья поднял голову, посмотрел в хитрые, смеющиеся глаза — и сдался. Поцеловал. Потом ещё раз. И ещё — коротко, в кончик носа, в щеку, в уголок губ. — Идёт, — сказал он. — Завтрак в обмен на... это. — Сделка, — кивнул Даня серьёзно. Он вылез из-под одеяла первым — растрёпанный, в старой футболке, которая задралась на животе. Илья проводил его взглядом и подумал: как же так вышло, что самый обычный человек стал для него целым миром. Даня обернулся в дверях. — Ты идёшь? — Иду. — Илюш? — М? Даня улыбнулся — светло, открыто, по-утреннему. — Я тебя люблю. Снег за окном всё падал. Илья сел на кровати, свесив ноги, и ответил так же просто: — Я тебя тоже. Дурак. — Твой дурак, — повторил Даня. — Помнишь? Илья помнил. И это было лучшее, что он помнил за последние годы.