Боль взаймы

      Когда они вернулись из аэропорта, дома было непривычно тихо. Акира принесла в этот дом ту жизнь, которой ему не хватало — идущую, бегущую, любопытную, яркую. Она спокойная девочка, взрослая не по годам, но всё-таки это ребёнок, который вечно чем-то интересуется, смотрит мультики, а по ночам ворочается так, что одеяло оказывается на полу. Но сейчас запасное одеяло уже в шкафу, а на кровать постелено свежее бельё, пахнущее кондиционером.       В доме словно начала течь жизнь на то краткое время, пока здесь жила Акира. Об этом думал Син, развешивая на сушилку простыни и наволочки, пока Эйджи вышел за продуктами. Он и не осознавал, в какой анабиоз они погружались все эти семь лет, пока эта малышка не встряхнула их обоих. Эта мысль и заставила его вспылить недавно на Эйджи, и Син всё ещё краснел сам с собой, стыдясь этой вспышки. С другой стороны — накопилось. Он столько лет не мог понять, что пора прямо сказать — Эш умер. Как будто сам в это до конца не верил. Словно компьютер с чужими заметками — осколки личности, и пока в компьютере всё ещё есть что-то неизведанное, Эш не умрёт до конца. Будет вести этот цифровой диалог.       Злило. И то, что Эйджи всё никак не может отпустить и до сих пор ищет его лицо в лицах прохожих. И собственное малодушие. А потому что как такое скажешь? Как набраться сил и ранить самого дорогого человека? Вправлять конечности неприятно и больно, Син это и сам знал не понаслышке. А уж вправлять мозги — тем более. Тут он тоже знал по себе.       Син сел на диван и повернул голову к окну. Не хотелось смотреть на дом. Было неприятное ощущение, что каждое движение поднимет столб пыли, хотя он сам же вчера, казалось бы, протёр все полки и другие поверхности. Без Акиры тянуло в трясину старого быта. По полу зацокали собачьи когти — Бадди, напившись воды, вернулся из кухни, и положил мокрую морду Сину на коленку. Вместо того, чтобы поворчать на пса за мокрые штаны, Син только потрепал его между ушами. А взгляд его проскользил сквозь дома за горизонт.       Вина сгрызала за то, что он до сих пор не поднимал… Эту тему. Что молча наблюдал за тем, как Эйджи затихает и всё чаще молчит. Чаще замирает и вместо видоискателя смотрит вникуда. Син только сейчас осознал — это жутко. Эйджи — словно нарисованная в чьём-то дневнике картинка: статичная, полупрозрачная, отпечаток прошедшего времени, отражённый в чужих глазах. В ярко-зелёных, каких нет ни у кого в их окружении.       Но ещё сильнее вина грызла за то, что, кажется, Син не мог быть тем, кто способен сделать Эйджи счастливым. Он старается, видит бог, старается. Но, по-видимому, невысказанные слова со временем превращали их жизнь в красивую мирную ложь. А ложь ещё никогда никому не делала хорошо. Даже красивая.       Жалел ли Син, что они не рассказали тогда Лао о Шортере?       Жалел, ещё как.       Возможно, ничего бы этого не было. Не случилось бы неуместной вендетты, Эш остался бы жив. Возможно, опоздал бы на самолёт, но улетел бы в Японию следующим же рейсом. И не увидел бы никто из ньюйоркцев этих двоих больше никогда.       Думал ли Син, что зато Эйджи теперь рядом с ним?       Конечно, думал.       Эгоистично ли это было?       Естественно.       Одёргивал ли он себя?       Первые года три.       Но, в самом деле, много ли эгоизма в желании жить дальше? Так ли эгоистично хотеть свободы? Много ли эгоизма в том, чтобы иметь желание подарить близкому человеку счастье любой ценой?       Эгоизма много только в том, чтобы делать это, не спросив.       Да, Эш был ярким огнём, сгоревшим быстро, но оставившим свой след на каждом, кого задел. Но и Эйджи всегда был огоньком. Одним среди всех. Спокойным, тёплым, уютным. Все так же сжились с ним и так же не хотели отпускать. Так же хотели заполучить себе частичку той чистоты, что он привёз в своей душе из далёкой страны. И умудрялись не запачкать, прикасаясь.       У Сина в сердце заскребло, а из лёгких выжало весь воздух.       Правда, он такой же? Из тех, кто хочет от Эша и Эйджи что-то для себя самого?       Син сдавил переносицу пальцами и тяжело вздохнул. Нет, так нельзя.       — Боже, ты так вздыхаешь, что сейчас Бадди в другую комнату сдуешь.       Син даже вздрогнул.       — Не слышал, как ты вошёл.       В дверях стоял мягко улыбающийся Эйджи. В руках у него был бумажный пакет из ближайшего супермаркета, который он понёс на кухню. Пёс, оказывается, уже крутился у Эйджи под ногами.       — Что такое? Уже соскучился по Акире-чан? — в слышащемся из кухни голосе всё ещё звучала улыбка.       Син усмехнулся под нос.       — Ну, не без этого. С ней тут поживей было. Тебе помочь?       Эйджи ещё с полминуты пошуршал пакетом и вернулся в комнату.       — Да там нечего и раскладывать было, — произнёс он, опускаясь на диван рядом, со стороны окна.       И снова повисла тишина. Сухая, пустая и гулкая. Даже пёс затих. Ещё немного, и будет слышно, как пылинки звенят от света в воздухе.       — Я… Прости, пожалуйста, — заговорил Син, не выдержав и сжимая в кулаки лежащие на диване ладони. — Я вспылил пару дней назад, это было резковато. Я не беру своих слов назад. Но мне жаль, что они прозвучали вот так.       Он нашёл силы сказать это, но не нашёл сил посмотреть на Эйджи.       — Да ничего, это…       — …Ты, слушай, — тут же прервал его Син. — …если не хочешь об этом говорить сейчас — не надо. Я просто подумал, что стоит сказать. Хотя, я всё равно хотел бы что-то от тебя услышать.       Эгоистично чего-то хотеть в этом разговоре или нет — Син не мог позволить этой тишине остаться у них в гостях.       — Да нет, нам действительно надо поговорить, — Эйджи чуть слышно вздохнул. — При Акире-чан сложно было что-то обсудить, а без слов это всё неправильно. Нет такого, что все всё сразу поняли.       Эйджи всё ещё был тем, кто чувствует других как никто. Им определённо не хватило той пары фраз, которой они обменялись до прихода девочки. И он понимал, что Син точно не отпустит эту ситуацию, пока не проговорит всё это вслух. Чем Син вообще его заслуживал?       — Кхм, да, — Син помедлил. Слова не складывались в предложения, предложения — в осмысленный текст. Но меньшее, что он мог сделать — попытаться. — В общем, я ценю твою — нашу — память, без неё ничего бы здесь не было. Но я считаю, что памяти стоит остаться памятью. Её нельзя потрогать, ей уже ничем не помочь. Только беречь, пока несёшь с собой. И мне очень хочется нести её с тобой рядом и видеть, как ты улыбаешься. Наверное, так.       Эйджи помолчал. А потом Син вдруг ощутил, как на его сжатый кулак опускается тёплая мягкая ладонь. Его прошибло дрожью с головы до ног, он даже голову не смог поднять — так на руку Эйджи и уставился, словно она чужая. Воздух в лёгких вдруг стал горячим. Да быть такого не может, бред. Эйджи никогда к нему не прикасался подобным образом.       — Ты прав, — тихо заговорил Эйджи, пока Син так и смотрел на его пальцы поверх своих. — Я правда завяз в воспоминаниях и никак не мог их отпустить. Только сейчас, когда мы доделали выставку, когда я увидел его, я могу это сказать. Эша правда больше нет, и я давно должен был это понять.       Син поднял на него глаза. Эйджи смотрел в окно. Выражения его лица видно не было. А ещё он всё ещё не убирал руку. Син так сжал кулак, что начало сводить пальцы. Но тепло от чужой ладони всё ещё медленно пульсировало на коже.       — Я ужасно скучаю. Это правда. Бывали же моменты, когда всё было хорошо. Когда он… Когда Эш просто улыбался. Не было дороже моментов, чем те, когда он прекращал быть боссом мафии и становился пацаном. Ему же было семнадцать, я только сейчас, когда время течёт так медленно, понимаю, как это мало… Представляешь, кто-то школу заканчивает, первый раз пиво пробует, первый раз девушке в любви признаётся, а Эш… Эш. — через фразу голос Эйджи становился сдавленным, но он собирался и начинал говорить свободнее. Его как прорвало. — Он рыбу умел ловить, знаешь? А ещё не особо любил местный стрит-фуд, но почему-то очень уважал салат с авокадо. А вот натто просто ненавидел, — Эйджи тихо посмеялся. — Считал, что японская еда отвратно пахнет. А ещё, представь себе, он ужасно боялся хэллоуинских тыкв! Непоколебимый Эш Линкс, готовый пустить пулю в лоб в упор, чуть не разрыдался, когда мы с парнями устроили вечеринку и сделали несколько таких. Я очень хотел его позлить. — Эйджи снова смеялся, но в этом смехе звучала едкая горечь. Он шмыгнул носом и утёр глаза свободной рукой, всё ещё не показывая лица. — На самом деле, не позлить, скорее пошутить. Потому что я как-то чувствовал, что он не будет злиться. И в итоге мы вместе посмеёмся.       И Эйджи рассказывал. Про то, как ему никогда не доставалось, когда он Эша будил. Про то, как Эш мог придирчиво разглядывать белые рубашки в шкафу, тогда как на взгляд Эйджи они были абсолютно одинаковыми. Про то, как он чуть не выронил фотоаппарат, когда попросил «глянуть», и тут же пихнул его Эйджи обратно в руки. Про то, как Эш упал с подкосившегося стула, меняя лампочку, разбил её, и они вместе собирали осколки скотчем, но всё равно потом находили их в своих носках. Как по тяжести раздражённого вздоха из-за двери можно было определить, мыло в ванной кончилось или туалетная бумага.       Сколько всего у них было? Как они умудрялись урвать эти моменты простой жизни и счастья во время чёртовой войны? И этот пацан, казавшийся Сину тогда ужасно взрослым и крутым, был… Обычным. Просто парнем. У которого были страхи, надежды, боль, слёзы, которые он мог доверить только одному человеку. Босс, ввязавшийся в международный скандал, составлявший десятки страниц фармакологических выкладок, мог лечь на чужие колени и забыться сном, устав плакать.       Син словно отнимал чужую жизнь. Чужой дом, чужое место, чужие чувства. Эш заслуживал быть здесь куда больше него. Эш нужен здесь куда больше него. Эш должен трепать по ушам собаку, вытирать пыль, вешать на сушилку простыни и сидеть рядом с Эйджи. Эш. Не Син.       Он бы ушёл, но не давала мягкая ладонь, на касание которой он не мог и надеяться ещё вчера. Он даже не помнил, когда это произошло. Когда Эйджи стал так важен, когда захотелось вырвать его из этого плена, отнять у привидения, хозяйничающего в этом доме. Син прекрасно понимал, что это не то, на что он окажется способен. И не способен до сих пор. И не на что ему надеяться — он может лишь оставаться поблизости и помогать всем, чем может. Но эта ладонь давала надежду на то, что он не прав, разве нет?       — И да, только ненависть к Лао заставляла меня двигаться хоть куда-то, — тихо продолжил Эйджи бесцветным голосом. — Я в любом случае никогда ничего бы ему не сделал, но это был мой единственный катализатор. Но вообще, по-хорошему, единственная нить, тянущаяся на семь лет назад. Уже все сдвинулись с места, а я всё за неё цепляюсь. А она и тянуть-то не перестанет. Потому что это спор, который уже никогда не разрешится. Ответа не будет, как и какого-либо результата. Ничего не вернуть, и никакие слова ничего не исправили бы. Я никогда не узнаю, что было бы, если бы я пошёл сам, а не свалил этот груз на тебя. Не узнаю, что было бы, не выдумай я это письмо.       Думает ли Эйджи об Эше, сделав такой жест? Заметил ли, погрузившись в воспоминания? К стыду, большую часть мыслей теперь занимали их соприкасающиеся руки.       Потому что да, Эйджи был рядом с Сином. Доверял ему. Жил с ним, буквально. Чаще, чем друзьям полагается друг у друга жить. Но оставался недостижимым, далёким человеком, полупрозрачным, как тень из прошлого. А сейчас вдруг оказался в настоящем живым и осязаемым.       Эйджи вдруг посмотрел на него. На его губах — слабая улыбка, в глазах — подсыхающие слёзы. И Сина пронзило — это ему. Ему лично. Не Эшу. Ему, Сину. А Эйджи — он здесь и сейчас.       И Син, взрослый лоб, едва шевеля дрожащей рукой, медленно разомкнул кулак, повернул ладонь к ладони и попытался переплести их пальцы. Каждую секунду он был уверен, что вот сейчас Эйджи всё поймёт и осознает, что вот сейчас отдёрнет руку и скажет, что всё это ошибка. Что Эш, когда они любили друг друга, запутал его, юного и наивного, приучив к привычности физического контакта для американцев, и Эйджи сейчас кажется, что он не делает ничего особенного.       Так было тихо, что было слышно, как шуршит сухая кожа, когда их ладони соприкасаются. А Эйджи всё молчал и ничего не делал.       Син думал, что было бы куда легче, если бы его сейчас ударили, прикрикнули на него, да хлопнули дверью, в конце концов. Это было бы больно, зато быстро и понятно. Но Эйджи так никогда бы не сделал, и в этом был весь он. Эйджи молчал.       Его пальцы, переплетённые с пальцами Сина, мягко коснулись тыльной стороны ладони. Подушечка большого пальца осторожно погладила его костяшку.       — Прости.       Ну конечно, это ошибка.       Син попытался разомкнуть их руки.       Эйджи не позволил.       — Я не об этом, — он покачал головой. — Я уже извинялся, но извинюсь ещё раз. Прости, что увязнув в том, чего не вернуть, я игнорировал тебя. Мне очень жаль, что ты тратил силы и время на человека, который ради собственной ненависти готов был так с тобой поступать.       — Это не..!       — Это правда, — тон Эйджи не требовал возражений. — Я говорил, я знал о письме. Я знал, как тебе больно. Я видел, какую ношу ты тащишь на своих плечах. Я… Видел, как ты на меня смотришь. И всё равно выбирал себя и свою боль, свою возможность ухватиться за прошлое. Ты не заслуживаешь и никогда не заслуживал такого. Ты всегда рисковал, всегда чем-то жертвовал, не требуя ничего взамен. Мне жаль, что весь накопившийся в душе яд выплеснулся вот так вот в том разговоре, и тебе пришлось это испытывать.       С одной стороны, Эйджи нёс какую-то чушь. Он опять выставлял себя каким-то злодеем, врагом и негодяем. Но воздух вдруг стал таким лёгким, что можно было вдохнуть в два раза больше. Син смотрел на Эйджи неотрывно, не в силах возразить, потому что всклокотавшую на секунду злость в момент заменила надежда, прошедшаяся по хребту мелкой дрожью.       — Прости меня, пожалуйста.       Ему правда так нужны были эти извинения?       Син подумал, что он всё-таки ужасный эгоист. Но боли больше не было. Он будто выдохнул всё, что было внутри.       Эйджи опустил голову и уткнулся в его плечо. И через бесконечное мгновение его плечи едва заметно мелко затряслись. Он не издавал ни звука, но Син чувствовал горячие капли на футболке. Он расцепил их руки только для того, чтобы осторожно обнять. Син зарылся носом в волосы у Эйджи на макушке и бережно прижал его к себе. Эйджи молча ронял слёзы на его футболку.       А Сина прошивало — он впервые это видит. Впервые Эйджи открывается, разрешает к себе подойти. Касание ощущается живым. Он впервые доверяет себя на самом деле. После прошлой попытки обсудить он только миролюбиво улыбнулся, но Син не прочувствовал это как завершение. И потому они были здесь. В моменте Сину показалось, что такого мог не видеть даже Эш. Потому что Эйджи старался быть сильным. Старался проглатывать его эмоции и боль вместо него. У него попросту не было времени на такое. А сейчас — есть. И он готов доверить себя, слабого и уязвимого, ему.       Они осознали течение времени только когда Бадди погремел миской на кухне. Син, испугавшись, разомкнул объятия. Эйджи гнусаво засмеялся, утирая опухшие глаза.       — Забыли ребёнка.       Он поднялся было с дивана, но Син подскочил тоже.       — Я… Момент, подожди. Я сейчас. Я сам. — затараторил он.       Но отчего-то всё ещё стоял рядом. Пёс снова погремел миской, вылизывая её дно. Син выдохнул и снова порывисто прижал Эйджи к себе, зарываясь пальцами в его волосы.       — Помни, пожалуйста, что ты ни в чём не виноват. Ты так же, как и любой из нас, заслуживал прожить эту боль по-своему. Я всё ещё не знаю, должен ли быть рядом с тобой, но… Я тебя никогда не оставлю. Позволь мне.       Эйджи обхватил его спину руками в ответ, сжимая пальцами футболку. И другой ответ был уже не нужен. Син понял, что ему впервые в этом разговоре не захотелось упомянуть Эша. Было важно только то, что здесь и сейчас. Беспокойный дух словно стал смирным и опустился там, где ему в памяти было уготовано собственное место. Он отпустил чужие руки и позволил взяться за них. И Син не планировал упускать этот шанс. На третий звук миски из кухни пса всё-таки пришлось пожалеть. Когда Син, подогревший Бадди кашу, вернулся в комнату со стаканом воды для Эйджи, тот оказался задремавшим на диване. Немудрено, после таких-то потрясений. Син улыбнулся себе под нос. Возможно, это был и не такой долгий разговор, но вымотал он точно похлеще всех их перебежек по Нью-Йорку в своё время. На лице Эйджи застыло усталое умиротворение, и Син искренне надеялся, что сон поможет ему постепенно уложить в голове всё, что до сих пор маялось неприкаянным. Оставив стакан на журнальном столике возле дивана, Син сходил за пледом. Укрыв уснувшего Эйджи, он посмотрел в окно, в спокойное сумеречное небо. — И ты прости, Эш. Но так уж всё устроено. Пора идти. И мы пошли. Спасибо. И он вышел из комнаты, тихо затворив за собой дверь.