Brouillard d'amour.

      Аластор устало развалился на мягком диване. Свет был приглушён, лишь от огня в камине можно было что-то различить. За прикрытыми шторами виднелось адское солнце, неторопливо спускающиеся за горизонт. Его глаза были полуприкрыты, волосы чуть растрёпаны. В левой руке был почти полный бокал бордового вина, который он слегка покачивал. К нему он так и не притронулся.       Люцифер стоял в проёме, смотря на него со спины. Он хотел подойти. Сесть рядом, приобнять, чмокнуть в нос, прошептать что-то, что заставит его улыбнуться. Пусть он и так не убирает с лица улыбку. По крайней мере сейчас.       Они были в отношениях первый год. Всё было прекрасно первые месяца. Аластор перебрался жить в его дворец, спал с ним в одной кровати, даже был не против тактильности и нежности. Они часто держались за руки, лежали в обнимку, гладили друг друга. Люцифер позволил ему убивать любых, кого он захочет, ведь знал, что просто так он не убивает, разрешил ему вмешиваться в королевские дела. Что уж там, Аластор подоткнул его к возвращению титула короля, вытащил его из дыры "депрессия", помог отпустить жену, с которой он пал и с которой они создали это место. Аластор стал чем-то большим и более важным, чем Лилит. Потому что с ней у них не было любви. Они нашли в друг друге спасение. Но не счастье. Аластор терпел его глупость, немного детское поведение, вспыльчивость. Они почти не разлучались, ходили чуть ли не под ручку. Аластор даже позволял себе убирать улыбку, иногда даже вообще не ходить с ней целый день, улыбаясь только тогда, когда действительно это было искренне. Конфетно-букетный период, так сказать.       Но он ведь далеко не единственный.       В какой-то момент Алатсор отдалился. Стал пропадать в работе, больше проводить времени с другими, нежели с возлюбленным. Любая ласка вызывала у него отторжение, неприязнь. Всё меньше поцелуев стало с его стороны. Люцифер не придал этому должного значения. Такое часто бывает в отношениях. Пройдёт. Только вот это длится уже шестой месяц. Полгода они ведут себя, как обычные сожители, а не души, которые друг другом живут. Теперь Аластор приходил домой лишь для того, чтобы поспать. И то теперь они в основном спали по отдельности. А если и вместе, то олень отворачивался спиной и ложился на самый край. Любое касание вызывало злость, любая попытка разговора — раздражение и слова "да что тут обсуждать". Возможно, они и не партнёры уже вовсе, только вот Люцифера об этом не проинформировали.       Он терпел. Терпел вспышки агрессии. Терпел игнорирование. Терпел нервные срывы. Терпел слова от "ты раздражаешь" до "лучше бы тебя не было". Терпел то, что его любимый человек стал совсем чужим.       Было больно. Они от врагов так быстро поднялись до уровня любовников и так же стремительно опустились на самое дно, которое было даже хуже, чем вражда. Каждое слово, каждое оскорбление, каждый косой взгляд — это было таким чужим. Словно они и не дышали друг другом не так давно.       С Аластором что-то было не так. Определённо. Не может человек просто так разлюбить без ведомых причин. Только если он любил изначально. А, может, это была всегда игра, а не настоящие чувства?

Что с тобой, мой свет?

Только ты скажи.

Тебя со всем приму,

Лишь мне всё покажи.

      Ему надоело терпеть это. Надоело ждать чуда. Стоит уже просто поставить точку. Или запятую. А, может, всё же пробел?       Люцифер тихо, аккуратно, как к спящему зверю, подошёл к дивану. Остановился в шаге.       — Ал? — осторожно позвал он, с болью видя, как сжимается чужая рука, а челюсть напрягается. — может... Поговорим? — Аластор несколько секунд так и сидел, а после кинул на него усталый взгляд.       — опять? — прохрипел он, ставя бокал на журнальный стол с тихим стуком. — мы всё уже обсудили сотни тысяч раз. Или ты снова хочешь ныть о том, что я редко бываю дома?       Почему он это говорит? Разве плохо, что он переживает, скучает? Почему он ведёт себя так, будто они чужие? Почему это так больно?       Люцифер сглотнул ком в горле. Нет, не ком. Это был ошейник, который сдавливал шею до хруста костей, до лопанья сосудов. Это был ошейник с крово-красной гравировкой, написанной превосходным почерком Аластора. «Любовь».       — солнце. — Люцифер сделал неуверенный, почти опасливый шаг ближе. Положил дрожащие руки на напряжённые плечи. Аластор молчал. Не отвечал. Не смотрел. Даже не реагировал. — я люблю тебя. Ты очень важен мне. Ты ведь знаешь, что я ради тебя готов хоть сто раз пасть. Я готов провести с тобой всю свою вечность. Разделить с тобой жизнь. Но я не могу продолжать держать тебя, если ты сам этого не хочешь.       — прекрати. — Аластор сильнее сжался, жилка на шее дёрнулась. Его дыхание на секунду замерло. — перестать. Не называй меня так. Ты знаешь, что я ненавижу эту сентиментальность. — он встал, заставив его убрать руки, всё ещё стоя к нему спиной. — зачем ты это говоришь? Хочешь, чтобы я чувствовал себя виноватым?       — нет, вовсе нет! Прости. Прости, я не... — Люцифер опустил взгляд, сжимаясь под этим ледяным, безразличным тоном. — я всего лишь хочу всего наилучшего для тебя...       — ты всегда так делаешь. — его голос чуть повысился. Он развернулся, его глаза горели. Не гневом. Чем-то более глубоким. — всегда извиняешься даже за то, что просто существуешь рядом со мной. Оберегаешь. Терпишь. Жалеешь. — он вдруг сделал несколько медленных шагов, обходя диван, но всё ещё оставаясь на расстоянии. Взгляд всё ещё был колючим. Не гневным. Усталым. — я не хочу твоего лучшего. Я вообще никогда не просил этого. — он встал напротив в паре шагов от него. Повисла пауза. Напряжённая. Давящая. — просто перестань притворяться святым.       — я и правда слишком надоедаю со своим стремлением быть хорошим партнёром? — Люцифер поджал губы. Внутри что-то дрогнуло.       — хорошим партнёром? — Аластор криво усмехнулся, его пальцы сжались. — ты постоянно лезешь со своими разговорами о чувствах, ждёшь от меня хоть слова ласкового, а потом удивляешься, почему я раздражаюсь! — он отвернулся, устремляя взгляд на луну, что просвечивала сквозь плотную ткань штор. Затем одёрнул их. — я не говорил, чтобы ты был идеальным. Чтобы ты угождал мне во всём. — его голос дрогнул, понизился до шёпота. — просто хватит давить меня своей любовью.       — Ал... — он не нашёл, что сказать. Почему он раньше не говорил о том, что это его так угнетает? Почему только сейчас признаётся?       Аластор не повернулся, услышав его зов. Он всё также стоял рядом с окном спиной к нему. Лишь его красный силуэт растворялся в алых отблесках адских красок за окном.       Тишина.       Лишь тихий гул радио. Джаз — его любимый жанр. Люцифер запомнил это ещё до их отношений. Эта была мелодия, под которую они часто танцевали вместе. Только раньше эта мелодия была наполнена чувствами, их моментами, воспоминаниями, словами о любви без слов. А сейчас это была музыка. Музыка без эмоций.       — не надо на меня так смотреть. — наконец, глубоко вздохнул он, прерывая безмолвие. Его голос не был резким теперь. Его голос был тихим, почти усталым — как у того, кто перестал понимать сам себя.       — извини меня. — прошептал Люцифер, отводя взгляд. — я не хотел тебя душить. Я, понимаешь, просто не знаю, как себя вести, как с тобой обращаться. Ты ведь такая особа, что даже я теряюсь. Но ты правда мне дорог. Я правда тебя люблю. Но, только скажи, и я уйду. Если ты этого захочешь.       Аластор замер. Его дыхание прервалось на мгновение.       Он не ожидал, что он это скажет. Что уйдёт.       Без криков. Без сцен. Без скандалов.       Тишина вновь тяжестью легла на них.       Потом Аластор медленно повернул голову к нему. Впервые за вечер или, может, даже за эти месяца посмотрел на него. Посмотрел по-настоящему. В глаза, в лицо. Словно видел его впервые.       — зачем ты так говоришь? — его челюсть сжалась. Голос был хриплым, но не злым, скорее... Растерянным.       — затем, что я не хочу держать тебя силой. Ты личность, способная самостоятельно принимать решения. И это будет твоим правом, mon amour. — Люцифер сделал аккуратный шаг ближе. Как к маленькому испуганному зверьку, который забился в угол. — что бы ты не сказал — я сделаю всё. Если это будет то, что ты хочешь. Если это будет тем, что лучше для тебя.       Аластор сглотнул. Его пальцы дрогнули, будто он хотел прикоснуться к нему, удержать, но они застыли в воздухе.       Он не кричал. Не говорил.       Просто стоял, словно олень, — как иронично, — перед фарами. Ослеплённый, парализованный. Напуганный.       Mon amour.       Так мягко. Ласково. Но так больно.       Его уши прижались к голове. Резкий жест защиты.       — не надо. — прошептал он хрипло. — не называй меня так. Не говори так.       — если ты правда больше ничего не чувствуешь ко мне, если твоё сердце остыло или даже не нагревалось — скажи. Я приму. Не обижусь.       Аластор сжал кулаки. Дыхание стало тяжелее — не от гнева. От чего-то другого. Чего-то, что было зарыто слоями холода и безразличия.       Он не знал ответ.       И это пугало больше всего.       — я не знаю. — вырвалось у него наконец. Голос дрогнул. Едва заметно, но это было.       Он опустил взгляд в пол.       — я просто перестал понимать... Что вообще я чувствую.       Пауза, повисшая в воздухе, была густая, как адская смола.       — …иди ко мне. — прошептал Люцифер, разведя руки в стороны в приглашающем жесте.       Аластор колебался. Время замерло — секунды тянулись, как резина.       Его глаза блуждали по его лицу. Искали хоть каплю чего-то. Ложь. Сарказм. Злость. Но он нашёл лишь тихую боль и открытость.       И тогда он сделал маленький, очень медленный шаг вперёд.       Ещё один.       И вдруг — резко, почти грубо — бросился в открытые руки. Обхватил его с такой силой, словно хотел раздавить. Или боялся потерять.       Люцифер тут же принял его в объятья, прижимая к себе с не меньшим усилием. Он уткнулся лицом в его волосы, вдыхая лесной, немного диковатый запах. Такой родной. Забытый. Одна рука держала его за пояс, другая скользила по спине в дрожащих поглаживаниях.

Прости меня, я жив,

Пусть всех своих я ран

Так и не обнажил,

Сказав: "это обман".

      Аластор дрожал — едва заметно, как лист на ветру. Он не плакал. Никогда бы не позволил себе такой слабости.       Но дыхание сбилось.       Горячее. Неровное. Оно смешивалось с тишиной комнаты и тихим, уже не имеющим значения потрескиванием камина.       Он уткнулся лицом в его шею. Ничего не говорил. Просто держался за него, как тонущий цепляется за спасающую руку. Его пальцы крепко впились в его одежду.       — прости меня, Люцифер. — прошептал он куда-то в изгиб плеча. — ты меня так любишь. А я веду себя, как последний эгоист.       Люцифер замер. Его золотые, как два солнца, глаза — нежные, наполненные болью, — стали поблескивать от слёз. Он сжал Аластора в объятиях так крепко, что дыхание перехватывало.       — тише, тише... — дрожащим голосом прошептал он. Его пальцы осторожно поднялись, коснулись волос, начали ласково их гладить.       Он поцеловал его в макушку. Медленно. С тревогой. Словно он был хрупким стеклом.       — я очень люблю тебя... И всегда любил. — его слова были мягкими, как шёлк. — даже если ты злился на весь мир. Даже если срывался на меня. Даже если вёл себя, как придурок.       — прости, что я такой. Просто я не знаю, какого это — любить. Первое время я поддавался чувствам, инстинктам. Тебе. А потом мне стало... Стало страшно, Люцифер. Я боюсь этого чувства. Боюсь любить. Боюсь, что стану уязвимым, дам повод для своего разрушения. Ты мне показал, как это — любить. Но я побоялся, что ты сам же станешь пользоваться этим, поэтому затопил свою любовь в безразличии и своей тьме.       Люцифер нежно прижал ладонь к его щеке, большие пальцы осторожно смахнули крохотные капли слёз, которые тыкались на ресницах.       Аластор был таким сильным перед всеми. А внутри был просто ранимым, сломанным когда-то мальчиком.       Он поцеловал его в лоб. Долго. Тепло.       Потом вновь обнял. Крепко-крепко, будто защищал его собой.       — я никогда бы не воспользовался этим. — прошептал он твёрдо. — твоя любовь для меня святая. Даже если ты боишься мне её дарить.       — я ужасен. — Аластор говорил тихо, голос дрожал. — почему ты вообще со мной.       — ты не ужасен, мой оленёнок. — прошептал Люцифер прямо на дрожащее ушко, крепче прижимая его к себе. Голос был мягким, как у того ангела до падения.       Он вновь поцеловал его в макушку. Целовал снова и снова — маленькие поцелуи без пауз.       — я с тобой, потому что я вижу то самое сердце под толстой коркой снега. Я вижу того человека, который боится быть любимым. — его пальцы нежно перебирали волосы на затылке.       — спасибо, Лю. Спасибо, что терпишь меня.       Люцифер нежно провёл ладонью по спине. Убаюкивающе, как мать своё дитя.       — терплю тебя? — он чуть засмеялся —тихо, беззлобно. — я не терплю. Я люблю тебя.       Он отстранился. Ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза.       — ты мой человек. — произнес он. Просто. Как факт вселенной. Как закон природы. И снова притянул его для долгого, нежного поцелуя в лоб.       — …ты не будешь против начать... Сначала? — с ноткой неуверенности и смущения спросил Аластор.       Люцифер медленно улыбнулся. Искренне, широко, как будто ему только что подарили весь мир. В его глазах заиграл детский, редкий восторг. Тот самый, который раньше так бесил Аластора.       — начать сначала? — повторил он мягко.       Он взял его руки в свои большие ладони и нежно поцеловал каждую из них по несколько раз.       — да. Я не просто не против. Я всей душой «за».       Потом он наклонился ближе... И осторожно коснулся его губ своими. Первый настоящий поцелуй после долгих месяцев ледяного молчания.       Поцелуй был нежным — робким, как первый шаг на льду. Люцифер целовал его с трепетом, будто боялся спугнуть этот хрупкий момент. Его губы были мягкими, тёплыми... в них не было прежней страсти или привычного властного тона. Только чистая любовь.       Когда он отошёл на дюйм — лишь чтобы посмотреть ему в глаза — его щёки слегка порозовели от смущения. Он никогда раньше так стеснялся после поцелуя.       — я... Я люблю тебя, Люцифер.       Люцифер замер, его глаза наполнились слезами. Он не сразу смог ответить. Просто смотрел на Аластора... и дрожал.       Потом он снова поцеловал его.       На этот раз — крепче. Дольше.       Губы слились в долгом поцелуе, полном всех слов, которые он не мог выговорить: «я люблю», «ты мой», «я счастлив».       Когда они разомкнулись, он прижался лбом к его лбу.       — я тоже... Я так сильно люблю тебя...

Пусть все нам говорят,

что мы обречены,

только мы с тобою знаем,

что небесами уже обвенчаны.