Пепел.

Утро выпало ясное, праздничное. Солнце только поднялось над крышами штаба, и свет его был ещё мягким, золотистым - он заливал плац, деревья, лица учеников, собравшихся у ворот. Занка стоял среди них, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в форменную куртку - утренний холод ещё не ушёл, земля под ногами была твёрдой от ночного заморозка. Кто-то из старших учеников шутил, что их наконец выводят в поле, что надоело торчать в классах, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Кто-то проверял снаряжение, пересчитывал свёртки с едой, затягивал ремни на сумках. Воздух пах морозом, прелой листвой и дымом из кухонной трубы. Занка вдыхал его полной грудью и едва сдерживал улыбку. Он не знал, куда они идут. Никто из них не знал. Наставники сказали только: учебный выезд, посмотрите на работу, ничего опасного. И они верили. Дорога заняла несколько часов. Шли пешком, цепочкой, по лесной тропе. Сначала галдели, перебрасывались шутками, потом затихли - ходьба вытягивала силы, а лес вокруг становился всё гуще, всё темнее. Небо над головой затянуло серой пеленой. Солнце, ещё утром такое ясное, теперь едва пробивалось сквозь ветви. Занка шагал в середине строя, глядя под ноги, и думал о том, что к вечеру они вернутся, он скинет пропотевшую форму и, может быть, попросит добавки за ужином. Ему было весело. А потом лес кончился. И вместе с ним кончилось всё. Первым был дым. Чёрный, жирный, он поднимался над деревьями косыми столбами и расползался по небу грязными кляксами. Потом пришёл запах. Сладкий. Приторный. Он пробивался даже сквозь лесную сырость, даже сквозь холодный ветер, и Занка почувствовал его раньше, чем понял, что именно он чует. Запах цветов и крови. Такой густой, что свербило в носу. Наставники остановились. Один из них - самый старший, седой, с лицом, изрезанным шрамами, - обернулся к ученикам и сказал: «Дальше идём молча. Ничего не трогайте. Если станет плохо - отойдите в сторону. Стыдно не будет». Занка не понял тогда, что значат эти слова. Он понял только через несколько минут. Деревня открылась им разом - вся, целиком, как открывается картина, от которой хочется зажмуриться. Дома ещё горели. Пламя тихо потрескивало, облизывая обугленные балки, и от каждого порыва ветра в воздух взлетали тучи серого пепла. Он садился на плечи, на волосы, на ресницы. Перевёрнутая повозка лежала поперёк дороги, вмявшись бортом в грязь. Одно колесо ещё вращалось - неторопливо, с тихим скрипом, будто всё ещё пыталось катиться. Тут же валялся убитый скот. Лошадь с раздутым животом, с остекленевшими глазами. Корова на боку, с вываленным языком. Чья-то собака - маленькая, дворовая, - лежала у порога дома, и на шее её темнела рана, в которой уже копошились мухи. Но всё это было ничем. Тела лежали на каждом шагу. Улица была устлана ими, как ковром. Занка сделал шаг - и под ногой что-то влажно хлюпнуло. Он опустил взгляд и увидел, что наступил в лужу крови. Она ещё не загустела, ещё не потемнела - алая, яркая, - и от его шага по ней пошли круги. Женщина у колодца. Её привалили спиной к срубу, ноги вытянуты, руки сложены на животе, но головы не было. Шея заканчивалась рваным, тёмным провалом, из которого торчал осколок позвоночника - белый, влажный. Из раскрытой грудной клетки, развороченной от ключиц до пупка, вываливались наружу внутренности. Они лежали у неё на коленях - тёмные, блестящие, - будто кто-то заботливо сложил их туда перед уходом. Мужчина на пороге собственного дома. Он лежал ничком, и его живот был вспорот от бока до бока. Кишечник вытянут наружу и разложен за ним длинным шлейфом - серо-розовым, ещё парящим на холодном воздухе. Занка проследил этот шлейф глазами и увидел, что он заканчивается у дерева, где был обмотан вокруг ствола, как верёвка. Дети. Совсем маленькие - те, что ещё не научились ходить, - лежали в пыли. Их тельца были вскрыты, и крошечные органы - печень, селезёнка, комочек сердца - были вынуты и разложены рядом, по отдельности, как будто кто-то сортировал их. Кое-где внутренности висели на ветках. Тонкая кишка, обмотанная вокруг сука старой сливы, свисала гирляндой, и на конце её качался тёмный сгусток - Занка не сразу понял, что это почка. С ветки над его головой капало - мерно, тяжело. Кап. Кап. Каждая капля оставляла в пыли тёмный кружок. Он поднял взгляд и увидел кусок плоти, застрявший в развилке дерева, - бледный, неподвижный, облепленный мухами. Мухи гудели так громко, что звон стоял в ушах. Они были повсюду - жирные, зелёные, они роились над телами, над лужами крови, над разбросанными органами. Запах. Кровь пахла сладко и тяжело - этот запах был на грани вкуса, он оседал на языке, на нёбе, в горле. Но поверх него, перебивая его, тянулся другой - приторный, цветочный. Такой густой, что свербило в носу, такой навязчивый, что хотелось промыть нос водой. Он лез в лёгкие, в голову, в мысли. Запах тлена, смешанный с запахом цветущего сада. Кого-то из учеников стошнило. Сначала один - он упал на колени, и его вырвало прямо на обугленные доски. Потом второй. Третий. Кто-то не добежал до края дороги - его рвало прямо на землю, среди пепла и крови. Кто-то плакал. Кто-то молчал, глядя под ноги, и не мог заставить себя идти дальше. Наставники не оборачивались. Они шли впереди цепочкой, переступая через тела. Занка зажимал нос рукавом, но запах проходил сквозь ткань. Каждая новая волна этого смрада подкатывала к горлу горячим спазмом. Он глотал. Снова и снова. Сжимал зубы до скрипа и шёл дальше. Лицо у него было белое - ни кровинки. Кожа на скулах натянулась. Он не плакал. Не падал на колени. Он просто шёл, глядя в спины наставников, и старался не думать о том, на что наступают его сапоги. Они искали выживших. Хоть одного. Голос из погреба. Руку, дрогнувшую под завалом. Никого. Самый старший из наставников остановился посреди улицы. Он был старым охотником - седым, с глубокими морщинами, которые прорезали его лицо не от возраста, а от того, что он видел слишком много такого, чего не должен был видеть никто. Он долго стоял, глядя в конец улицы, на остов сгоревшего дома. Ветер трепал его седые волосы, нёс пепел мимо его лица. - Её теперь можно убирать с карт, - сказал он наконец. Голос был глухим, уставшим. - Никого не осталось... Надо похоронить тела, чтобы вороны не растащили по округе. Занка услышал эти слова - «убирать с карт» - и они впечатались в него. Деревни больше не было. Её стёрли. Вырезали под корень. И теперь о ней забудут - так, будто её никогда не существовало. Будто здесь никогда не жили люди, не рождались дети. Именно в этот момент - стоя посреди пепла и крови, сжимая зубы до скрипа, глотая тошноту, слушая гул мух над головой, - Занка впервые пожалел, что его судьба стать охотником на демонов. Они возвращались в штаб молча. Никто не шутил. Никто не вспоминал утреннее солнце. Ученики брели цепочкой, глядя под ноги, и даже самые громкие из них теперь не открывали рта. Занка шёл в середине строя, сжимая лямку сумки так, что побелели костяшки. В сапогах у него хлюпало - он наступил в кровь там, у колодца, и до сих пор не отмыл подошву. Запах въелся в одежду, в волосы, в кожу. Он чувствовал его на языке. Цветы и тлен. В штаб они вернулись затемно. Их встретили у ворот - кто-то из дежурных, кажется, уже знал. Никто не спрашивал, как прошёл выезд. Занка молча сдал снаряжение, молча выслушал, что завтра занятия по расписанию, и пошёл в свою комнату. Он не помнил, как раздевался. Не помнил, как падал на койку. Помнил только, что лежал без сна, глядя в тёмный потолок, и перед глазами у него качалась ветка с намотанной на неё кишкой. Кап. Кап. Кап. Он слышал этот звук всю ночь. Прошло уже пять лет. Занка больше не был учеником. Он сам стоял перед классом, и младшие слушали его с тем же напряжённым молчанием, с каким он когда-то ловил слова старших. Днём он был хорошим наставником - чётким, холодноватым. Ученики за глаза называли его строгим, но когда приходило время экзаменов, благодарили именно его. Он часто учил их тому, что не было в плане лекции. Но по ночам, едва голова касалась подушки, перед ним вставали лица. Мужчина с седыми висками и глубокой бороздой между бровей. Женщина с ямочкой на подбородке. Ребёнок, которому он придумывал разный разрез глаз, потому что не знал, каким тот был при жизни. Эти лица собирались из темноты каждую ночь. Он ничего не мог с ними сделать. Только ждать, пока сон наконец смилостивится. Сейчас он стоял перед классом и слушал доклад одного из младших. Паренёк читал с листа, запинаясь на терминах, и голос его подрагивал от волнения. Занка слушал вполуха. Перед глазами вставала та деревня. Тлеющие балки. Пепел, кружащий в сером воздухе. Ветка. Ученик свернул лист и замер. Тишина в классе сгустилась - все ждали оценки. Занка моргнул. Вернулся в комнату. Парты, доска, солнечный свет из окна. Он кивнул и указал тому на место. Ученик выдохнул и поспешил сесть. Занка обвёл класс взглядом. Молодые лица. Синяки от вчерашних тренировок. У кого-то воротник криво застёгнут, у кого-то пальцы в чернилах. - Вы ещё никогда не встречались с настоящими тварями, - заговорил он. Голос звучал негромко, но слова падали в тишину весомо. - То, что вы читаете в книгах, то, что вам рассказывают старшие, - это только слова. Они не передают и десятой доли. Он замолчал. Прошёлся взглядом по лицам. Кто-то отвёл глаза, кто-то подался вперёд. - Демонам веры нет. Они не люди. Они - чистое зло, жадность, похоть, ненависть. Всё, что в человеке худшего, они берут с рождения и раздувают до предела. До такого предела, какой мы даже представить не можем. - Он помолчал. - Мы до сих пор не знаем, откуда они берутся. Есть ли у них мать. Может, они выползают из каких-то личинок. Может, мы сами их создаём - своими страхами, своей злостью, своими тайными желаниями. А они принимают человеческий облик и приходят за нами... Он хотел сказать что-то ещё, но осёкся. Дверь в класс распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и едва не слетела с петель. Ученики вздрогнули разом - кто-то вскрикнул, кто-то пригнулся, - а на пороге уже стоял человек. Запыхавшийся. Красный. Пот катился по его вискам, и он тяжело дышал, будто бежал через весь штаб. Занка узнал его сразу - один из старших наставников, обычно спокойный и даже флегматичный. Сейчас его лицо было таким, что Занка почувствовал холодок между лопаток. - Занка. Срочно. Там... - он не договорил. Просто покачал головой. Занка вышел из-за стола. Ученики провожали его взглядами - испуганными, любопытными, - но он уже не смотрел на них. Дверь он прикрыл за собой на ходу и пошёл следом за наставником. Они бежали по коридору - так же, как когда-то бегали учениками, сшибая друг друга с ног ради шутки. Только теперь никто не смеялся. Шаги гулко отдавались от каменных стен, и в тишине, нарушаемой только их дыханием, чуялось что-то тяжёлое. Кабинет, в который они вошли, был полон людей. Занка остановился в дверях. Здесь собрались все старшие охотники штаба - те, кого он видел каждый день, и те, кого встречал только на общих сборах. Лица у всех были мрачными, сведёнными к переносицам. Никто не переговаривался. Тишина стояла такая плотная, что звенело в ушах. Во главе стола сидел Корвус. Он держал в одной руке свиток, а другой сжимал переносицу - так, будто пытался выдавить из головы то, что только что прочитал. Когда он поднял глаза, Занка увидел в них что-то, чего не видел раньше. Не страх. Скорее - холодную, собранную ярость. - Его заметили в пятнадцати деревнях, - начал Корвус без предисловий. Голос его звучал глухо. - Он проходит несколько деревень за ночь. Есть погибшие. Есть раненые. - Он обвёл взглядом собравшихся. Ровно пятнадцать человек. - Завтра выдвигаемся. Каждый должен посетить закреплённую за ним деревню, расспросить свидетелей. Держитесь подальше от возможных стычек. Занка сглотнул. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и чувствовал, как внутри медленно, неприятно холодеет. Пятнадцать деревень. За одну ночь. Тот, кто это делал, был быстрее и голоднее всего, с чем они сталкивались до этого. Ветер за окном качнул деревья, и мелкие флажки на заборе штаба затрепетали. Занка покосился в окно и вдруг почувствовал - на самой границе восприятия, едва уловимо - лёгкий запах цветов. Корвус назвал его имя. За ним закреплена одна из дальних деревень - высоко в горах, в лесу. Добираться туда не меньше трёх дней. Занка кивнул и вышел из кабинета, уже зная, что этой ночью он опять не уснёт. Сборы были недолгими. Он сложил в сумку сменную одежду, карту, флягу с водой, проверил катану - лезвие вышло из ножен с тихим, маслянистым шелестом и легло обратно так же мягко. Он затянул ремни на поясе, поправил серьги перед маленьким зеркалом в углу комнаты и вышел в коридор. В штабе было тихо - остальные уже разошлись готовиться, и только из-за закрытых дверей доносились приглушённые голоса. Утром они вышли вместе. Пятнадцать охотников двинулись по главной дороге единой колонной - молча, сосредоточенно, каждый думал о своём. Солнце только начинало подниматься, и свет его был бледным, размытым туманом, который цеплялся за верхушки деревьев. На развилках они прощались кивками. Кто-то сворачивал на восток, кто-то на запад. Кто-то уходил в низины, а Занка всё шёл прямо, пока не остался один. Лес вокруг становился гуще. Дорога сузилась до тропы, а потом и вовсе превратилась в цепочку утоптанной земли между корнями. Он шёл уже несколько часов. Птицы замолкли. Ветра почти не было. Только тишина - глубокая, древняя, какая бывает только высоко в горах, - и мерный хруст его шагов по сухой хвое. Первая деревня на пути встретила его к вечеру. Жители узнали охотника по серьгам - синие шёлковые нити, свисавшие до плеч, - и засуетились. Кто-то предложил ночлег, кто-то поставил на стол миску с похлёбкой. Занка ел молча, слушал разговоры о погоде, о видах на урожай, о том, что в соседней долине видели странный дым. Он кивал, благодарил и утром уходил дальше. Путь до его деревни занял три дня. Он ночевал в гостевых домах, спал на жёстких футонах, укрываясь чужими одеялами, и каждое утро снова шёл - через перевалы, через леса, через туман, который наползал с низин и делал всё вокруг призрачным. Иногда он останавливался, чтобы попить воды, и ловил себя на том, что принюхивается. Только лес, сырость и холод. К утру третьего дня он вышел к воротам деревни. Солнце ещё не поднялось из-за гор, и всё вокруг тонуло в серых, предрассветных сумерках. Первое, что он увидел, - чёрные флаги. Они висели на каждом доме, на воротах, на заборе. Траурные ленты колыхались на ветру - длинные, узкие полосы ткани, тёмные от росы. Деревня скорбела. Занка вошёл в ворота. Никто не вышел встречать его. Он шёл по главной улице, и жители провожали его взглядами - кто-то хмурился, кто-то отворачивался к стене, кто-то захлопывал дверь перед самым его носом. Одна женщина выкрикнула что-то злое - он не разобрал слов, но тон был острым, как пощёчина. Он не отвечал. За годы он привык. Если помог - тебе рады. Пришёл на труп - ты сам виноват, будто это ты убил. Только одна дверь открылась перед ним. Женщина в простом тёмном платье сидела на полу, на тонкой подушке, прижимая к себе ребёнка. Ткань платья была старой, протёртой на локтях, и пахло от неё дымом - застарелым, въевшимся в волосы и одежду. Занка опустился напротив, чувствуя, как гудят ноги после долгого пути, и принял предложенную чашку чая. Горячая керамика обожгла ладони, тепло после трёх дней холода было почти болезненным и почти приятным. Чай был горьковатым, перезаваренным. Он пил его, глядя на женщину поверх края чашки. Она не поднимала глаз - смотрела куда-то в стену, в пустоту, и пальцы её, лежавшие на спине ребёнка, мелко подрагивали. - Это началось ночью, - сказала она тихо, и голос у неё был сиплый, с сорванными краями, как у человека, который долго кричал или долго молчал, а теперь разучился говорить ровно. - Мой сын проснулся. Я пошла его укладывать. Он плакал, будто что-то почувствовал. Он смотрел на меня и плакал, а я не понимала, что случилось... Она замолчала. Провела ладонью по голове ребёнка - тот заворочался во сне. Занка ждал, не перебивая. - Мы успели спрятаться в погребе. Я закрыла люк мешками, старыми тряпками - всем, что было под рукой. Чтобы нас не услышали... Чтобы он не учуял... - Она сглотнула. - Но я слышала всё. Погреб был прямо под полом, и я слышала, как он вошёл в соседний дом. Как закричал мой сосед. Я знала его с детства. Он был... он был хорошим человеком. Он никогда никому не делал зла... Её голос задрожал, и она замолчала, прижимая ладонь ко рту. Плечи её напряглись. Ребёнок на руках зашевелился, захныкал, но она даже не заметила - она была там, в том погребе, под полом, в темноте, слушая, как умирает её сосед. - Он кричал. Так кричат, когда уже не надеются на помощь. Когда понимают, что это конец. - Она говорила теперь быстрее, сбивчивее, слова наезжали одно на другое. - Я слышала, как трещит дерево. Как что-то тяжёлое падает на пол. А потом... потом я услышала хруст. Я не думала, что кости могут так громко хрустеть... Я зажала сыну уши, но сама слышала всё, до самого конца. Она замолчала. По щеке её скатилась слеза - одна, быстрая, - и упала на ткань платья, оставив тёмное пятнышко. Занка смотрел на это пятнышко и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Ему становилось некомфортно - не от её слёз, а от того, как она их не замечала. Как продолжала говорить. - Запах, - сказала она, вытирая лицо свободной рукой. - Пахло травами. Цветами. Будто сезон урожая, когда всё цветёт и пахнет так, что голова кружится. Сначала это было даже... уютно. Я подумала - может, просто ветер принёс запах с поля. А потом тошнило. Так тошнило, что я боялась - меня вырвет, и он услышит. Я зажимала сыну лицо тряпкой, чтобы он не дышал этим. До сих пор можно почуять, если принюхаться... Она замолчала. Занка, сам не замечая, втянул носом воздух. Что-то было - на самой границе, едва уловимое. Не цветы. Скорее тень запаха. След, который ещё не выветрился. - Что было ещё? - спросил он, и голос его прозвучал тише, чем он хотел. - Всё кончилось быстро. Погиб только он. А потом запахло гарью. Демон поджёг несколько домов и исчез. - Вы его видели? - Я нет. Но соседка видела. Она сказала - длинные волосы. Тёмные. - Женщина провела рукой по своим волосам и остановилась где-то на середине груди. - Молодой парень, может... вашего возраста. И глаза... она сказала, они светятся в темноте. Неестественные. Совсем не человеческие. Ребёнок на её руках заворочался и захныкал громче. Женщина начала покачивать его, что-то тихо нашёптывая, и её лицо на секунду стало мягче - только на секунду. Занка понял, что больше ничего не услышит. Он поднялся, чувствуя, как затёкшие ноги отзываются болью в коленях, и поклонился. - Спасибо за чай и за то, что рассказали мне о случившемся. Женщина ничего не сказала. Она продолжала покачивать ребёнка на руках - мерно, в каком-то своём ритме, который не имел отношения к тому, что происходило вокруг. Её губы едва шевелились, будто она шептала что-то, чего Занка не мог разобрать. Может, молитву. Может, колыбельную. Может, просто слова, которые она повторяла себе с той ночи, чтобы не сойти с ума. Глаза её оставались прикованными к стене - к пустому, ничем не примечательному участку стены, на котором ничего не было, кроме трещины, уходящей от пола к потолку. Занка постоял ещё несколько секунд, глядя на неё, и тихо, стараясь не потревожить скрипучую половицу, двинулся к выходу. Дверь за спиной закрылась с тихим, деревянным стуком, и Занка остался на пустой улице один. Он не сразу двинулся с места - просто стоял на пороге, чувствуя, как ветер забирается под воротник, холодит разгорячённую за день шею, как где-то вдалеке хлопают на ветру траурные флаги. Размеренно. Глухо. Будто сердце самой деревни всё ещё билось, но уже через силу. Дом напротив был обложен цветами. Срезанные стебли лежали у порога аккуратной горкой, и бутоны на них ещё не распустились - тугие, плотно сжатые, они напоминали крошечные кулачки. Рядом кто-то поставил миску с рисом, уже наполовину пустую - птицы успели склевать свою долю, - и горстку сушёных фруктов, разложенных веером, с той особенной, ритуальной тщательностью, с какой живые собирают подношения мёртвым. В землю была воткнута палочка благовоний. Она всё ещё тлела, и тонкая, дрожащая струйка дыма поднималась в серое небо, где её подхватывал ветер и уносил в сторону сгоревших домов. Занка пересёк улицу, чувствуя, как после трёх дней пути гудят ноги, как сапоги натирают щиколотки. Остановился перед цветами. Смотрел на них, на рис, на тлеющий кончик палочки, который то разгорался оранжевым, то снова тускнел. Запах сандала смешивался с тем другим запахом - сладковатым, цветочным, - который всё ещё сочился из дома, и от этого смешения во рту появлялся горький, неприятный привкус. Он сложил руки перед грудью и склонил голову. Серьги скользнули вперёд, коснулись щёк - шёлковые, прохладные. Ветер трепал волосы, забирался под куртку, но он не двигался. Стоял и смотрел, как один лепесток сорвался с бутона и, кружась, упал в миску с рисом. Мысль о том, что он опять не успел, пришла не сразу - она подкралась тихо, как всегда, и легла где-то под рёбрами, холодная и привычная. Он не стал её прогонять. Просто постоял ещё немного и опустил руки. Дом он решил осмотреть снаружи - сначала обойти, понять, что оставил после себя демон. Следы нашлись с левой стороны, там, где земля была не утоптана ногами жителей. Четыре глубокие, рваные борозды тянулись вдоль стены, от угла до самого дверного проёма. Занка присел на корточки, провёл пальцами по одной из них. Земля была холодной и влажной, края борозды крошились под подушечками - коготь вошёл в глину под углом и вырвал кусок дёрна вместе с корнями травы. Он проследил взглядом эти линии до двери. Самой двери не было - она лежала внутри, в коридоре, расколотая пополам, и длинная щепа торчала из неё, как сломанное ребро. Он выпрямился, отряхнул пальцы от глины и шагнул внутрь. В нос ударил запах - такой плотный, что он на секунду задержал дыхание. Кровь и цветы. Сладкое и железное. Оно висело в воздухе густым, осязаемым облаком, и от него сразу закружилась голова. Занка нахмурился, сглотнул и двинулся вперёд. Дом был маленьким, всего одна комната, и в ней помещалось всё, что нужно человеку для жизни. Очаг с почерневшим от копоти котлом. Низкий столик - перевёрнутый, с отломанной ножкой. В углу, за сорванной ширмой, виднелся таз для умывания, и вода в нём была тёмной, непрозрачной, с каким-то плавающим на поверхности сором. На полке, прибитой к стене, стояли баночки с благовониями - нетронутые, аккуратно выстроенные в ряд. Их больше никогда не зажгут. Жители просто забрали тело и оставили дом, как есть. Никто не хотел сюда заходить. Занка ступил дальше, и подошва сапога издала влажный, чавкающий звук. Он опустил глаза. Пол был залит кровью - она ещё не высохла, оставалась вязкой, густой, и при каждом шаге в ней оставались тёмные, тут же заполняющиеся следы. Он двинулся через комнату, переступая через осколки посуды. Горшки, миски, чашки - всё было разбито вдребезги, и черепки хрустели под сапогами, даже когда он старался наступать осторожно. Комод лежал на боку, ящики вырваны, и из них вывалились какие-то тряпки, пропитанные кровью насквозь - ткань задубела и стояла колом. У стены он заметил чашку с чайными листьями. Вода в ней высохла, и листья прилипли к стенкам, покрытые тонкой, запёкшейся плёнкой. На стенах и на полу, среди брызг крови и разбитой утвари, он увидел вмятины. Глубокие, тупые - будто кто-то бил в стену чем-то тяжёлым, крушил всё вокруг без разбора. Занка остановился, провёл ладонью по одной из них, и на пол осыпалась горстка сухой штукатурки. Он перевёл взгляд на дверной проём, туда, где остались острые, рваные борозды от когтей, и снова на вмятину в стене. Что-то не складывалось. В углу, под смятым куском ковра, он заметил осколок глиняного горшка. Наклонился, поднял его. На внутренней стороне, поверх запёкшейся крови, отпечаталась мужская ладонь - пальцы сжаты так сильно, что ногти оставили в глине тонкие, рваные бороздки. Тот, кто здесь жил, пытался защищаться. Хватался за всё, что попадало под руку. Занка осторожно, затаив дыхание, поставил осколок обратно на пол и выпрямился. Постоял ещё немного посреди этого разгрома. Потом двинулся к выходу. На улице он вдохнул полной грудью, но запах не ушёл - он въелся в одежду, в волосы, в кожу, и Занка знал, что будет чувствовать его ещё несколько дней. Он прошёл мимо ещё двух сгоревших домов - их остовы чернели на фоне серого неба пустыми глазницами окон, и ветер трепал чёрные траурные флаги, развешанные вдоль улицы. Жители провожали его взглядами. Женщина с узелком в руках стояла в дверях и смотрела молча, не мигая. Двое мужчин на скамье замолчали, когда он проходил мимо, и один из них сплюнул на землю. Старуха с длинной седой косой покачала головой. За пять лет он привык к этим взглядам. Если ты пришёл до беды - тебе рады. Если ты пришёл после - ты сам становишься частью этой беды, и никто не скажет тебе спасибо за то, что ты опоздал. Он дошёл до ворот, остановился, обернулся на деревню. Чёрные флаги. Серое небо. Горький дым. Потом перекинул сумку через плечо и двинулся в обратный путь. Впереди было три дня дороги - три дня наедине с тем, что он видел. Три дня, чтобы подготовить доклад. Три дня, чтобы запах цветов наконец выветрился из памяти. Обратная дорога давалась тяжелее. Может, потому что он уже не спешил - впереди не было неизвестности. А может, усталость, скопившаяся за три дня пути туда, теперь нагоняла его с каждым часом. Лес жил своей жизнью. Занка шёл и смотрел по сторонам - как человек, у которого появилось время разглядеть то, мимо чего он раньше пробегал. Сосны здесь были старыми, в два обхвата, и кора на них потрескалась глубокими, тёмными бороздами. Между корней пробивался мох - яркий, изумрудный, мягкий на вид. Где-то в вышине перекликались птицы, и их голоса звучали глухо, будто доносились из-под воды. Солнце пробивалось сквозь кроны косыми, пыльными лучами, и в этих лучах кружилась мошкара - тысячи крошечных точек, которые то вспыхивали золотом, то гасли в тени. Он останавливался в тех же поселениях, что и по пути на задание. Его уже ждали. Та же женщина, что поила его чаем три дня назад, теперь выставила на стол горшочек с тушёными овощами и долго расспрашивала, видел ли он демона. Тот же старик, что дал ему ночлег, постелил свежую циновку и оставил у порога таз с тёплой водой. Занка мылся долго, с наслаждением смывая с себя дорожную грязь, и чувствовал, как вода темнеет от пота и пыли. Волосы он промыл дважды, прежде чем они перестали быть сальными на ощупь. А утром снова собрал сумку и двинулся дальше. К третьему дню усталость стала привычной - она уже не накатывала волнами, а просто висела на плечах, как намокший плащ. Рубашка липла к лопаткам. Под ремнём сумки кожа натёрлась и саднила. Он шёл, опустив голову, глядя на серую ленту дороги под ногами, и мысли его текли без слов. Пока он не поднял взгляд и не увидел впереди фигуру. Энжин. Занка узнал его сразу - по развороту плеч, по тому, как полы дорожного плаща почти волочились по земле. Тот шёл один, и во всей его фигуре было что-то тяжёлое, мрачное. Занка собрал остатки сил и прибавил шаг, побежал, чтобы поравняться. Энжин услышал его шаги и повернул голову. Лицо у него было серым от пыли, под глазами залегли тени, а красные серьги, обычно блестящие, теперь висели тускло и слиплись от грязи. - Как всё прошло? - спросил Занка, только нагнав своего товарища и переводя дыхание. Энжин вытащил руку из кармана, потёр переносицу и невесело хмыкнул. - Да считай никак. Меня сначала вообще пускать не хотели. Потом какая-то бабка запустила в меня вазой. Или кувшином. - Он бросил короткий взгляд на Занку. - Надеюсь, что не ночным горшком. Увернулся кое-как. А так - ни свидетелей, ни следов. Ты? - Только одна женщина поговорила. Осмотрел дом. Скудно. Энжин кивнул и замолчал вновь. Дальше они шли вместе, и разговор больше не клеился. Иногда кто-то из них бросал короткую фразу о погоде или о том, что тропа размыта, но в основном молчали. Энжин был старше, носил звание повыше, но сейчас это не имело значения. Оба возвращались ни с чем, и впереди их ждал штаб, где Корвус будет задавать вопросы, на которые у них нет ответов. Штаб встретил их привычным шумом. На тренировочном поле занимались ученики - отрабатывали стойки, выкрикивали что-то хором, - и когда двое преподавателей вошли в ворота, все как один склонились в поклоне. Кто-то из работников, проходивших мимо, кивнул им, кто-то махнул рукой, но Занка не замечал этого. Он чувствовал только, как гудят ноги, как саднит натёртое ремнём плечо и как хочется одного - скинуть с себя пропотевшую одежду и стоять под горячей водой, пока не выветрится из головы всё, что он видел за эти дни. Энжин с глухим стуком сбросил с плеча тяжёлую сумку, и та упала на землю, подняв облачко пыли. Он потянулся, хрустнул шеей и тяжело вздохнул, глядя куда-то в сторону банного корпуса. - Я устал жутко! Надо попросить, чтобы затопили баню. Составишь компанию? - Да, звучит как отличная идея. Занка провёл рукой по волосам и тут же поморщился. Пальцы скользнули по прядям с неприятным, сальным ощущением - волосы слиплись, отяжелели от пота и дорожной пыли. Он провёл в пути пять дней и за это время ни разу не мылся по-настоящему, только ополаскивался в тазу на постоялых дворах. От него, наверное, разило так, что ученики за поклоном прятали носы. Они разошлись по комнатам. Занка скинул сумку на пол, стянул пропотевшую куртку и на несколько секунд просто сел на край кровати, чувствуя, как наконец-то можно не идти. Потом достал чистое бельё, сложил его в стопку, положил сверху мыло и мочалку. В коридоре уже слышались шаги - Энжин, судя по звуку, успел и переодеться, и договориться насчёт бани. В дверь постучали коротким, узнаваемым ритмом, и она тут же приоткрылась. Энжин заглянул внутрь, в простой домашней одежде, с полотенцем через плечо. - Пойдём? Занка взял чистые вещи под мышку и пошёл следом. В коридоре было прохладно, и босые ступни стыли на деревянном полу, пока они шли к выходу. Он смотрел в спину Энжина и вдруг заметил то, чего не разглядел на дороге, - красные серьги, обычно яркие и блестящие, теперь были в какой-то грязи. Не просто в пыли, а в тёмных, засохших разводах, будто Энжин упал лицом в лужу. Картинка в голове сложилась сама собой: Энжин, уворачивающийся от летящей вазы, спотыкается о порог и летит носом в грязь, а сверху на него сыплется проклятие старухи. Занка фыркнул и улыбнулся - впервые за всё это долгое, поганое задание. Баня стояла отдельно от основного здания, в глубине двора, и ещё на подходе к ней воздух стал другим - влажным, тёплым, пахнущим мокрым деревом и дымом. Из трубы валил густой, белый дым, и даже сквозь стены чувствовался жар, который шёл от печи. Предбанник был тесным, но места хватило: они скинули вещи, оставили чистую одежду на лавке и шагнули в главное помещение. Жар ударил в лицо сразу, и Занка чуть не застонал от удовольствия. Горячий воздух обхватил плечи, спину, бёдра, проник в каждую пору, и тело, которое последние пять дней только напрягалось и мёрзло, наконец начало оттаивать. Он опустился на деревянную скамью, привалился спиной к горячей стене и запрокинул голову, закрыв глаза. Рядом, с таким же глухим выдохом, сел Энжин. Первое время они просто молчали. Тепло проникало в самые кости, туда, где засела дорожная сырость, и выгоняло её прочь. Занка чувствовал, как расслабляются мышцы спины, как отпускает шею, как по ногам разливается приятная, тягучая истома. Он даже не заметил, сколько они так просидели. Потом Энжин зашевелился. Встал, потянулся за тазом, зачерпнул сначала горячей воды, потом холодной - смешал быстро, прямо рукой, проверяя температуру. Взял ковшик и вылил на себя сверху. Вода потекла по лицу, по плечам, по груди, смывая пыль и усталость, и он выдохнул - длинно, с облегчением. - Никогда не думал, что буду так сильно скучать по чистоте, - пробормотал Энжин, всё ещё стоя с ковшиком в руке. Вода стекала с него на деревянный пол, и он смотрел куда-то в стену, слегка поплывшим, расслабленным взглядом. Занка хмыкнул, не открывая глаз. - Ты говорил так же после битвы на Итагаве. Мы тогда вообще все были грязные, в крови, в пепле. Ужасное было побоище. - Ну ты и вспомнил. - Энжин набрал ещё ковшик воды и протянул ему. - Давно ж это было. Занка взял ковшик, вылил воду на себя. Горячая, обжигающая, она потекла по груди, по животу, по ногам, и он зажмурился, чувствуя, как вместе с водой уходит что-то ещё - может, усталость, может, липкий осадок от увиденного. - Да, я, к сожалению, многое помню. - Он вернул ковшик Энжину и потёр лицо ладонями. - Аж бесит, что мозг не забывает половину. - Угу. Понимаю. - Энжин опустился на скамью рядом, поставил ковшик на пол. - У меня после новости о том, что этот демон появился, тоже столько всего всплыло. - Он покосился на Занку. - Ты ж тогда совсем молодой был, ещё ученик. - Всё ещё думаю, на кой чёрт вы нас всех туда потащили. Это ж вообще не для молодого ума картина. - Да кто ж знал. - Энжин откинулся к стене и прикрыл глаза. - Ты думаешь, мы туда шли, зная, что увидим? Мы получили письмо и решили: хороший случай, проведём ученикам экскурсию, пусть посмотрят на работу. Никто не думал, что там будет такое. - Ну да... Слово упало в пар и растворилось. Молчание, которое повисло после этого, не было тем уютным, банным молчанием, какое бывает между людьми, которые просто наслаждаются теплом. Оно было гнетущим. Каждый думал о своём, и мысли эти были не из тех, которыми хочется делиться. Первым поднялся Энжин. Взял мыло, мочалку и начал мыть голову - методично, тщательно, взбивая пену до скрипа. Потом перешёл к серьгам. Длинные красные нити он намыливал отдельно, пропуская каждую через пальцы, и грязь, засохшая на них, наконец отмокала и стекала вниз мутными каплями. Занка смотрел на это, не двигаясь. Потом поднялся, взял свою мочалку и пересел ближе к печи - туда, где жар был таким сильным, что каждый вдох обжигал горло. Он сел, упёрся спиной в горячую стену и закрыл глаза, позволяя теплу пробираться в самые кости. После бани был ужин. Они пришли в общий зал, ещё распаренные, с влажными волосами, и сели за длинный стол, где уже собирались остальные. К вечеру подтянулись все, кого разослали по деревням. Кто-то заявился прямо с дороги - лохматый, пыльный, - и сразу сел есть, даже не переодевшись. Кто-то предпочёл сначала помыться, благо баня после них с Энжином ещё не остыла и только набрала жара. Зал наполнился голосами. Охотники перекидывались рассказами - кто что видел, кто что слышал, кто с какими трудностями столкнулся. Занка слушал, водя ложкой в тарелке с рисовой кашей, и с каждым новым рассказом внутри у него росло странное, неприятное чувство. Всё было одинаково. Пятнадцать деревень - и везде одно и то же. Ночное нападение. Запах трав и цветов. Один, максимум трое погибших. И погибшие эти жили под одной крышей. Он отложил ложку и потёр переносицу. Это не складывалось. Демон, способный пройти через пятнадцать деревень за несколько ночей, явно не страдал от недостатка сил. Почему тогда так мало жертв? Почему не вырезал всех, как тогда? Почему, в конце концов, в одном доме погибали люди, а соседний оставался нетронутым, хотя от него до эпицентра было рукой подать? Спать он лёг с чугунной головой. Мысли крутились по кругу, натыкались друг на друга, и ни одна не хотела складываться во что-то осмысленное. Следы когтей на улице - и тупые вмятины внутри дома. Длинные тёмные волосы и молодой парень - размытое описание, под которое подходил кто угодно. Он ворочался с боку на бок, сбивая простыню, и забылся только под самое утро - чтобы через час его разбудил колокол. На собрании Корвус был краток. Зацепок нет, караулы усилены, все могут возвращаться к своим обычным делам. Занка слушал, стоя у стены, и чувствовал, как внутри копится глухое, бессильное раздражение. Ничего. У них не было ничего. Он попросил отгул прямо там, не дожидаясь, пока все разойдутся. Корвус поднял бровь, но спорить не стал. Занка редко отпрашивался, и если просил - значит, действительно было нужно. Сборы заняли несколько минут. Он надел вещи попроще - без знаков отличия, - взял небольшую сумку и вышел за ворота. До ближайшего города было около двух часов пешком, и дорога эта была знакомой до каждого поворота. Он шёл быстро, не оглядываясь, и мысли его постепенно успокаивались, выравнивались под мерный ритм шагов. В городе он направился прямиком к чайному домику - старому, проверенному месту, куда он заходил ещё учеником. Там можно было сесть у окна с чашкой травяного чая и просто молчать, слушая, как вокруг течёт чужая жизнь. Или говорить с незнакомцами о пустяках - о погоде, о ценах на рис, о том, что в соседней провинции опять неурожай. О чём угодно, кроме демонов. Занка планировал провести ночь в гостевом доме - не хотелось на ночь глядя тащиться обратно в штаб по тёмной дороге, да и утро вечера мудренее. Он толкнул дверь чайного домика и вошёл, вдыхая знакомый запах сушёных трав, старого дерева и чуть сладковатого дыма от углей в очаге. Хозяйка, увидев его с порога, всплеснула руками и, даже не спрашивая заказа, принялась собирать поднос. Она знала его вкус - травяной сбор, который он пил уже много лет, с тех пор как впервые зашёл сюда. Чайничек, маленькая пиала с мёдом, тонко нарезанный лимон на блюдце - всё это появилось на его столике прежде, чем он успел опуститься на подушку. Занка кивнул в знак благодарности и огляделся. Гостей было до странного мало. Он привык, что в это время дня чайный домик гудит голосами - торговцы, путники, местные, забежавшие пропустить чашечку перед ужином. Сегодня же в зале сидело всего трое, не считая его самого. Пожилой мужчина читал свиток у стены, две женщины тихо переговаривались в углу, и больше никого. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают угли в очаге и как за окном ветер шевелит ветки. Время текло неторопливо, и это было именно то, чего Занка хотел. Он пил чай маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается внутри, как отпускает напряжение, скопившееся за эти дни. С хозяйкой он перекинулся парой фраз о погоде - та жаловалась, что осень в этом году ранняя и что скоро придётся утеплять окна. С пожилым мужчиной заговорил о ценах на рис в соседней провинции, и тот охотно поделился своим мнением, весьма решительным. С женщинами он не заговаривал - они сидели тихо, склонившись друг к другу, и явно не хотели, чтобы их беспокоили. Мысли о демоне отошли куда-то на задний план, притупились, стали неощутимыми - как боль, которая никуда не делась, но перестала пульсировать. Занка попросил долить кипятка, откинулся на подушки и позволил себе просто отдохнуть. Колокольчик над дверью звякнул. Он не обернулся сразу - мало ли кто заходит в чайный домик под вечер. Но через секунду в нос ударил запах. Табак. Густой, пряный, с какой-то непонятной нотой, от которой Занка сразу наморщил нос. Он повернул голову и увидел, как новый гость - высокий, в тёмном плаще - проходит к свободному столику сбоку от него. Гость устроился за столиком и негромко подозвал хозяйку. Голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой, и Занка отметил это краем сознания, продолжая пить свой чай. Незнакомец попросил чёрного чая и отдельно - небольшую пиалу молока. Занка чуть не поморщился в чашку. Смешивать чай с молоком он считал кощунством, чем-то варварским, но в конце концов это не его дело. Он отпил ещё глоток и отвернулся к окну. Однако незнакомец, видимо, решил иначе. Занка не сразу понял, что тот поднялся со своего места, - только когда тень упала на его столик, он повернул голову. Гость стоял рядом с подносом в руках и смотрел на него сверху вниз с лёгкой, едва заметной усмешкой. А потом, не спрашивая разрешения, опустился на подушку напротив. Занка оглядел его, пока тот устраивался. Молодой парень, примерно его возраста, может, чуть младше. Одежда непривычная - какого-то восточного кроя, с широкими рукавами и высоким воротником, но целиком скрытая длинным дорожным плащом. Гость скинул капюшон, и Занка увидел длинные тёмные волосы, собранные в низкий хвост, и лицо - открытое, с широкой улыбкой, которая казалась слишком дружелюбной для незнакомца, только что подсевшего к чужому столику. - Здравствуй, - сказал гость, и в голосе его прозвучало что-то весёлое. - Здравствуй. Занка подумал, что, наверное, разговор с незнакомцем - это именно то, что ему сейчас нужно. Отвлечься. Проветрить голову. Он не стал возражать против такого вмешательства в его личное пространство. - Правильно понимаю, охотник? - гость указал на собственные уши, намекая на серьги Занки. В жесте этом не было ничего оскорбительного, но что-то в тоне, в том, как он растянул слово «охотник», заставило Занку на секунду задержать на нём взгляд. - Да, верно. Занка Ниджику. - Он протянул руку. - Джаббер Вонгар. Рукопожатие вышло коротким. Ладонь у гостя оказалась неожиданно холодной - Занка отметил это и тут же забыл, списав на осеннюю прохладу. Разные люди бывают. Джаббер откинулся на подушки, оглядел зал с таким видом, будто был здесь не впервые, и снова повернулся к Занке. Глаза у него были тёмные, живые, с каким-то странным, кошачьим прищуром. - Столько новостей услышал за последние дни! - начал он, и в голосе его проскользнула нотка, которую Занка не смог сразу опознать. Не то праздное любопытство, не то что-то другое. - Слышал, там какой-то демон появился. Он разливал чай, пока говорил, - неспешно, аккуратно, - и Занка заметил, что пальцы у него унизаны кольцами. На каждом пальце. Это было необычно. - Откуда вы знаете? - Занка нахмурился. Новость была свежей - они только вчера вернулись из рейда. - Ха? Так новости быстро разлетаются! - Джаббер отпил чаю, поморщился - театрально, слишком явно, - и потянулся за молоком. - Особенно такие. Он плеснул молоко в чашку, и Занка проводил взглядом белую струйку, растворяющуюся в тёмном чае. - Вы нашли его? - Джаббер поднёс чашку к губам, но прежде чем отпить, посмотрел на Занку поверх края. Взгляд у него был цепкий, внимательный, совсем не подходящий к ленивой позе, в которой он развалился на подушках. Занка хотел ответить «да», чтобы не поднимать панику, но Корвус приучивал к честности даже в таких вопросах. - Нет. К сожалению, у нас нет никаких зацепок. - Да? Ка-ак жаль! - Джаббер растянул слова с каким-то непонятным, ленивым удовольствием, и уголки его губ дрогнули. - Хм... интересно, скольких ещё демон должен убить, чтобы вы его нашли? Занка почувствовал, как лицо само собой каменеет. Это было оскорбительно. Они делают всё, что могут. Они мотаются по горам, роются в кровавых домах, не спят ночами. - Мы делаем всё возможное. - Да сколько лет-то прошло? Пять лет? - Джаббер склонил голову набок, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на весёлый блеск. - Я тогда ещё мелким был, когда новости разлетелись. Занка не понял, в какой момент разговор свернул не туда. Он ведь хотел просто отвлечься - лёгкая беседа с незнакомцем, пустые слова, которые выветрятся из головы через минуту. А вместо этого сидел напротив человека, от чьих вопросов внутри всё сжималось в тугой, неприятный узел. Тишина в чайном домике стала такой плотной, что слышно было, как потрескивает масло в светильнике у стойки. Пожилой мужчина со свитком замер, не донеся чашку до рта. Женщины в углу прекратили шёпот. Хозяйка стояла у очага с чайником в руке, и лицо у неё было такое, будто она прикидывала, не пора ли кликнуть старшего сына. - Мы делаем всё возможное, что есть в наших силах, господин Вонгар. Джабберу сделалось скучно. Он пришёл сюда не за вежливыми отказами и не за этой напряжённой, официальной вежливостью, которой охотник пытался отгородиться. Ему хотелось другого - копнуть поглубже, задеть, посмотреть, что из этого выйдет. Он опёрся локтём о столик, склонил голову набок и посмотрел на Занку с кошачьим прищуром. - А вы, господин охотник, когда-нибудь теряли кого-то? Ну, там... друга, наставника? От демонов? Занка сжал челюсть. Пальцы, лежавшие на чашке, напряглись, и он заставил себя не стиснуть их в кулак. Не хотелось отвечать. Он терял. Многих. Учеников, которые не успели стать охотниками. Наставников, которые учили его держать меч. Друзей, с которыми он сидел вот так же - за чаем, в тишине, - и которые теперь лежали в земле, потому что однажды ночью им не посчастливилось встретить тварь. - Да, потерял. - Голос прозвучал ровно, и он был рад этому. - Почему вас так это интересует? Джаббер не ответил сразу. Он взял чашку, но пить не стал - только погрел ладони о стенки, глядя куда-то в сторону, будто раздумывал, стоит ли продолжать. - Интересует, потому что вы, охотники, всегда говорите о демонах так, будто они - единственное зло в этом мире. Будто стоит их всех истребить, и наступит покой. - Он перевёл взгляд на Занку, и в глазах его больше не было той ленивой весёлости. - А люди? Не предают? Не убивают? Занка молчал. Джаббер отпил глоток и продолжил - тише, пробуя каждое слово перед тем, как произнести. - Я много где бывал. Разные провинции, разные города. И везде одно и то же. Брат идёт на брата из-за клочка земли. Жена травит мужа, потому что ей надоело терпеть его храп. Сосед доносит на соседа, чтобы получить его поле. Демоны тут ни при чём. Они даже не вмешиваются. Люди сами прекрасно справляются. Он поставил чашку на стол и посмотрел на Занку - прямо, без улыбки. - Мне просто любопытно, что для вас страшнее: демон, который убивает чужого, или человек, который убивает своего. Занка не ответил сразу. Внутри у него что-то ворочалось. Этот парень говорил о вещах, о которых сам Занка думал слишком часто. Слишком много раз он видел, как люди предают друг друга. Как деревни отказываются открывать ворота соседям, бегущим от напасти. Как родные ссорятся из-за наследства, пока тело ещё не остыло. Как выжившие смотрят на охотников с ненавистью - будто это они виноваты. Демон убивает быстро, без всякого плана. Он не выбирает жертву. В этом нет злобы, нет расчёта. Это голод. Это природа. Человек же вынашивает преступление неделями, месяцами, иногда годами. Он знает свою жертву. Он ест с ней за одним столом, спит под одной крышей, улыбается ей в лицо - а по ночам обдумывает, как лучше ударить. - Демонам не свойственно выбирать, - сказал он наконец, и голос прозвучал глуше, чем ему хотелось. - Это их природа - жажда крови и убийства. Они не знают пощады, но они не знают и предательства. А у человека есть выбор. Он может выбрать добро. Может выбрать милосердие. Но он всё равно выбирает зло - снова и снова. И делает это осознанно. С умыслом. Это страшнее. В зале повисла тишина. Даже хозяйка перестала греметь посудой. Занка чувствовал на себе взгляды - гости притихли и слушали, затаив дыхание. А Джаббер смотрел на него, и улыбка на его лице менялась. Она не исчезала, просто становилась другой - менее широкой, более острой. Так смотрят на вещь, которая неожиданно оказалась куда интереснее, чем думали вначале. - Хороший ответ, господин охотник. Очень честный. - Он допил чай и поставил чашку на стол с тихим стуком. - Вы мне нравитесь! Редко встретишь человека, который не врёт хотя бы себе. Он запустил руку в карман плаща и достал небольшой бумажный кулёк. Развернул его прямо на столе - внутри была смесь: сушёные травы, табак, что-то ещё, измельчённое в порошок. Следом на стол легла трубка - тонкая, резная, с длинным мундштуком. Джаббер забивал её неторопливо, длинными пальцами подцепляя смесь и утрамбовывая с ритуальной тщательностью. Кольца на его пальцах поблёскивали в свете масляной лампы - серебро, тёмный металл, может быть сплав и того и другого. - Курите? - Не имею такой привычки, спасибо. Занка наблюдал за его руками. Не местный. Точно не местный. Одежда восточного кроя, лёгкий акцент, который он не мог привязать ни к одной знакомой провинции, причёска, которую здесь не носили. И эти кольца. Он никогда не видел, чтобы кто-то так носил украшения. - Что ж, тогда вынужден покинуть вас, господин охотник! Был рад этой непродолжительной беседе. - Джаббер выложил на стол несколько монет, ровно столько, сколько стоил чай, и поднялся на ноги. Плащ его качнулся, и на секунду Занка увидел край одежды под ним - тёмная ткань, расшитая чем-то серебряным. - Надеюсь, ещё увидимся, Занка Ниджику. Он развернулся и пошёл к выходу. Шаги у него были мягкими, неслышными, и колокольчик над дверью звякнул как-то особенно тихо. Занка проводил его взглядом до самой двери. Только когда та закрылась и фигура в плаще исчезла за окном, он выдохнул. В чайном домике всё ещё висела тишина. Гости не сразу вернулись к своим разговорам, и хозяйка ещё некоторое время стояла с чайником в руке, глядя на дверь, за которой скрылся странный посетитель. Занка опустил взгляд на стол. Там, где сидел Джаббер, остались крошки от курительной смеси - мелкие, сухие, невесомые, - и несколько тёмных разводов от пролитого чая. Он сам не понял, зачем потянулся к ним. Пальцы коснулись стола, собрали несколько крупинок на подушечки, и он поднёс их к носу. Табак был грубым, крепким - он перебивал всё. Но где-то под ним, на самой границе восприятия, пряталось что-то ещё. Что-то знакомое, что отзывалось где-то глубоко внутри смутным, неприятным эхом. Он нахмурился, отдёрнул руку и вытер пальцы о салфетку. Допил чай. Холодный, горький - он простоял слишком долго. Оставил на столе оплату, попрощался с хозяйкой и вышел на улицу. Вечерний город встретил его прохладой и запахом мокрой листвы. Занка шёл по пустым улочкам, засунув руки в карманы, и мысли его крутились вокруг одного и того же. Этот Джаббер. Странный. И вопросы его - острые, неприятные, - они задели что-то, что Занка предпочёл бы оставить нетронутым. В гостевом доме он снял комнату, разделся, лёг на футон и долго смотрел в потолок, слушая, как за стеной кто-то кашляет, а внизу, в общем зале, ещё гремит посуда. Сон пришёл поздно и был рваным, неглубоким. Утром он вернулся в штаб. Дни потекли своей чередой - лекции, тренировки, бумаги, дежурства. Занка делал всё, что от него требовалось, и делал хорошо, как всегда. Но что-то изменилось. Слова Джаббера засели в голове, как заноза, которую не вытащить. Он вспоминал их за едой, когда сидел в общем зале и слушал разговоры коллег. Вспоминал перед сном, когда лежал в темноте и прокручивал в голове прошедший день. Вспоминал на построении, когда кто-то из учеников мялся и краснел, придумывая оправдание невыполненному заданию. Он начал замечать то, на что раньше просто не обращал внимания. Ученики врали. Не со зла - просто чтобы избежать наказания, чтобы казаться лучше, чем они есть. Коллеги интриговали за спиной - обсуждали друг друга, подсиживали, ждали чужой ошибки, чтобы самим выглядеть выгоднее на фоне. Жители деревень, о которых приходили доклады, отказывали в ночлеге своим же соседям, когда те попадали в беду, захлопывали двери перед беглецами, думали только о себе. Мелочи. Каждый день. Маленькие предательства, маленькие обманы, маленькие подлости. Люди выбирали зло не по большой нужде и не по зову природы, как демоны, - они выбирали его сознательно. По привычке. По удобству. Занка ловил себя на мысли, что тот парень был прав. Он не хотел этого признавать. Он гнал эту мысль от себя, закапывал её под ворохом повседневных забот, но она возвращалась - снова и снова. За обедом, когда он ловил на себе завистливый взгляд коллеги. За проверкой письменных работ, когда видел, как один ученик списал у другого слово в слово. За вечерним чаем, когда в тишине пустой комнаты слова Джаббера звучали в его голове так отчётливо, будто тот всё ещё сидел напротив. «Что для вас страшнее: демон, который убивает чужого, или человек, который убивает своего?» Занка не знал ответа. И это бесило его больше всего. Прошла неделя. Может, чуть больше - Занка не считал. Дни в штабе текли одинаково, сливаясь в один долгий, серый промежуток, и когда Корвус вызвал его и дал новое поручение, он принял его с облегчением. Проверить доклад из дальней деревни. Ничего сложного. Просто идти, смотреть, записывать. Рутина вдали от штаба, которой так не хватало. Он вышел рано утром, когда туман ещё лежал в низинах и трава была седой от росы. Дорога знакомая - он ходил по ней много раз, - и поначалу всё шло как обычно. Солнце поднялось, разогнало туман, лес наполнился птичьим гомоном. Занка шагал размеренно, думая о своём, и к полудню уже прошёл больше половины пути. Но где-то после обеда небо начало сереть. Сначала - лёгкая дымка, потом - плотные, тяжёлые облака, которые наползали из-за гор и обещали дождь. Лес становился гуще, темнее. Занка понял, что к закату не успеет выйти к деревне, если будет идти по основной тропе, и решил срезать через чащу. Он знал здесь короткий путь - старую, заброшенную дорогу, по которой давно не ездили, но которая могла сэкономить ему часа два. Он свернул с тропы и углубился в лес. Здесь было тихо. Птицы почему-то замолкли, и только ветер шумел в верхушках сосен - далеко, глухо. Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с прелой листвой. Занка шёл, раздвигая мокрые ветки, переступая через замшелые коряги и поваленные стволы. Заброшенная дорога исчезла - её поглотил лес, - и ему приходилось то и дело останавливаться, чтобы понять, в ту ли сторону он идёт. Старые приметы, которые он помнил, теперь были скрыты под слоем мха или повалены бурей, и он двигался на ощупь, ругаясь сквозь зубы. Лес темнел. Занка уже начал жалеть, что решил срезать, когда увидел свет. Сначала - просто отсвет на стволах деревьев. Оранжевый. Дрожащий. Он пульсировал, как живой, и Занка замер, вглядываясь в темноту. Свет был не похож на закат - слишком яркий, слишком низкий. Он шёл откуда-то из-за холма, и верхушки деревьев на его фоне казались чёрными, вырезанными из бумаги. Занка ускорил шаг. Потом побежал. Ветки хлестали по лицу, оставляя на щеках тонкие, саднящие полосы. Корни, скрытые под листвой, цеплялись за сапоги, и он спотыкался, едва не падая, хватался за стволы, сдирая ладони о кору. Под ногами скользила грязь - он поскользнулся на склоне, проехался на колене, порвал штанину, но тут же вскочил и побежал дальше. Свет становился ярче. Оранжевый, жадный, он заливал небо над холмом, и Занка уже слышал звуки. Крики. Треск. Звон металла о металл. Он вырвался из леса на край поля и замер, хватая ртом воздух. Деревня горела. Три, четыре, пять домов - все в огне. Пламя ревело, пожирая сухое дерево и соломенные крыши, и в воздух взлетали тучи искр, которые ветер уносил в тёмное небо. Но Занка смотрел не на огонь. Он смотрел на людей. Двое мужчин - один с топором, другой с мотыгой - били друг друга. Они вкладывали в каждый удар всю свою силу, всю ярость, и топор обрушивался на плечо, разрывая ткань и плоть, а мотыга вонзалась в бок с влажным, чавкающим звуком. Кровь текла по их рукам, по их лицам, но они не замечали. Они не чувствовали боли. Они видели друг в друге что-то, чего Занка не видел, - и продолжали рубить, рубить, рубить, пока один из них не рухнул на колени, а второй, даже не глядя на поверженного, развернулся и пошёл к следующему. Женщина с кухонным ножом бежала за другой женщиной. Та спотыкалась, падала, вскрикивала, пыталась ползти, но первая настигла её, вцепилась в волосы, запрокинула голову назад - и полоснула ножом по горлу. Кровь хлынула на землю, на одежду, на руки, а женщина уже поднималась и шла дальше. Подросток - совсем мальчишка, может, лет двенадцати - сидел верхом на старике и бил его камнем по лицу. Раз. Другой. Третий. Старик уже не двигался, но мальчишка всё бил и бил, и лицо его было перекошено не ненавистью даже - каким-то животным, нечеловеческим оскалом. Зубы его были красны от крови, брызнувшей из разбитого черепа. Занка бросился вперёд. Он схватил женщину с ножом за плечи, попытался оттащить, но она даже не обернулась. Он крикнул ей в лицо - она смотрела сквозь него. Он дёрнул её за руку, и нож выпал из пальцев, но она тут же вцепилась в него ногтями, раздирая кожу на его запястьях, и ему пришлось оттолкнуть её с силой. Она упала, но тут же вскочила и побежала дальше, туда, где ещё оставались живые. Занка стоял посреди всего этого и не мог пошевелиться. Его не замечали. Никто. Люди проходили мимо него, пробегали, спотыкались, падали, умирали - и никто не обращал на него внимания, будто он был призраком. А потом он почувствовал запах. Сладкий. Приторный. Он плыл над деревней вместе с дымом, смешиваясь с запахом крови и гари, и от него сразу закружилась голова. Занка пошатнулся, схватился за столб ворот и зажмурился. Запах был повсюду. Он лез в нос, в горло, в лёгкие, и вместе с ним пришло понимание - то самое, от которого всё внутри оборвалось. Дурман. Демон. Он открыл глаза и пошёл на запах. Спотыкаясь. Через крики, через кровь, через тела, которые уже начали остывать на земле. Демон лежал на крыльце чужого дома. Откинувшись на локоть, вытянув ноги, он курил трубку, и дым поднимался в воздух тонкой, изящной струйкой. Лицо его было расслабленным, умиротворённым. Так выглядит человек, который смотрит на закат после долгого дня. Или на огонь в камине. Или на что-то, что приносит ему покой. Занка смотрел и понимал, что его начинало мутить сильнее. Не от запаха или вида даже, а от мысли, что он знает эту фигуру на крыльце. Он назвал ему своё имя. Джаббер Вонгар. И всё это время - пока Занка вслушивался в его вопросы, пока хмурился, пока думал, - демон смотрел на него и улыбался. Знал, с кем говорит. Знал, что перед ним охотник. Знал - и играл. Джаббер, почувствовав его взгляд, открыл глаза. Сделал это с ленцой, будто его разбудили от приятной дрёмы. Улыбка его стала шире, ярче, обнажила зубы - он словно ждал этого момента, словно предвкушал его с того самого вечера в чайной. Он неторопливо, лениво переменил позу: сел, скрестив ноги, опёрся локтями о колени и подался вперёд, как ребёнок, который собирается смотреть интересное представление. Трубка всё ещё дымилась в его пальцах, и струйка дыма поднималась вверх, смешиваясь с дымом пожара. - Ах, господин охотник! - Голос его звучал радостно, тепло, будто он встретил старого друга, с которым не виделся много лет. - Говорил же, ещё встретимся! Ну, и кто из нас оказался прав? Занка молчал. Его рука сама легла на пояс, туда, где в ножнах покоилась катана. Пальцы сомкнулись на рукояти - холодной, знакомой, обмотанной потемневшей от времени оплёткой, - и он почувствовал, как внутри разливается ледяное, спокойное бешенство. - Демон. Слово упало в горячий воздух, как камень в воду. Джаббер даже бровью не повёл. Он поднёс трубку к губам, затянулся - огонёк на конце вспыхнул ярче, - и выдохнул дым в сторону, с наслаждением. - Ай, да что вы, господин охотник! Я ж вообще ничего не делаю. - Он развёл руками, будто показывая: смотри, я пуст, я безоружен, я просто сижу тут и никого не трогаю. Трубка в его пальцах качнулась, оставляя в воздухе дымный след. - Сижу тут, курю. Отдыхаю. Неужели убьёте невиновного? Не запятнает ли это вашу честь? Он говорил с той же интонацией, что и в чайной, - вежливо, дружелюбно, - но теперь в его голосе звенела откровенная, ничем не прикрытая насмешка. Он забавлялся. Он наслаждался каждой секундой. Занка сжал рукоять крепче. Голос его прозвучал низко, хрипло, и он сам не узнал его: - Не верю я в невиновность таких тварей, как ты. Джаббер вздохнул. Вздох был театральным, долгим, с притворным сожалением. Он покачал головой, будто разочарованный учитель над нерадивым учеником. - Грубо, господин охотник. Очень грубо. Я-то уж думал - ты умный молодой человек. Посидел, пораскинул мозгами над моими словами. А ты... - Он выбил пепел из трубки о подошву сапога - резко, звонко, - и сунул её за пояс. Движение это было плавным, а потом - в секунду, без звука шагов, без колыхания воздуха - он оказался прямо перед Занкой. Возник, как будто расстояние между ними ничего не значило, как будто он всегда стоял здесь, на расстоянии вытянутой руки. Рука его взметнулась и легла на шею Занки - не сжимая, только обозначая касание. Пальцы были холодными, неестественно холодными, и Занка почувствовал этот холод даже сквозь воротник, - он пробирался вглубь, к самым позвонкам. - ...такой же, как и все, - закончил Джаббер шёпотом. Он стоял так близко, что Занка видел каждую ресницу, каждую искорку в тёмных глазах. - Да и ты не так аккуратен. Джаббер сам вдохнул полной грудью - глубоко, - будто намекая на что-то. И Занка понял. Только сейчас. Воздух вокруг демона был пропитан дурманом, и Занка вдохнул его полной грудью, пока бежал через лес, пока стоял на краю поля, пока смотрел на пожар. Он вдохнул его, даже не заметив. Дурман уже был в нём. Он дёрнулся назад, зажимая нос рукавом, но тело уже не слушалось. Ноги налились свинцом - тяжёлым, горячим, - и каждый шаг давался с таким трудом, будто он шёл по пояс в трясине. Пальцы ослабли, и катана выскользнула из рук, упала в грязь с глухим, безнадёжным стуком. Занка пошатнулся, и мир вокруг поплыл - оранжевый свет пожара, чёрные тени, ухмыляющееся лицо демона. - Мразь... - выдохнул он, и собственный голос показался ему чужим, далёким, доносящимся откуда-то из-под воды. - Ну ты и мразь! - Да ладно тебе, охотник! - Джаббер шагнул ближе - развязно, открыто, - и Занка, теряя равновесие, вцепился пальцами в ткань на груди, чтобы не рухнуть лицом в грязь. Пальцы сжались, скомкали грубую материю. Демон даже не пошатнулся. Он стоял как дерево, которое не сдвинуть никакой силой, и только глаза его сощурились в довольном, изучающем прищуре. Он смотрел на Занку сверху вниз - на дрожащие плечи, на лицо, искажённое бессильной яростью, - и улыбался. Ему это нравилось. Очень нравилось. Занка висел на чужом плаще, вцепившись пальцами в грубую ткань, и чувствовал, как тело предаёт его - мышцы наливаются свинцом, колени подгибаются, веки тяжелеют, будто к ним привязали гири. Он пытался держать глаза открытыми, но мир перед ними уже плыл: лицо Джаббера двоилось, расплывалось, оранжевый свет пожара смешивался с чернотой неба в какое-то мутное, дрожащее марево. В голове шумело. В ушах звенело. Запах был уже внутри, в лёгких, в крови, в каждой клетке, и он нёс с собой не страх, а что-то мягкое. Что-то, чему Занка не хотел поддаваться. Он моргнул. Ресницы опустились и поднялись - движение, которое заняло долю секунды, - но когда глаза открылись снова, ничего не было. Ни пожара. Ни криков. Ни деревни. Только комната - светлая, залитая мягким золотистым светом, - и тишина, глубокая, как на дне колодца. Перед ним стоял Фолло. Занка не удивился. Он не помнил, что было до этого. Не помнил, как здесь оказался. Воспоминания - всё исчезло, стёрлось, как рисунок мелом под мокрой тряпкой. Осталось только это: комната, свет, Фолло. Фолло улыбался - той самой улыбкой, которую Занка видел только в те редкие моменты, когда они оставались вдвоём. Мягкой, тёплой, чуть смущённой, будто он сам не до конца верил, что имеет право так смотреть. Его ладонь легла на локоть Занки и пальцы чуть сжались, придерживая, не давая пошатнуться. - Совсем неважно выглядишь, Зан-Зан. Голос долетел как сквозь воду - приглушённый, но такой знакомый, что у Занки внутри что-то дрогнуло. Зан-Зан. Так его называл только Фолло. Больше никто... - Фолло? - имя друга вырвалось раньше, чем он успел подумать. Язык ворочался с трудом, слова выходили тяжёлыми, липкими. - А... Да, устал немного... кажись... Фолло молча потянул его за локоть - мягко, но уверенно, - и Занка пошёл. Ноги не слушались, заплетались, и он был благодарен за эту поддержку, за ладонь, за то, что его не спрашивали ни о чём. Футон возник перед ним сам собой - низкий, с мягкой, чуть смятой постелью, - и Фолло опустился на него первым, скрестив ноги. Занка сел следом. Тело было чужим, ватным, и он качнулся в сторону, прежде чем сумел удержать спину прямо. В голове было пусто и тихо. Будто кто-то вынул все мысли и оставил только ощущения: тепло, свет, близость. - Тебе бы хоть немного отдохнуть. Фолло положил ладонь на его плечо и надавил - легко, но настойчиво. Занка не стал сопротивляться. Он позволил себе опуститься, завалиться на бок, и голова его легла на чужие колени - мягко, удобно, так, будто это было самое правильное место в мире. Ткань под щекой была тёплой, пахла чем-то знакомым - домом, вроде - и Занка закрыл глаза. Пальцы Фолло коснулись его волос - невесомо, - прошлись по виску, по скуле, заправили выбившуюся прядь за ухо. Занка выдохнул. Он не помнил, когда в последний раз они оставались вот так - вдвоём. Он готов был погрузиться в эти ощущения с головой, утонуть в них, забыться. Фолло гладил его неспешно. Пальцы проходились по волосам, разбирали спутанные пряди, скользили за ушами, массируя нежную кожу круговыми, гипнотическими движениями. От каждого прикосновения по телу разливалось тепло - густое, тягучее, как мёд, - и Занка чувствовал, как веки наливаются тяжестью, как дыхание становится ровнее, глубже. Он дремал. А в настоящем мире Джаббер смотрел на него сверху вниз и улыбался во все зубы. Охотник лежал у него на коленях, вцепившись пальцами в его одежду, и лицо его было расслабленным, безмятежным, беззащитным - лицо человека, который видит что-то очень хорошее. Что-то, чего на самом деле нет. Джаббер перебирал его волосы с интересом - так, как перебирают шерсть диковинного зверя, - пропускал пряди между пальцами, обводил ушную раковину, заправлял волосы за ухо тем же самым движением, что и Фолло в видении. Ему было любопытно. Ему было весело. Ветер, который в видении Занки был лёгким и тёплым, в реальности разносил огонь с одной крыши на другую, и пламя ревело, пожирая солому и дерево. Крики не утихали - где-то рядом, за несколько домов, женщина всё ещё звала кого-то по имени, и голос её срывался в хрип. Занка открыл глаза, когда услышал звук. Шорох. Бумажный, сухой. Он поднял взгляд и увидел, как Фолло разворачивает на колене небольшой бумажный кулёк. Внутри была смесь - сушёные травы, табак, - и запах ударил в нос отчётливо, резко. Где-то он уже видел этот кулёк. Где-то он уже чувствовал этот запах. Но память не отзывалась - только смутное, неприятное эхо где-то на дне сознания, которое тут же затянуло туманом. Фолло забивал трубку. Длинные пальцы подцепляли смесь, утрамбовывали её в чаше, и движения эти были плавными, ритуальными. Занка наблюдал за ними неотрывно, и в груди у него росло странное чувство - не тревога, нет, но что-то близкое к ней. - Не знал, что ты куришь, - сказал он, и голос прозвучал тихо, шёпотом. Фолло улыбнулся уголками губ. Поднёс трубку к губам, раскурил её - огонёк на конце вспыхнул, - и затянулся глубоко, неспешно. Дым окутал его лицо, и на секунду Занке показалось, что черты Фолло поплыли, как отражение в воде. Но тут же вернулись. Те же глаза. Та же улыбка. Тот же человек. Его человек. Занка видел, как губы Фолло приоткрываются, как струйка дыма тянется к нему - густая, - и вдохнул её, чувствуя, как тепло разливается по языку, по нёбу, по горлу. Голова закружилась сильнее, и он прищурился, пытаясь удержать взгляд на лице напротив. Что-то было не так. Что-то неуловимое, что-то в глазах. Что-то более острое. Но мысль эта скользнула по краю сознания и исчезла, потому что Фолло уже наклонялся ближе, и Занка забыл обо всём. В реальности Джаббер держал его лицо на своей ладони. Пальцы легли на скулы - холодные, с твёрдыми кольцами на каждой фаланге, - и зафиксировали голову охотника, не давая отвернуться. Он смотрел на это лицо - поплывшее, расслабленное, с приоткрытыми губами, - и внутри у него разгоралось что-то тёмное и горячее. Этот человек был безоружен. Этот человек был у него в руках. Он мог сделать с ним что угодно - свернуть шею, разорвать горло, - и никто бы не узнал. Но вместо этого Джаббер медлил. Он разглядывал. Провёл большим пальцем по нижней губе охотника - та была влажной, - и почувствовал, как тот вздрагивает от прикосновения. Как подаётся навстречу. Он наклонился и поцеловал его. С любопытством, как пробуют незнакомую еду - осторожно, но с голодом. Губы у охотника оказались мягкими, горячими, и они ответили сразу - раскрылись навстречу, впуская его. Джаббер почувствовал, как чужие пальцы коснулись его щеки - легко, невесомо, - и как охотник потянулся к нему всем телом, вкладывая в этот поцелуй что-то, что явно предназначалось не ему. Что-то, что копилось годами. Что-то отчаянное и голодное. В видении Занки Фолло целовал его. И это было именно так, как он представлял себе в те редкие, бессонные ночи. Губы у Фолло были тёплыми, и он целовал неторопливо, будто у них было всё время мира. Занка отвечал - так же, - и его рука сама потянулась вверх, коснулась щеки, провела по скуле. Он чувствовал под пальцами гладкую, горячую кожу. Чувствовал, как Фолло чуть поворачивает голову, прижимаясь к его ладони. Чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в горле. Он хотел, чтобы это длилось вечно. Чтобы этот момент никогда не кончался. Джаббер смотрел на него во все глаза. Он не моргал. Он боялся пропустить хоть секунду. Охотник лежал на его коленях, в его руках, и целовал его - не демона, нет, кого-то другого, - но тело его было здесь. Его губы были здесь. Его пальцы гладили щёку Джаббера с такой нежностью, с какой, наверное, прикасаются к любимым. И от этого - от этой нежности, от этой беззащитности, от того, как охотник сам тянулся к нему, сам приоткрывал губы, сам углублял поцелуй, - у Джаббера внутри всё скручивалось в тугой, голодный узел. Он не помнил, когда в последний раз его заводили люди. Он вообще не помнил, чтобы его заводили. Страх - да. Ненависть - да. Боль - сколько угодно. Но это? Человек не делал ничего особенного, чтобы заинтересовать демона, но это только в теории. На практике же от каждого этого простого, невесомого движения по телу Джаббера разливался жар - густой, тяжёлый, - и оседал где-то в паху горячей, пульсирующей волной. Он почувствовал, как собственное дыхание сбивается. Как пальцы сами собой сжимаются крепче на чужих скулах. Он углубил поцелуй. Похоть не закрыла ему разум, даже наоборот, он желал проверить, насколько далеко может зайти этот охотник. И тот пошёл за ним. Приоткрыл губы шире, впуская его язык, и Джаббер тихо, довольно выдохнул в этот поцелуй, чувствуя, как охотник отвечает - так же глубоко, так же жадно. А потом он снял дурман. Резко. Как срывают повязку с глаз. Занка открыл глаза. И увидел - не Фолло. Увидел чужую, кривую, довольную улыбку. Увидел тёмные глаза, которые смотрели на него в упор и сияли таким откровенным, таким сытым наслаждением, что его замутило. Он лежал на коленях у демона. Его пальцы всё ещё касались чужой щеки. Его губы всё ещё были влажными от поцелуя. Он отдёрнул руку как от огня. Джаббер облизнулся. Демонстративно. Провёл языком по нижней губе, собирая чужой вкус, и от этого жеста Занку передёрнуло. А потом демон расхохотался. Громко. В голос. Запрокидывая голову назад и хлопая себя по коленке, словно ему рассказали что-то крайне весёлое. Дреды дрожали от каждого смешка, создавая перезвон украшений. Смех его разнёсся над горящей деревней, над криками, над телами, которые ещё дышали. Это был смех человека, который только что получил то, чего не ждал, и это оказалось в сто раз лучше, чем он мог себе представить. - Охотники! - выкрикнул он, всё ещё смеясь, и голос его дрожал от восторга. - Как же легко вас обмануть! Буквально парой трав! - Он ткнул мундштуком трубки в сторону Занки, и глаза его сияли. - И ты... ты так нежно целовался! Я уж думал, ты мне в губу вгрызёшься, а ты... такая неженка, аж удивлён! Смех всё ещё клокотал в горле Джаббера, когда он отнял ладонь от лица. Слеза, которую он смахнул, оставила на щеке влажную дорожку. Ему было слишком весело. Слишком хорошо. Он смотрел на охотника сверху вниз и не мог насмотреться. А Занка лежал. Просто лежал, уронив голову на чужие колени, и не мог пошевелиться. Тело было ватным, чужим, налитым свинцовой тяжестью, и даже пальцы не слушались - только дрожали в воздухе, всё ещё помня тепло чужой щеки. Губы горели. На них всё ещё был вкус табака, трав и чего-то чужого, демонического. Он хотел стереть его. Хотел сплюнуть, вытереть рот рукавом, но тело не слушалось. Он мог только смотреть. Смотреть, как этот демон - этот мразь, эта тварь - смеётся над ним, запрокинув голову. Смотреть, как в тёмных глазах пляшут искры откровенного, сытого удовольствия. И хуже всего было то, что Занка не мог встать. Что он сам, своими руками, только что держался за это лицо. Что он сам целовал этот рот. И внутри у него - где-то глубоко, под слоем ярости и отвращения, - всё ещё тлел остаток того тепла, которое он испытал, когда думал, что целует Фолло. И от этого его мутило сильнее, чем от дурмана. Занка не мог пошевелиться. Тело лежало на деревянных досках крыльца, и даже пальцы не слушались. Но глаза его были живыми. Они горели. В них стояла такая чистая, такая концентрированная ярость, что, казалось, она могла бы прожечь демона насквозь - прожечь его плащ, его кожу, его кости, - если бы у ярости была такая сила. - Тварь... - выдохнул он. Голос вышел сиплым, едва слышным, как будто слова продирались через слой песка. - Я найду тебя. Я убью тебя. Своими руками... Он попытался приподняться. Ладони упёрлись в доски, руки задрожали от натуги, и он сумел оторвать плечи от крыльца - на сантиметр, на два. Локти ходили ходуном. Пальцы скользили по гладкому дереву, не находили опоры, но он держался - на одной злости, на одном упрямстве. Пот заливал глаза, мышцы сводило судорогой, и всё, что он видел перед собой, - это чужие сапоги. Джаббер стоял над ним и не двигался. Занка поднял голову. Шея не слушалась, позвонки хрустнули, но он заставил себя держать голову, не смотря на дрожь во всём теле. Демон смотрел на него сверху вниз, и во взгляде этом было что-то новое - не насмешка, не любопытство даже. Что-то более тёплое. Что-то, от чего Занке стало только хуже. Джаббер наклонился. Пальцы его коснулись подбородка Занки и чуть приподняли его голову. - Надеюсь, это обещание, охотник. - Голос Джаббера прозвучал мягко, с какой-то странной, неуместной лаской. - Я буду очень ждать именно тебя. Он затянулся трубкой, и огонёк на её конце вспыхнул, осветив на мгновение острые скулы, тёмные глаза, всё ту же сытую улыбку. Дым выплыл из его губ и осел на лице Занки тёплой, горьковатой пеленой. - Не заставляй меня ждать слишком долго. Иначе я сам приду... Трубка ушла в сторону. А пальцы остались. Они скользнули ниже по шее. Медленно. Почти невесомо. Будто Джаббер изучал рельеф, запоминал на ощупь. Занка чувствовал каждое кольцо, каждый изгиб холодного металла на своей коже. А потом один из когтей коснулся его шеи чуть ниже уха и поплыл вниз. Вдоль жилы. Вдоль напряжённого сухожилия. Острый, как бритва, он оставлял за собой тонкую, саднящую полосу. Кожа побелела, потом налилась красным, и только после этого по ней побежала алая дорожка. Шеи свело и Занка не смог сдержать болезненный выдох. Он лишь не секунду закрыл глаза, чтобы потом вновь вернуться к демону. Он смотрел в самые глаза твари, и ярость в его взгляде мешалась с отвращением. Рана болела, пульсировала, и он чувствовал, как по шее ползёт горячая капля. А Джаббер смотрел на неё, на эту тонкую красную линию на бледной коже, и улыбался - довольно, сыто, будто оставил метку. Потом он выпрямился. Отряхнул плащ от крошек - небрежно, кончиками пальцев, - и развернулся. Плащ качнулся за его спиной, и ветер подхватил его край. Шаги были ровными, спокойными. Ему некуда было спешить. Он шёл через деревню, и люди, которые только что рвали друг друга заживо, расступались перед ним, даже не глядя. Они не видели его. Они видели только свои кошмары. Он переступил через тело женщины, которая ещё дышала, прижимая руки к распоротому животу. Обогнул мужчину, который сидел на земле и баюкал отрубленную кисть, глядя на неё безумными глазами. Прошёл мимо мальчика, который всё ещё бил камнем по тому, что когда-то было лицом. Огонь перекидывался с крыши на крышу. Где-то рухнула балка, и облако пепла взметнулось к небу. Крики не стихали, но теперь к ним примешивался запах горелой плоти. Занка лежал на крыльце и смотрел ему в спину. Вкус, боль, всё смешалось в один неприятный фон, отгораживая весь ужас вокруг. Взгляд охотника был прикован к фигуре демона, которая с каждым шагом становилась всё меньше и меньше, пока вовсе не растворилась в дыму.