Белая Роза

Малфой-мэнор никогда не пах так, как эта комната. В остальных залах — дорогой воск, розовое масло, чужие духи, которыми Люциус забивал запах своей тоски. Но здесь, в дальней спальне для гостей, куда не заглядывали даже эльфы, пахло можжевельником, старым пергаментом и едва уловимым потом — запахом, который Беллатрикс вынюхивала в вороте платья Нарциссы каждый раз, когда они случайно сталкивались в коридоре. Сейчас Нарцисса стояла у окна. Середина ночи, камин догорал, и единственным светом были красные угли, отбрасывающие на её спину дрожащие тени. На ней была только тонкая шёлковая сорочка — бледно-голубая, почти прозрачная в темноте. Белла наблюдала за ней с кровати, привалившись спиной к резному изголовью. Она не разделась до конца — только расстегнула мантию и сбросила корсет, оставшись в одной льняной рубашке с глубоким вырезом. — Ты так и будешь смотреть на снег? — спросила Белла, и в её голосе не было насмешки. Только усталая, голодная нежность. — Или подойдёшь? — Зачем? — тихо ответила Нарцисса, не оборачиваясь. — Чтобы ты снова сделала мне больно? — Я делаю тебе больно только когда ты просишь. — Я никогда не прошу. — Ты просишь всем телом, Цисси. Тем, как выгибаешься, когда я провожу языком по твоим рёбрам. Тем, как сжимаешь мои волосы. Ты просишь даже молча — особенно молча. Нарцисса медленно повернулась. В отсветах углей её лицо казалось мраморным — прекрасным и невозможным. Она сделала шаг к кровати, потом второй. Белла не двигалась, только наблюдала, как колышется подол сорочки, как обрисовываются бёдра при каждом шаге. — Помнишь ту ночь после похорон отца? — спросила Белла тихо. — Я помню каждую твою ночь. Нарцисса опустилась на край кровати. Белла немедленно подалась вперёд, провела костяшками пальцев по её щеке — от виска до подбородка. Кожа была горячей, чуть влажной. Нарцисса закрыла глаза и непроизвольно склонила голову, подставляясь под ласку. — Ты дрожишь, — прошептала Белла. — От холода или от меня? — От тебя. Всегда от тебя. Белла накрыла её рот поцелуем — не первым и не последним в эту ночь. Но этот был особенным: медленным, глубоким, с прикусом нижней губы, от которого у Нарциссы перехватило дыхание. Она ответила — сначала робко, потом жадно, впуская язык Беллы, чувствуя вкус вина. Их руки двигались сами. Белла скользнула ладонями под сорочку, провела по голой спине сестры — от поясницы до лопаток, ощущая каждый позвонок. Нарцисса выгнулась, прижимаясь грудью к груди Беллы, и через ткань двух рубашек они чувствовали жар друг друга — невыносимый, требующий большего. — Сними это, — хрипло сказала Белла, дёргая за тонкую бретель сорочки. — Сначала ты. Пальцы Нарциссы, обычно такие чопорные и ледяные, сейчас ловко расстегнули пуговицы на рубашке Беллы — одну за другой, медленно, почти молитвенно. Когда ткань разошлась, обнажая ключицы, плечи, грудь, Нарцисса замерла. Она провела кончиками пальцев по старому шраму на левой груди — белому, выпуклому, оставшемуся от проклятия, которое Белла приняла на себя, когда им было по шестнадцать. — Я помню этот день, — прошептала Нарцисса. — Ты закрыла меня собой. Твоя кровь была на моём лице. — И ты её слизала, — усмехнулась Белла. — Прямо там, в заброшенном классе. Ты была такая испуганная и такая голодная. Я поняла тогда, что ты моя навсегда. Нарцисса наклонилась и поцеловала шрам — долго, с открытым ртом, водя языком по рубцу. Белла застонала, запрокидывая голову, и её пальцы впились в белокурые волосы сестры. — Сильнее, — прошептала она. — Укуси. Нарцисса послушалась — легонько, почти нежно, но Белла дёрнула её за волосы, заставляя поднять лицо. — Я сказала — сильнее. Я хочу чувствовать тебя до костей. Завтра мы можем умереть. Я хочу уйти с твоими метками на теле. — Не говори так, — выдохнула Нарцисса, но её глаза горели. — Не смей умирать. — Тогда сделай так, чтобы я забыла о смерти. Это был сигнал. Нарцисса скинула сорочку через голову — одним плавным движением, оставшись совершенно голой в танцующем свете углей. Белла замерла, разглядывая её — каждый изгиб, каждую тень на бледной коже. Маленький живот, округлые бёдра, тёмный треугольник внизу, груди с розовыми сосками, которые уже затвердели от холода и желания. — Иди ко мне, — сказала Белла, откидываясь на подушки и разводя руки. Нарцисса накрыла её собой — горячая, настойчивая, пахнущая можжевельником и тяжёлым, влажным жаром желания. Их груди встретились, бёдра сплелись, и Белла сразу же провела ногой между ног сестры, чувствуя, какая та влажная и готовая. — Ты уже хочешь, — констатировала Белла с тёмной улыбкой. — Я хочу тебя всегда. С того самого вечера, когда ты впервые поцеловала меня в детской. Мне было одиннадцать. Ты сказала, что это игра. — Я не играла. Я уже знала, кем мы станем друг для друга. Белла перевернулась, оказавшись сверху. Она нависла над Нарциссой, её длинные чёрные волосы падали на лицо сестры, щекотали губы. Она медленно, очень медленно провела рукой от шеи Нарциссы вниз — по ложбинке между грудей, по животу, огибая пупок, и остановилась там, где начиналось самое сокровенное. Нарцисса вцепилась в простыни и закусила губу. — Смотри на меня, — приказала Белла. — Не закрывай глаза. Хочу видеть, как ты ломаешься. Она опустила руку ниже и начала двигать пальцами — мягко, круговыми движениями, находя самое чувствительное место с той лёгкостью, какая бывает только у тех, кто знает тело лучше своего. Нарцисса выгнулась, издавая сдавленный звук — что-то среднее между стоном и всхлипом. — Белла… пожалуйста… — Что «пожалуйста»? Быстрее? Глубже? Скажи. — Всё сразу. И Белла дала ей всё сразу. Она вошла в неё двумя пальцами, сразу глубоко, и одновременно наклонилась и взяла в рот сосок — жадно, с прикусом, с языком. Нарцисса закричала — но крик утонул в подушке, которую Белла предусмотрительно подсунула ей под голову. В комнате было слышно только влажные звуки, прерывистое дыхание, шелест простыней и ритмичный стук изголовья о стену. Белла двигалась в ней медленно, но глубоко, каждый раз выходя почти полностью и снова погружаясь, чувствуя, как Нарцисса сжимается вокруг её пальцев. — Ты такая тугая, — прошептала Белла, не прекращая движений, — такая горячая. Ты только моя. Скажи, что ты моя. — Твоя… — выдохнула Нарцисса, и её глаза закатились. — Только твоя. Всегда была. Белла ускорилась. Её большой палец одновременно давил на клитор, и это было слишком — и одновременно недостаточно. Нарцисса начала трястись, её бёдра задвигались навстречу, и она схватила Беллу за затылок, притягивая к себе для поцелуя — солёного, с привкусом слёз и слюны. — Я сейчас, — прошептала она в губы Белле. — Сейчас. — Жду. Нарцисса кончила с тихим, разрывающим душу стоном. Её тело выгнулось дугой, пальцы впились в плечи Беллы до синяков, а внутри всё сжалось и отпустило одновременно, тёплой волной, разливающейся от низа живота до кончиков пальцев. Она дрожала ещё несколько секунд, потом обмякла, тяжело дыша. Белла вытащила пальцы — они блестели в свете углей. Она поднесла их к своим губам и медленно облизала, не отводя глаз от сестры. — Ты вкусная, — сказала она. — Как в первый раз. Как тогда, в детской. Нарцисса слабо улыбнулась. — Теперь моя очередь, — прошептала она и потянула Беллу вниз, меняясь местами. Дальше было долго и медленно — Нарцисса целовала каждый дюйм тела сестры, от шеи до внутренней стороны бёдер, задерживаясь там, где Белла была самой чувствительной. Она ласкала её языком, пальцами, губами, пока Белла не забилась в судорогах, впиваясь ногтями в простыни и выкрикивая имя Нарциссы в потолок. А потом они лежали в обнимку, мокрые от пота, спутанные, тихие. Белла курила магловскую сигарету — единственную слабость, которую позволяла себе вне безумия. Нарцисса положила голову ей на грудь и слушала, как бьётся сердце — ровно, спокойно, как будто завтра не существовало. — Знаешь, что я сделаю завтра? — спросила Белла, выпуская дым в потолок. — Не надо, — тихо сказала Нарцисса. — Надо. Я найду эту Уизли. Мать того рыжего мальчишки. И убью её на глазах у всей её семьи. — Пожалуйста, Белла. Не рискуй. — Я никогда не рискую. Я побеждаю. Нарцисса подняла голову и посмотрела ей в глаза. В её взгляде была такая глубина печали, что Белла на секунду отвела глаза. — Пообещай мне, что вернёшься, — сказала Нарцисса. — Не могу, — честно ответила Белла. — Но я обещаю, что буду думать о тебе в последнюю секунду. Она потушила сигарету о собственную ладонь — даже не поморщилась. Потом поцеловала Нарциссу в лоб, в нос, в уголок рта. — Спи, Цисси. Завтра мир изменится. Хогвартс горел. Битва была везде — в коридорах, в Большом зале, на лестницах, в небе над замком. Нарцисса бежала по разрушенному коридору, сжимая палочку, ища Драко. Она не хотела воевать — она хотела спасти сына. Но судьба привела её в Большой зал. Там, у подножия учительского стола, Беллатрикс танцевала свой последний танец. Она смеялась — дико, радостно, выпуская проклятия одно за другим. Перед ней металась Молли Уизли — краснолицая, заплаканная, но с горящими глазами. — Не моя дочь, сука! — закричала Молли, закрывая собой Джинни. Зелёный луч Авады пронёсся мимо. Белла отразила, ответила своим заклинанием — кроваво-красным, неизвестным. Молли отбила. Они кружили, как две бешеные волчицы. А потом Белла на секунду обернулась. Она увидела Нарциссу, стоящую в дверях — белую, как мел, с расширенными от ужаса глазами. Эта секунда стоила ей жизни. Конфринго ударило прямо в грудь. Чуть левее сердца. Белла вздрогнула, посмотрела вниз, на тёмную кровь, пропитывающую её чёрное платье. — Цисси… — выдохнула она. И рухнула на каменный пол. Нарцисса закричала. Она бежала, спотыкаясь о тела, падая на острые осколки, разрезая колени. Она упала на колени рядом с сестрой, схватила её за плечи, притянула к себе — тяжёлую, безжизненную. — Белла! Белла, смотри на меня! Глаза Беллатрикс были открыты, но в них уже не было безумия. Только удивление — детское, почти невинное. Губы шевелились, пытаясь сложить последние слова. Нарцисса прильнула ухом к её рту. —…навсегда… твоя… — прошептала Белла. И затихла. Нарцисса не помнила, что было потом. Кажется, кто-то пытался оттащить её. Кажется, она укусила кого-то за руку. Она сидела на холодном полу, прижимая к груди мёртвую сестру, и раскачивалась вперёд-назад, издавая звуки, похожие на вой раненого зверя. Её белое платье стало чёрным от крови. Кровь Беллы — единственное, что осталось от всех их ночей, всех поцелуев, всей запретной любви. Три дня спустя. Склеп Малфоев. Гроб из чёрного мрамора стоял на постаменте. Внутри, на белом шёлке, лежала Беллатрикс Лестрейндж — причесанная, накрашенная, холодная. Магия бальзамирования сделала своё дело: она выглядела спящей. Но Нарцисса знала разницу. Она вошла одна. Люциус остался снаружи — у него не хватило смелости. Драко был в Больничном крыле. Только Нарцисса и Белла. Она подошла к гробу, провела дрожащими пальцами по краю мрамора. Холодный. Как руки сестры в тот последний раз, когда она держала их в своих. — Ты обещала, — прошептала Нарцисса. — Ты сказала: «Я никогда не рискую, я побеждаю». Ты соврала, Белла. В первый раз за всю жизнь ты соврала. Она наклонилась и поцеловала холодный лоб. Губы ощутили холод и воск. — Помнишь ту ночь? После похорон отца? Ты сказала, что я твоя навсегда. Я не поверила тогда. Думала, это игра. Но это никогда не было игрой. Ты любила меня так, как не умеют любить нормальные люди. Безумно, жадно, до смерти. Нарцисса разжала мёртвые пальцы Беллы и вложила в них прядь своих волос — отрезанную ножницами, которым было десять лет. — Это кусочек меня. Возьми с собой. Там, куда ты идёшь, пусть знают: у этой сумасшедшей женщины была сестра, которая любила её больше жизни. И которая сейчас не знает, как дышать без неё. Она поцеловала Беллу в губы — долго, как тогда, в спальне, когда они были живыми и горячими. Сейчас губы были холодными, но Нарцисса всё равно пыталась передать им своё тепло. Потом она закрыла гроб. И прижалась лбом к чёрной крышке. Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота — такая огромная, что не помещалась в груди, выламывала рёбра. А потом слёзы — солёные, горячие, бесконечные. Она плакала молча, не издавая ни звука, чтобы никто за дверью не услышал. Потому что никто не должен был знать. Никто не должен был знать, что Нарцисса Малфой — леди, аристократка, мать — была любовницей своей собственной сестры. Что каждую ночь, прожитую с Люциусом, она прожигала взглядом спину Беллатрикс. Что в день её смерти умерла и половина Нарциссы — та половина, которая умела чувствовать. Дверь чуть слышно скрипнула, и в проёме показался Драко, бледный, с перевязанной рукой, заглянул внутрь. — Мама? — позвал он. Нарцисса медленно выпрямилась, вытерла лицо рукавом — платье было траурным, чёрным, чужим. Она повернулась к сыну, и на её лице не было ничего, кроме пустоты. — Всё в порядке, Драко, — сказала она ровно. — Просто прощаюсь. Она бросила последний взгляд на чёрный гроб, на крышку, под которой навечно застыла её запретная любовь. И вышла из склепа, оставляя за спиной всё, кем она была. Снаружи падал снег. Белый, чистый, равнодушный. Как и всё, что осталось от Нарциссы Малфой. *** Эпилог. Драко Три месяца спустя. Особняк Малфоев. Он не должен был подслушивать. Но когда ты живёшь в доме, где после битвы воцарилась тишина, похожая на могильную, каждый звук режет уши. Драко шёл на кухню за водой и услышал. Мама плакала в своей спальне. Не так, как плачут нормальные женщины — всхлипами, сморкаясь в платок. Нет. Она плакала тихо, страшно, как будто внутри неё что-то рвали на куски. И сквозь эти звуки прорывались слова — не для него, для той, кого уже нет: — …ты обещала, что всегда будешь приходить во сне. А ты не приходишь. Ты бросила меня даже там, Белла. Ты бросила… Драко замер у двери, сжимая стакан. Он знал, что между матерью и тётей Беллатрикс было что-то странное. В детстве он замечал, как Белла сжимала плечо матери чуть дольше, чем следовало. Как мама отводила взгляд после того, как тётя шептала ей что-то на ухо. Он не хотел знать правду. Но теперь, стоя под дверью и слушая, как мать разговаривает с призраком, он понял: это была не просто сестринская любовь. Он тихо постучал. — Мама? Звук оборвался. Через секунду дверь открылась. Нарцисса стояла перед ним — идеальная, как всегда: платье без складки, волосы уложены, макияж безупречен. Только глаза были красными, и под ними залегли тени, которые не скрывала никакая пудра. — Драко, — сказала она ровно. — Ты не спишь? — Не спится. Она кивнула, пропуская его в комнату. Он вошёл и сразу увидел на туалетном столике фотографию — старую, чёрно-белую. Две девочки: старшая, с тёмными кудрями, обнимает младшую, белокурую. Подпись на обороте, выцветшими чернилами: «Белла и Цисси. Навсегда». — Мам, — тихо спросил Драко, не оборачиваясь. — Ты её любила? Молчание затянулось. А потом Нарцисса сказала то, чего он не забудет никогда: — Больше жизни, Драко. Но это останется между нами. Он повернулся и посмотрел на неё. На женщину, которая потеряла не сестру — потеряла половину своей души. — Между нами, — повторил он. И впервые в жизни обнял мать так, что она не смогла сдержать ещё один всхлип — короткий, последний. За окном падал снег. Как и в тот день, когда она вышла из склепа. Но теперь рядом был тот, кому она могла хотя бы не врать.