Кладбище, заросшее цветами

Кэролайн не справилась. Она, созданная из стали и солнечного света, рассыпалась в прах на первое ноября – на следующий день после того, как сердце Джека сделало свой последний, украденный удар в груди Джессики. Все её журналистские амбиции, вера в силу слова и упрямая жажда жизни вытекли вместе со слезами на холодный линолеум швейцарской клиники, а затем – на сырую землю Пенсильвании. Похороны были тихими. Кэрри настояла на том, чтобы Джека и Джессику похоронили рядом. Стоун и Грэйв – надгробие и могила. Они наконец-то воссоединились в геологии вечности.   На кладбище дул резкий ноябрьский ветер, срывая последние сухие листья. Кэролайн стояла у двух черных ям абсолютно одна, сжимая в кармане куртки старого, заштопанного пингвина. Родители Джека сказали, что не собираются скорбеть по сыну, который «поступил абсолютно бессмысленно, отдав свою жизнь ради какой-то девчонки». Джейкоб и Марта Грэйв тоже не пришли. Они проигнорировали похороны собственной дочери, испугавшись позора, огласки и той ледяной правды, которую Джессика швырнула им в лицо на прощание. Внутри Кэрри от этой трусости закипала глухая, ядовитая ярость. Ей хотелось кричать, ворваться в их чистый, благополучный дом и швырнуть им под ноги горсть кладбищенской земли, но она лишь крепче стискивала зубы. Они не заслужили права плакать по Джесси. На этом кладбище не было места фальши.  А мисс Грин, Эмму и Эмили она не позвала. Не из обиды, а потому, что похороны лучших друзей были для нее чем-то очень личным, почти интимным. Кэролайн бы хотела разделить эту боль только с теми, кто был рядом в последние месяцы, кто видел, как Джессика училась дышать в новом мире, как Джек пытался сделать этот мир чуть безопаснее. Мисс Грин, Эмма и Эмили были из другого времени, из другой жизни Джесси, и Кэрри боялась, что на похоронах их воспоминания столкнутся, как два разных человека, и настоящая Джессика растворится в чужих рассказах. После похорон Кэролайн закрылась в комнате 267. Запах ванили и дождя исчез, уступив место запаху кофе, сигаретного дыма и чернил. Кэрри писала. Она писала сутками, забывая о еде и сне, выжигая собственные легкие и душу ради одной-единственной цели – подарить им бессмертие. Её блокнот превратился в поле боя за память. Она переносила на бумагу каждый ломаный шаг Джессики, каждую спокойную улыбку Джека, их побег к океану и сидр на фестивале. Она выращивала цветы своего текста прямо на их могилах. Отец Кэролайн приезжал несколько раз. Он караулил её у общежития, пытался обнимать, плакал и умолял вернуться к нормальной жизни. – Кэрри, девочка моя, ты погубишь себя, – говорил он, пытаясь отобрать у неё исписанные листы. – Ты должна учиться дальше. Время лечит. Ты встретишь других людей. Но Кэролайн лишь мягко, но решительно убирала его руки. – Моя нормальная жизнь осталась на побережье в Нью-Джерси, пап, – тихо отвечала она, и в её карих глазах больше не было прежнего солнца. – Я не могу уйти, пока не доскажу их историю. Я должна им это. Она отказалась от университета, от карьеры, от будущего. Кэрри Блум отдала всю свою жизненную силу до капли, чтобы её цветы укрыли кладбище. Она физически угасала с каждой законченной главой, её организм сдавал под тяжестью депрессии и тотального истощения, но пальцы продолжали стучать по клавишам ноутбука. В день, когда Кэролайн принесла финальную рукопись в издательство, на улице шел первый пушистый снег. Редактор принял тяжелую стопку листов с названием «Кладбище, заросшее цветами», восхищенно листая пронзительный, живой текст. – Это шедевр, Кэролайн. Вы станете знаменитой, – сказал редактор. Кэрри лишь слабо улыбнулась. Мисс Грин, Эмили и Эмме она уже отправила по экземпляру с посвящением, поняв, какую совершила ошибку, не позвав их на похороны. Они были из другой жизни Джесси, но были центральными фигурами в той жизни, и только благодаря им она дожила до встречи с Кэролайн и Джеком. На выходе из издательства она не поехала в общежитие. Она купила бутылку яблочного сидра, доехала до загородного кладбища и села на холодную землю между двух знакомых надгробий. Её тело пробивал сильный озноб, дыхание становилось всё более редким и тяжелым. Организм, державшийся исключительно на упрямстве и долге, наконец-то сдался. Кэролайн положила старого пингвина на каменную плиту Джесси, прислонилась спиной к памятнику Джека, и сделала последний глоток. Кэролайн умирала счастливой. Впервые за этот долгий, невыносимый год на её лице появилась та самая прежняя, теплая и искренняя улыбка. Боль уходила. Серый туман Пенсильвании рассеивался, уступая место бесконечному, яркому солнцу. Угасающим сознанием Кэрри верила – нет, она точно знала, – что прямо сейчас, за этим последним вздохом, туман рассеется. И там, на берегу бескрайнего, шумящего океана, её уже ждут двое. Джек Стоун помашет ей рукой со своего каменного парапета, а Джессика Грэйв наконец-то ровно, спокойно вдохнет и скажет: «Ну привет, Кэрри. Мы заждались». С тех пор на загородном кладбище Пенсильвании рядом стояли три надгробия. Джесси, Джек и Кэрри. Могила, Камень и Цветы. Они воссоединились, теперь уже навсегда. На кладбище, заросшем цветами.