THE CEMETERY OF EDEN

Для Гарри их история складывается так: медленно, на протяжении почти полутора десятилетий, а потом — в одно мгновение. Она начинается с воспоминаний, которые он не может восстановить, кроме как в виде уколов боли и вспышки зеленого света, оставивших не один шрам, а целых три. Один — на всеобщее обозрение, клеймо, прорезанное поперек лба, чтобы никто никогда не сомневался в том, кто он такой. И еще два — только для него самого: два идеальных круга на внутренней стороне запястья, словно пробитых чем-то острым. За всю свою жизнь Гарри ни с кем не делился этими шрамами. По мере того как волшебный мир расцветал вокруг него и он узнавал всё больше о происхождении молнии, оставившей след на его коже, он понял, что поступил правильно, скрыв от всех свои другие шрамы. Ничто не указывает на то, что они были нанесены одним и тем же человеком, ничто не указывает на то, что кто-то вообще замечает их. Несмотря на все, что он помнит, он не хочет доверять своим воспоминаниям, потому что это означало бы, что есть еще что-то, чего никто, кроме него, не замечает. Что-то зловещее и скрывающееся, как пазл, в котором прямо в центре отсутствует кусочек, закрывающий важную часть конечного изображения. Итак, Гарри изо всех сил старается забыть о том, что он существует. Он прикрывает его, когда нужно, хотя в этом почти нет необходимости, ведь никому не приходят в голову шрамы на его запястье — все всегда слишком заняты тем, что у него на лице. Их история и его воспоминания сливаются воедино на кладбище. Он словно в ловушке, прижатый к статуе ангела, словно к предвестнику смерти, и наблюдает, как человек, предавший его родителей, варит нечто ужасное и зловещее, а всего в нескольких шагах от него остывает ещё тёплое тело его одноклассника. Если бы у Гарри что-то было в желудке, он бы вырвал. Когда Петтигрю разрезает себе руку, чтобы взять кровь, он режет глубже, чем нужно. Гарри сильно дрожит, зрение у него затуманивается, когда он видит, как тот бросает в еще дымящийся котел нечто гротескное и размером с ребенка. Наступила такая тишина, что Гарри был уверен: стоит ему только заговорить, как реальность разлетится вокруг него, словно иллюзия. Петтигрю дрожащим вздохом вдыхает воздух, вглядываясь в котел — и через мгновение его отбрасывает назад, и он спотыкается и падает на землю, а котел начинает извергать искры и вспыхивать, словно фейерверк. Из дыма появляется нечто. Оно расправляется, словно новорожденный жеребенок, его конечности с хрустом и скрипом встают на место, и оно выпрямляется во весь рост. Дым вихрями клубится и поднимается столбами, и когда он рассеивается, на его месте стоит нечто ещё более ужасающее. Гарри без всякого сомнения знает, кто это. Он знает это по тому, как Петтигрю хнычет и падает на колени, раскинув руки и бормоча бессмыслицу, словно фанатичный религиозный последователь. Он знает это по тому, как эта фигура опускается на землю с почти нечеловеческой грацией, а ее обнаженная кожа настолько бледна, что почти сияет, как чешуя змеи. Он знает это потому, что фигура поворачивается к нему, едва бросив взгляд на своего верного слугу, слишком поглощенная тем, чтобы впиться взглядом в Гарри. Он знает это, потому что встречал этого человека два года назад в подземельях Хогвартса, правда, тогда тот был моложе и не выглядел так устрашающе. Это Том Реддл. Он выглядит одновременно странно человечно и нечеловечно: кожа слишком бледная, кости слишком острые, глаза и нос слишком щелевидные, но черты лица все же различимы. Густые темные волосы, красные глаза, полные изогнутые губы, которые ухмыляются Гарри с такой злобой, что у него по коже бегут мурашки. Том приближается к нему, словно скользя. Остановившись перед Гарри, он оказывается почти на одном уровне с ним, а Гарри висит, прижатый к стене, всего в нескольких сантиметрах над ним, словно муха, попавшая в паутину. — Гарри Поттер, — говорит Том, и его голос звучит хрипло и грубо, гораздо глубже, чем тогда, когда Гарри встретил его в первый раз. Гарри дрожит, как зажатое животное; ужас пронизывает его до мозга костей, заставляя кровь застывать в жилах и парализуя его страхом. Том обнажает зубы в подобии улыбки, и именно в этот момент Гарри замечает их: клыки, удлиненные и острые, на месте обычных тупых клыков человека. Кусочек головоломки встал на место, и картина стала ясна. Воспоминание о тех зубах, впившихся в его запястье, когда он был еще младенцем, — до того, как зажёгся зеленый свет, до криков матери и отца, до всего остального. Том, должно быть, тоже это помнит, гораздо яснее, чем Гарри, потому что его взгляд скользит к левому запястью Гарри, где кровь из пореза, нанесенного ему Петтигрю, непрерывно капает на шрамы. Это следы от зубов, понимает он теперь — или, вернее, может так назвать, потому что всю жизнь у него было предчувствие. Том облизывает губы, берет руку Гарри в свою и поднимает его руку, чтобы осмотреть рану. Рука Гарри дрожит, но когда Том прикасается к нему, там, где он ожидал ледяного прикосновения, оказывается странно тепло. — Ты взял больше крови, чем нужно, — сухо говорит Том, и Гарри только через мгновение осознает, что тот обращается не к нему, а к Петтигрю, который по-прежнему лежит ниц в грязи рядом с котлом. Петтигрю поднимает глаза, его зрачки дрожат, но он тут же снова опускает взгляд. Том даже не удостаивает его взглядом, а Петтигрю дрожащим голосом отвечает: — В качестве м-меры предосторожности, милорд, чтобы убедиться, что заклинание сработало. Том не отвечает. Вместо этого он поднимает подбородок, чтобы встретиться взглядом с Гарри. Гарри не может отвести взгляд, потому что ему некуда больше смотреть — он застыл, увлеченный дьявольским красным цветом глаз Тома, с отвисшей челюстью, а его собственные глаза наполняются слезами, вызванными смесью страха и муки. Это столь же завораживающе, сколь и ужасающе. Том не отрывает взгляда, даже когда он небрежно щелкает пальцами в сторону, в направлении Петтигрю. Вспыхивает зеленый свет, и вдруг тело мужчины с грохотом падает на землю, мертвое, как Седрик в нескольких метрах от него. — Тупая крыса, тратишь такое драгоценное жидкое золото, — бормочет Том. По интонации в любой другой ситуации можно было бы подумать, что они ведут обычный разговор, его голос тихий, чтобы никто не услышал. Но сейчас здесь только они двое, на этом темном кладбище. Свистит ветер, и Гарри слышит, как вдали воют волки. — Я попробовал твою кровь, Гарри, но ты не попробовал мою. Том подносит запястье Гарри ко рту и проводит языком по раскрывшейся ране, впитывая в себя столько крови, сколько только может. Гарри тихо скулит, горло у него сдавленно так, что он не может произнести ни слова, как бы ему ни хотелось закричать. Когда Том заканчивает, он поднимает лицо и, как ни странно, выглядит более человечно, чем всего несколько секунд назад. Его кожа приобрела более здоровый цвет, черты лица сгладились и стали более человечными, он выглядит поразительно красивым, несмотря на свою сущность. Он улыбается, с запятнанными кровью губами, и отпускает руку Гарри, чтобы поднести к губам собственное запястье и разорвать там клыками такую же рану. Гарри понимает, что тот собирается сделать, буквально за мгновение до того, как это происходит. Он беспомощно барахтается, прижавшись к статуе, с трудом сдерживая страх, чтобы пролепетать: «Нет, нет, нет, нет!», но все тщетно. Он не может сбежать, едва может сдвинуться с места, и поэтому, когда Том подносит запястье ко рту Гарри, ему ничего не остается, как сжать губы и бесполезно отклонить голову в сторону, словно собака, отказывающаяся есть. — Пей, — шипит Том, хватая свободной рукой Гарри за волосы и резко прижимая его голову к окровавленной ране. Гарри задыхается, медный запах крови наполняет его нос. Несмотря на то, что в его черепе звучат сирены, кричащие ему, чтобы он сопротивлялся, его тело движется так, будто узнает этот запах. Расширяя ноздри, расширяя зрачки, открывая рот и собирая слюну под языком, он обхватывает губами рану и начинает пить. Это ослепительно. По всему телу пронзает прилив тепла, теплого и уютного, и вдруг вся боль и страдания в его теле исчезают. Холодный ужас улетучивается, сменяясь успокаивающим спокойствием, белым шумом, проносящимся в голове и успокаивающим как его бешено бьющееся сердце, так и мысли. Он хватает Тома за руку, чтобы притянуть его ближе, чтобы пить глубже. В ушах раздается звук, похожий на стон, и ему требуется мгновение, чтобы понять, что это он сам. Том стоит, не шелохнувшись, позволяя Гарри пить сколько душе угодно. Он смотрит на Гарри, как птица-мать, кормящая птенцов, — его глаза сияют от удовольствия. Гарри встречает его взгляд, потягивая кровь: она теплая, восхитительная и похожа на жидкое золото, точно так, как описывал Том. Том ослабляет хватку на волосах Гарри и вместо этого ласково гладит его, успокаивая. — Мы связаны, Гарри, — говорит Том. — Твоё превращение так и не завершилось. Оно осталось в состоянии покоя под твоей кожей, но ты же чувствовал, что чего-то не хватает, не так ли? — Том кивает, словно сам себе, и Гарри замечает, что тоже кивает в знак согласия, не размыкая губ. Том резко улыбается. — Ты должен был чувствовать себя неполноценным, пока мы должным образом не обменялись кровью. А теперь посмотри на себя, новичок, — Том отстраняет руку, в его глазах мелькают искры, а Гарри жалобно скулит от потери; смесь слюны и крови стекает ему по подбородку и размазывается по губам. Том отпускает его волосы и снова щелкает пальцами, и статуя отпускает Гарри, который спотыкается и падает на колени у ног Тома. Он дрожит от адреналина и огня крови Тома, текущей по его венам. — У тебя это получается с легкостью, — шепчет Том. Он наклоняется, чтобы погладить Гарри по щеке, и большим пальцем стирает с нее кровь, еще сильнее размазывая ее по лицу Гарри. — Нас связывает кровь. Твоя всегда будет звать меня, а моя — тебя. Часть Гарри, теперь, когда он больше не пьет кровь другого мужчины, снова кричит ему, чтобы тот ушел. Другая часть его понимает в точности то, что объясняет ему Том — под кожей он чувствует тягу, которая заставляет его стремиться к близости, слиться со своим покушавшимся на его жизнь, стать единым целым еще больше, чем они уже являются. Противоречивые чувства вызывают у него тошноту, и он сжимает глаза, прерывая гипнотизирующий зрительный контакт, который Том заставляет его поддерживать, не мигая. — Ты принадлежишь мне, Гарри, — в голосе Тома слышится несомненное удовлетворение. Гарри не может решить, испытывает ли он такое же удовлетворение или же его снова охватывает ужас. Его тело и разум, кажется, придерживаются противоположных мнений. Когда он открывает глаза, Том по-прежнему смотрит на него, снова поглаживая его волосы. Гарри на мгновение отводит взгляд и замечает всего в паре метров за Томом Кубок Трёх Волшебников — портал, который и привёл его сюда. Его палочка лежит чуть дальше, ближе к телу Седрика. Вид его тела пронзает Гарри, словно удар молнии, и ясность ума прорезает томное гудение, которое Том навязал ему. Гарри без раздумий бросается вперед. Это застает Тома врасплох — он явно не ожидал, что Гарри двинется с такой быстротой. Том бросается, пытаясь схватить его за штанину, но опоздал на мгновение, осознав, к чему тянется Гарри, только когда тот уже схватил это. — Нет! — рычит Том, и его красные глаза вспыхивают яростью в тот самый момент, когда пальцы Гарри обхватывают ручку портала. В течение слишком долгой секунды Гарри кружится в пространстве и времени, реальность тошнотворно скручивается вокруг него, пока он переносится обратно на арену в Хогвартсе. Он приземляется с грохотом, и кубок выскальзывает из его рук. Ревущий шум аплодисментов и восторженных криков, а также громкие звуки труб, исполняющих гимн Хогвартса, наполняют его уши там, где раньше царила лишь тишина и звучал странно успокаивающий голос Тома. Гарри ничего не может с собой поделать — он переворачивается на четвереньки и вырыгивает большую часть проглоченной крови. На полпути он смутно осознает, что это пугающее, нечеловеческое количество. У него слезятся глаза и горит горло, когда кровь поднимается обратно, его тело судорожно срыгивает и содрогается, словно не желая от нее отказываться. Восторженные крики и аплодисменты сменяются взволнованными возгласами, и он чувствует, как к нему бегут люди. Закончив, он падает на бок, тяжело дыша, а нервы звенят от смеси боли и отчаяния. Руки хватают его, и кто-то зовет его по имени. В его затуманенном зрении появляются темные пятна, и он позволяет тьме охватить себя, погружаясь в бессознательное состояние. Последнее, что он видит, — это Дамблдор, склонившийся над ним среди множества лиц других людей, с выражением сдержанной тревоги на лице.

-:-

Когда Гарри пробудился, он почти сразу понял, где находится. Еще не успев открыть глаза, он почувствовал, что остальные его чувства работают с невиданной ранее интенсивностью, особенно обоняние: он уловил запах накрахмаленных больничных простыней, прижавшихся к его телу, а также знакомый запах пыли от книг и, как ему показалось, твердых карамельных конфет. Этот запах он мог однозначно приписать одному конкретному человеку. Действительно, Дамблдор сидит на краю кровати у его ног, нахмурив брови в раздумье и устремив взгляд в сторону. Когда Гарри открывает глаза, он поворачивается к нему с улыбкой, и его лицо расслабляется, принимая выражение спокойствия. — Гарри, мой мальчик, — говорит он. Несмотря ни на что, несмотря на то, что воспоминания о кладбище нахлынули на него, как прилив, привычное спокойствие Дамблдора помогает Гарри удержаться на плаву. Он дрожащим вздохом выдыхает воздух и берет чашку с водой, которую тот протягивает ему с тумбочки. — Как ты себя чувствуешь? Ты всех сильно напугал. — Я в порядке, — отвечает Гарри, и это не ложь. Физически он чувствует себя лучше, чем когда-либо. — Сколько я проспал? — Около двух дней, — Дамблдор встает, скрестив руки за спиной. — Уверен, твои друзья с нетерпением ждут встречи с тобой. Гарри оглядывается по палате. Двери закрыты, и он — единственный пациент. Кроме мадам Помфи, суетящейся в своем кабинете на другом конце палаты, здесь никого нет. Когда Гарри снова смотрит на Дамблдора, директор пристально наблюдает за ним, словно в ожидании, будто ждет, что Гарри заговорит или, возможно, снова начнет рвать кровью. Гарри прочищает горло. — Как там остальные? — Хм, — Дамблдор разжимает ладони и вместо этого начинает перебирать небольшие подарки и сладости, сложенные на тумбочке у кровати. — Мисс Делекур и мистер Крум были спасены из лабиринта всего через несколько часов после твоего возвращения. На них всего лишь несколько царапин», — он выбирает из кучи шоколадную лягушку и начинает аккуратно разворачивать ее, снова устремив взгляд на Гарри. «Однако нам не удалось найти мистера Диггори. Боюсь, он, возможно, погиб в лабиринте». Гарри закрывает глаза. За закрытыми веками он все еще видит вспышку зеленого света, то, как тело Седрика рухнуло на землю, а его глаза потухли менее чем за секунду. Среди отчаяния, которое вызывает в нем это воспоминание, он чувствует странное чувство самодовольства, вспоминая, как быстро Том убил Петтигрю всего через несколько минут. Когда он снова открывает глаза, Дамблдор смотрит на него с грустью в глазах. — Гарри, — говорит он, понизив голос, словно делясь секретом в пустом больничном крыле. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через все эти испытания. Ты слишком молод, чтобы сталкиваться с такими трудностями, как Турнир. Гарри внезапно сжимает чувство стыда. Он не заслуживает сочувствия, особенно после того, как узнал, что в жилах Тома течет его кровь, и что он помог вернуть Тёмного Лорда. Он не заслуживает того, чтобы его считали мучеником, чемпионом Турнира он или нет. — Том Реддл жив, — выпаливает Гарри, когда нежный, обеспокоенный взгляд Дамблдора становится невыносимым; он ощущает, как будто гвозди скребут по доске в его голове. Лицо директора мрачнеет. Гарри видит, как тот осознает его слова, в глазах мелькает что-то, похожее на страх, но не совсем. Затем наступает понимание, и его лицо успокаивается. — Ах, — говорит Дамблдор. Он бросает взгляд на запястье Гарри, и на ужасающий миг Гарри кажется, что он смотрит на его шрамы, — но нет, он смотрит на место, где Петтигрю порезал Гарри руку, теперь очищенное и обмотанное бинтами. — Я знаю, что это может быть трудно для тебя, но, пожалуйста, расскажи мне все, что произошло. Внутри него снова разгорается стыд. Гарри колеблется, его пронзает воспоминание о том, как легко он пил из Тома, о том, как Том рассказывал ему, чем они связаны. Дамблдор, должно быть, чувствует его тревогу, потому что он доброжелательно улыбается, положив руку Гарри на плечо. «Ты не в беде, Гарри, — успокаивает он его. — Это не твоя вина. Я не буду злиться, что бы ни случилось». «У тебя нет всех кусочков мозаики, — с легкой грустью думает Гарри. — Ты не знаешь, кто я такой». «Новичок», — эхом раздается в ушах голос Тома, мурлыкающий от гордости. «У тебя природный талант». — Кубок оказался порталом, — начинает Гарри тихим, едва слышным голосом. Он бросает взгляд на кабинет, где мадам Помфри занята приготовлением зелья. Дамблдор следует за его взглядом, а затем щелкает пальцами. Это жутко напоминает магию Тома без палочки, но директор тихо произносит заклинание, и Гарри чувствует, как его магия окутывает их, создавая вокруг пузырь секретности. Дамблдор жестом приглашает его продолжить. — Портключ перенес нас на кладбище, — Гарри опускает взгляд, теребя нитки простыни на коленях. — Мы с Седриком схватились за него одновременно. Меня поймали, а Питер… Питер Петтигрю был там, — он снова закрывает глаза и чувствует, как Дамблдор утешительно сжимает его плечо. — Он убил Седрика. У него был котел, и он что-то варил. Он бросил туда кости, мою кровь и… — голос Гарри застрял в горле. — И еще что-то, вроде чудовища. — Из котла вышел Том Реддл. Он убил Петтигрю. Он пытался… — здесь Гарри запнулся, не зная, сколько рассказать. Его сдерживает стыд, а также что-то еще; нечто вроде защитной реакции, стремления оградить свои отношения с Томом. Он старается не задумываться об этом слишком много. — Он пытался убить и меня, но я добрался до портала и смог сбежать. Дамблдор, похоже, обдумывает свои слова, сжав губы тонкой полоской. Его рука по-прежнему лежит на плече Гарри, удерживая его на месте, но после нескольких мгновений молчания он снимает ее, чтобы снова сесть на край кровати и посмотреть Гарри в глаза. — Интересно, почему он убил Петтигрю, — размышляет Дамблдор. Гарри сбит с толку, не понимая, почему мужчина выбрал именно эту деталь из всей истории. «Ты пролил больше крови, чем было необходимо», — так сказал Том. — Я не знаю, сэр, — отвечает Гарри. Дамблдор еще минуту пристально наблюдает за ним. Он выглядит погруженным в раздумья, и на долю секунды Гарри охватывает неистовый страх, что директор каким-то образом догадается, что он умалчивает. — Это действительно очень тревожная новость, Гарри, — наконец говорит Дамблдор. Он глубоко вздыхает. — Новость о его возвращении может вызвать массовую панику в волшебном мире. Возможно, чтобы сохранить мир, мы оставим это при себе, а? Мне понадобится некоторое время, чтобы решить, как с этим поступить. Гарри кивает. Хотя он чувствует, что возвращение Тёмного Лорда, возможно, должно стать главной новостью, чем меньше людей об этом знает, тем лучше для Гарри. Ему не хочется обсуждать это с кем-либо ещё — запутанные чувства внутри него по поводу того, что он пережил, слишком сложны, чтобы ходить вокруг да около и снова и снова лгать другим. — Да, сэр. Дамблдор снова ласково улыбается ему. Гарри изо всех сил пытается улыбнуться в ответ, но он уверен, что его улыбка выглядит скорее натянутой и испуганной, чем чем-то еще. — Не беспокойся слишком, Гарри. Здесь, в Хогвартсе, ты в безопасности, а защита крови твоей семьи не позволит Тому найти тебя и летом. Я не позволю ему снова добраться до тебя. «Но, может быть, я и смогу», — подумал Гарри про себя, и эта мысль настолько поразила его, что ему пришлось отвести взгляд от пристального взгляда директора. Когда Гарри вновь встретился со своими одноклассниками после нескольких дней, проведённых в больничном крыле под пристальным присмотром мадам Помфри, которая запретила посещения из-за «слабого здоровья» Гарри, его встретили как героя и чемпиона. Он был потрясён до глубины души, когда, пройдя через портрет в общую комнату, оказался в центре такого шумного переполоха, какой могли устроить только гриффиндорцы. Его взор наполняют знакомые лица, люди обнимают его и суют ему в руки напитки, еду и сладости. У него кружится голова от всего этого, пока Гермиона не хватает его за запястье и не тянет к лестнице, а Рон, идя у нее на пятках, не кричит укорительным тоном одноклассникам, чтобы дали Гарри минутку передохнуть. — Ой, Гарри, прости, — говорит Гермиона, ведя его по лестнице на лестничную площадку, где находятся спальные комнаты. Там никого нет, все собрались внизу, и это дает им возможность побыть наедине в тишине. — Мы с Роном просили их сдержаться, когда ты вернешься, но они уже почти неделю не могут отпраздновать. Во всем замке царит такая напряженная атмосфера, потому что… ну, ты же знаешь. Она притягивает его к себе, чтобы обнять, и целует его в щеку. На мгновение Гарри боится, что Дамблдор разнес весть о возвращении Тома, и именно об этом она говорит, но тут заговорил Рон. — Для всех это было как похороны, — объясняет он. — Хаффлпаффцы с каждым днем становятся все печальнее, и ясно, что они так и не нашли… — Здесь Рон неловко замолкает, и Гарри понимает, что они имеют в виду Седрика. Он почти чувствует себя виноватым за то, что на мгновение забыл о смерти любимого одноклассника и о том, что даже был свидетелем этого. — Мы тоже за тебя переживали, приятель. Никогда в жизни не видел столько крови. Рон тоже притягивает его к себе в объятия. Он на несколько сантиметров выше, и лицо Гарри оказывается прижатым к его подбородку. Гарри крепко обнимает его в ответ, зажмуривая глаза и вдыхая знакомый землистый запах свитера Рона. Он чувствует, как рука Гермионы успокаивающе поглаживает его между лопатками. — Ты в порядке, Гарри? — спрашивает она нежным голосом. — Это было так страшно, когда ты вернулся. Тебя прокляли? Гарри сглатывает. Он вырывается из объятий Рона, хотя тот держит руки на его плечах, словно боясь, что, если отпустит, Гарри может упасть. — Что-то в этом роде, — бормочет Гарри. Он испытывает невыносимое чувство вины за то, что не поделился с друзьями тем, что на самом деле произошло, — но еще больше его заставляет молчать стыд. — В лабиринте происходило много странных вещей. Я видел, как он проглотил Флер целиком. Гермиона выглядит потрясенной. — Это было просто безумие — проводить этот турнир. Это так опасно, что даже взрослая ведьма или волшебник едва ли справились бы с этими заданиями, не говоря уже о студенте. — Да, но Гарри всегда был другим, — пытается сказать Рон, хотя в его голосе слегка сбивается обычная бодрость. — И в конце концов он победил. — Он пережил сильный шок, Рональд. Да и один из учеников погиб. Гарри морщится. — Нам не нужно об этом говорить. Гермиона бросает на него извиняющийся взгляд. — Прости, Гарри. — Пойдем, выпьем по стаканчику, а? — Рон, улыбаясь, берет Гарри за руку. — Фред с Джорджем раздобыли медовуху, а Невилл, представь себе, получил от бабушки бутылку огненного виски. Гарри кивает и позволяет им обоим отвести себя обратно вниз. По мере того как он спускается, раздаются приветственные возгласы, и, вступая в круг своих сверстников, которые безмерно рады видеть его и праздновать его возвращение, он на мгновение пытается притвориться, что он — обычный ученик на обычной вечеринке, ведущий обычную жизнь. Шрамы на его запястьях пульсируют в знак протеста, словно лично обидевшись на эту мысль.

-:-

Лето пролетает как в тумане. Гарри чувствует себя оторванным от реальности, словно веревку, привязывавшую его к земле, вырвали, и он не может найти опору. Он наблюдает за тем, как проходят дни, словно находясь под каким-то заклятием; тетя и дядя держатся от него подальше, смутно ощущая, что что-то изменилось, но, скорее всего, не желая утруждаться выяснением, что именно. Большую часть времени он бродит по тротуарам и паркам, занимаясь домашними делами, обходя стороной своего двоюродного брата, чтобы избежать ненужных конфликтов, и изо всех сил стараясь не думать о кладбище и Томе. Последнее ему не удается почти каждый день. Воспоминания о той ночи преследуют его в снах и наяву. Он чувствует вкус крови в горле, словно она свежая. Однажды, прополывая грядку, он уколел палец шипом и чуть не вырвал в тюльпаны тети от того, как что-то зашевелилось внутри него при виде собственной крови. Хедвиг — его единственное утешение: она приносит и уносит письма от друзей и друзьям, а когда он слишком погружается в раздумья, щиплет его за пальцы, словно пытаясь вернуть его на землю. Однажды она без причины гонится за его дядей по переднему двору, и это, пожалуй, единственное забавное событие, которое случается с ним за все лето — и, если честно, действительно поднимает ему настроение. Сентябрь не может наступить быстрее, но когда он наконец наступает, Гарри впервые в жизни с тревогой ждет возвращения в Хогвартс. У него скрутило живот, когда он прошел через турникет на вокзале, и руки слегка дрожали всю дорогу, пока он не распахнул дверь вагона и не увидел, что Рон, Гермиона и Джинни уже сидят внутри. — Гарри, — это первое, что говорит Гермиона, когда он входит, а Живоглот, свернувшись калачиком у нее на коленях, мешает ей встать и обнять его. — Ты в порядке? — Что? — Гарри осторожно ставит клетку Хедвиг рядом с Джинни, которая тут же просовывает пальцы сквозь решетку, чтобы погладить Хедвиг по шее. — Я в порядке. А что? — Ты выглядишь ужасно, приятель, — прямо говорит Рон, с сомнением глядя на него и игнорируя упреки Гермионы: — Рональд! — Ты выглядишь так, будто не спал все лето. — Ну, тетя заставила меня работать как собаку целых два месяца подряд, — немного резко отвечает Гарри. Он тут же сожалеет об этом, когда друзья смотрят на него с выражением, наполовину извиняющимся, наполовину сочувствующим. Он вздыхает и садится на место. — Простите. Наверное, я просто немного устал. Рон протягивает ногу в кроссовке и слегка пинает Гарри по лодыжке, что почему-то утешает. — Ничего страшного. Хочешь послушать, как я всё лето утирал нос Джинни в шахматы? — Ты такой придурок, Рон, — сразу же рычит Джинни, взбудораженная. — Я выиграла пару раз. — Еле-еле! — Ну, я каждый раз размазывала тебя по грязи в квиддиче, так кто же здесь настоящий победитель? Гермиона смотрит на Гарри с любопытством. Это слишком напоминает ему взгляд, которым Дамблдор смотрел на него, когда Гарри очнулся в больничном крыле после событий на кладбище, — словно она пытается сложить воедино какую-то картину о Гарри, но у неё не хватает некоторых деталей. Гарри осторожно улыбается ей, и она с легкостью отвечает ему такой же улыбкой. В ту самую первую ночь, устроившись на кровати в общежитии при задернутых шторах — чувствуя себя так спокойно, как никогда за все лето, — Гарри снова видит Тома Реддла. Он легко засыпает, а когда снова открывает глаза, вокруг него — только белизна, а перед ним стоит Том. Гарри вздрогнул, словно его ударило током, — его чувства обострились так резко, что это было похоже на боль. Его тело резко дернулось, но вперед, как будто его тянуло к Тому. Том плавно последовал за ним, протягивая руки к Гарри. Гарри вовремя уклонился в сторону, крепко сжимая руки на груди. — Гарри, — упрекает Том спокойным голосом, но его глаза горят от интереса. Гарри задается вопросом, чувствует ли Том ту же остроту, то же ощущение, что им нужно как можно скорее сблизиться. Он качает головой, пытаясь избавиться от этой мысли, и сжимает веки. — Это сон, — бормочет Гарри про себя. — Это сон, и это не реально. Он слышит, как Том цокает языком. — Может, это и сон, но я вполне реален. Гарри снова качает головой. Его сердце бьется ровным ритмом, и, прислушавшись, ему кажется, что он слышит и сердце Тома. Удары разделяют доли секунды, но сближаются, словно синхронизируясь по мере того, как они находятся все ближе друг к другу. Рука касается его плеча, и он вздрогнул, открыв глаза. Том теперь гораздо ближе, возвышаясь над ним с впечатляющей разницей в росте. Его глаза глубокого, сочного красного цвета гипнотически притягивают Гарри, так же как и на кладбище. — Гарри, — говорит Том, улыбаясь. Он произносит его имя с той непринужденностью, как будто говорил его уже десять тысяч раз. Гарри задается вопросом, не повторял ли Том это имя про себя с тех пор, как они виделись в последний раз. — Разве ты этого не чувствуешь? Почему ты сопротивляешься? Вокруг них белизна начинает меняться. Она движется, словно капли краски, стекающие по стене, постепенно обретая цвет и форму, создавая фон для их разговора. Гарри видит это лишь краем глаза, поскольку все его внимание приковано к Тому. — Я создал тебя для себя, — говорит Том. Он начинает нежно гладить Гарри по волосам, и тот дрожит под его прикосновениями, как домашняя кошка. — Я, конечно, знал, но не мог себе представить… — При этих словах Том изучает лицо Гарри, давая ему возможность на мгновение отдохнуть от его взгляда. Но Гарри все равно ловит себя на том, что гонится за этим взглядом, отчаянно жаждая связи. Когда Том снова смотрит на него, Гарри слышно вдыхает. — Я никогда не ожидал такой связи. Это больше, чем я мог себе представить… К концу его голос затихает, словно он говорит скорее сам с собой, чем с Гарри. Гарри по-прежнему обнимает себя руками, но чувствует, как его хватка ослабевает, и он постепенно расслабляется. Он на мгновение оглядывается по комнате, которая словно оживает вокруг них — похоже, это какая-то спальня, с глубокими оттенками темного дерева и ещё более тёмными зелёными и чёрными тонами. Большие окна у центральной стены распахнуты, тяжелые шторы отодвинуты, и лунный свет заливает всю комнату. Гарри смотрит на Тома и удивляется тому, как его черты лица выделяются на фоне резких контрастов теней и синих оттенков. Его красные глаза словно светятся в темноте. Том наклоняется, и их лица оказываются совсем близко друг к другу. — Ты уже кормился? — шепчет Том, наклонившись к нему. Его руки обнимают Гарри, и тот позволяет ему обхватить себя. У основания затылка у Гарри вспыхивает предупреждающий сигнал — тусклый, пульсирующий красный свет, сигнализирующий о том, что что-то не так. Он не может сосредоточиться на этом достаточно долго, чтобы разобраться, что это значит. Том наклоняет голову вбок. Гарри выпрямляется, как дрессированное животное, его чувства сосредотачиваются на тонкой, обнаженной коже шеи, где Гарри практически видит пульс крови под кожей. — Мой птенец, — напевает Том, и в его голосе слышится нечто похожее на гордость. Его рука обхватывает затылок Гарри, притягивая его к себе, и тот поддается без сопротивления. — Иди сюда. Гарри открывает рот еще до того, как Том закончил говорить. Он чувствует что-то во рту, давление, похожее на ущип, и только когда его клыки пронзают тонкую бледную кожу на шее Тома, он осознает, что клыки выскользнули на место, словно все это время прятались под деснами. В этот момент ему не до этого. Он чувствует соленый привкус кожи Тома, когда делает первый глоток его крови, и вдруг ему кажется, будто он голодающий человек, не евший месяцами. Кровь Тома — как жидкая амброзия, сладкая, острая и вязкая. Гарри поднимает руки, чтобы удержать другого мужчину, как будто тот может отстраниться в любой момент: одна рука обхватывает его талию, а другая хватает Том за волосы, чтобы лучше наклонить его голову. Том тихо стонет, явно наслаждаясь, и позволяет Гарри двигать им по своему усмотрению. Через несколько минут Гарри отстраняется, чтобы глотнуть воздуха. В комнате тихо, слышен лишь тихий ветерок за окном, шелестящий густыми бархатными шторами. Гарри задыхается, словно только что пробежал марафон, и позволяет Тому взять его лицо в ладони. Том обнимает его, как нечто драгоценное, притягивая Гарри к себе, чтобы они снова могли посмотреть друг на друга. Гарри уверен, что выглядит ужасно: с открытым ртом и тяжелым дыханием, с еще не высохшей кровью, размазанной по всей нижней части лица, с покрасневшими щеками. Что бы Том там ни увидел, ему это должно быть понравилось, потому что улыбка, которую он дарит Гарри, одновременно мрачна и ослепительна. Глаза Тома блестят в темноте, как рубины. Теперь, когда тот больше не пьет его кровь, Гарри чувствует, как что-то холодное, похожее на страх, опускается ему в желудок, а сознание проясняется. Кровь насытила его больше, чем любая еда или питье за все летние месяцы, и освободила его разум от тумана беспокойства, окутывающего его с тех пор, как они были на кладбище. Он чувствует, как жизнь наполняет его, как она пульсирует в нем — собственная кровь Тома, мчащаяся по его венам, — но что-то внутри все еще подсказывает ему, что это по сути неправильно. Он пытается отстраниться, и из его горла вырывается скулеж, словно у собаки, которую хищник прижал к земле брюхом вверх. Том сжимает его лицо еще сильнее, его захват становится резким, а ногти впиваются в щеки Гарри. — Не надо, — начинает говорить Том, с озабоченностью нахмурив брови. — Гарри, нет, просто позволь мне… Слишком поздно. Комната начинает искривляться и сдвигаться, тая вверх, словно включили обратный ход, высасывая тьму. Несмотря на то что Гарри все еще чувствует на лице прохладные ладони Тома, его образ начинает исчезать, уносясь вместе с тенями. Он видит разочарование в выражении лица Тома, и его голос все еще зовет Гарри, словно призыв сирены. Гарри просыпается с вскриком, вскакивая с постели с такой силой, что чуть не получает хлыстовую травму шеи. В нескольких футах от него Рон вздрогнул от неожиданности, поправляя мантию, пока одевался. Сквозь окна пробивается бледное солнечное světlo, указывая на то, что уже наступило утро. — Ты в порядке? — спрашивает Рон, с беспокойством глядя на Гарри. Гарри нетвердо кивает, но Рон останавливается, подходит к нему и протягивает руку, чтобы вытереть что-то у Гарри в углу рта. — Ого. У тебя кровь течет, приятель. Гарри проводит тыльной стороной ладони по губам, и, как и ожидалось, на ней остается полоска крови. Он смотрит на нее, сердце бешено колотится, и на мгновение у него возникает непреодолимое желание слизнуть кровь. Но тут Рон кладет руку ему на плечо, и когда Гарри поднимает глаза и встречается с его взглядом, желание исчезает, оставляя в горле лишь тошнотворный, леденящий ужас. — Кажется, мне приснился кошмар, — наконец хрипит Гарри, голос его огрубел, словно он кричал.

-:-

Недели проходят, словно песок в песочных часах, плавно и неспешно сыпащийся вниз, а Гарри не знает, сколько его осталось, и чувствует, что, как только песок закончится, он окажется на грани чего-то зловещего. Ему снится Том еще несколько раз, и он начинает верить, что это не просто его подсознание создает образы этого человека, чтобы успокоить его страдающую душу — Том действительно навещает его во сне, возможно, используя ту связь, которую он описал как вход в его сны. Гарри не может это отрицать, когда Том говорит об их связи. Чем чаще он видит Тома, тем труднее ему сопротивляться. Пожилой мужчина настроен на то, чтобы Гарри питался от него как можно чаще, оставляя Гарри сладкий, медный привкус его крови во рту, когда тот просыпается, а пульс бьется так, будто ему ввели адреналин прямо в вены. По утрам после таких снов одноклассники часто отмечают румянец на его щеках, жизнь, возвращающуюся в его глаза. Они приписывают это хорошему ночному сну, но Гарри знает лучше. Однажды Том попытался уговорить Гарри прийти к нему, маня его своим мягким, греховным голосом, словно сирена. Он погладил Гарри по волосам, смахнул большим пальцем кровь с его губ и велел Гарри встретиться с ним в Лесу. Взбудораженный, Гарри с трудом вырвался из этого сна и проснулся весь в поту. За окном общежития виднелся край Запретного леса, мрачный и зловещий. После этого Гарри не спал три дня, испытывая паранойю и не зная, действительно ли Том так близко к нему, скрываясь в лесу, как в первый год обучения Гарри. Что-то внутри него поет, призывая последовать за ним, царапая его грудь и воя, чтобы он пошел к своему создателю; по крайней мере, проверить, не кружит ли тот по периметру школы, ожидая. В октябре, незадолго до Хэллоуина, Джинни во время ужина осторожно прикоснулась к руке Гарри и наклонилась к нему поближе, чтобы остальные не слышали их разговор. — С тобой всё в порядке, Гарри? — спросила она, с беспокойством смотря своими большими карими глазами. — Ты выглядишь неважно с тех пор, как мы вернулись. Гарри глотает глоток воды; тарелка перед ним почти пуста. В последнее время он всё чаще замечает, что не чувствует голода и еда его не насыщает. Он не хочет об этом думать или вникать в суть дела, поэтому поддерживает видимость, съедая во время еды как можно меньше, но всё же что-то. — Я в порядке, — говорит Гарри, и эти слова кажутся ему пеплом и ложью. Как он мог бы объяснить ей всё, что с ним происходит? Как он мог бы объяснить ей, каким магнетическим и неотразимым является тот человек, который разрушил его жизнь, а теперь по непонятной причине так тесно с ней связан? Как он мог бы описать, как с каждым днём, с каждым сном становится всё труднее сопротивляться этому притяжению? Он не может, и поэтому даже не пытается.

-:-

Однажды вечером, незадолго до рождественских каникул, Гарри снова приснился сон. По сути, он был точно таким же, как и те сны, которые ему снились уже несколько недель. Но проснувшись, он обнаружил, что всё изменилось. Когда он открывает глаза во сне, Том, как обычно, оказывается рядом. Обстановка меняется, хотя и довольно часто, но спальня из того первого сна — любимый фон Тома. Сегодня ночью это похоже на лес: темный и уединенный, вдали ухают совы, а над густыми деревьями едва виднеются звезды. Том быстро приближается к Гарри, словно не в силах удержаться, а Гарри позволяет ему это. Том останавливается, однако, всего в тридцати сантиметрах от Гарри, протянув руку, как будто хочет прикоснуться. Ничто его не останавливает — Гарри, конечно, нет, и он не пытался с той самой первой недели, когда все это началось. Том стоит так минуту или две, прежде чем, похоже, принимает решение. Он опускает руку и снова делает несколько шагов назад. Гарри, не зная, что делать, делает шаг вперед, чтобы последовать за ним. Он понимает, что не должен этого делать; он видит, как в темноте блестят глаза Тома, выражая удовлетворение, когда Гарри делает этот шаг. — Гарри, — зовет Том. Он начинает изящно отступать назад, каким-то образом не спотыкаясь. — Подойди ко мне, пожалуйста. Гарри колеблется, но Том не останавливается и больше не пытается его убедить. Он стремительно исчезает в тени деревьев, по дороге мило улыбаясь Гарри. В груди Гарри вспыхивает жар, когда Том удаляется всё дальше и дальше, притягивая его к себе. Здесь, в своем сне, Гарри не стал спорить со своим телом — он последовал за ним с той же скоростью, спотыкаясь в попытке не отставать от Тома. — Вот так, дорогой, — шепчет Том, когда Гарри удается удержать его темп, и они оказываются всего в нескольких метрах друг от друга. Гарри тянется к нему, почти инстинктивно, и улыбка Тома становится хищной, его клыки сверкают, но он танцует, оставаясь вне досягаемости. — Ты почти там, ты сможешь. Еще чуть-чуть. Они идут так, пока не доходят до опушки леса. Постепенно лунный свет становится всё ярче, а деревья начинают немного редеть, открывая вид на глубокое тёмное небо, сверкающее тысячами белых звёзд. Что-то в этой опушке кажется ему знакомым. Оно все еще обретает форму, медленно сгущаясь, словно художник, наносящий слой за слоем, но Гарри узнает его. Он останавливается в нескольких шагах от Тома, который тоже остановился на самой опушке. У Тома вежливое, нейтральное выражение лица, но его глаза светятся красным и жадным блеском. — Еще несколько шагов, давай. Гарри смотрит на него с неуверенностью. За его спиной краски сменяются изображением Хогвартса — ступеньками, ведущими на холм к боковому входу, и хижиной Хагрида неподалеку, прямо у края леса. Когда Гарри поднимает взгляд на холм, он видит, что там кто-то стоит и смотрит в их сторону. — Посмотри на меня, — говорит Том, и в его голосе слышится легкое нетерпение. — Не волнуйся, это всего лишь сон. Не хочешь покормиться, птенец? Гарри отрывает взгляд от человека, стоящего на холме, и смотрит на Тома. Это почти срабатывает — ему действительно хочется полакомиться, и когда Том называет его этим именем, что-то внутри него с гордостью вздрагивает. Но когда он делает шаг вперед, краем глаза он замечает, что человек на холме тоже делает шаг вперед. Непрошенный ужас охватывает его, и от этого все волосы на руках встают дыбом, а в голове зазвучат тревожные сирены. Что-то очень, очень не так. Он задыхается, спотыкаясь назад, колени внезапно подкашиваются, как будто он не может стоять. Том, похоже, тоже понимает, что происходит, потому что он резко наклоняется вперед, выкрикивая его имя. Его сдержанное нетерпение в последние секунды преображается, превращаясь в нечто чудовищное и яростное. — Гарри! Гарри открывает глаза. Он стоит на холме за пределами Хогвартса, глядя вниз на тропу, ведущую к дому Хагрида, а затем — к Запретному лесу. Небо простирается на многие километры над ним, звезды и луна озаряют озеро ярким светом. Тишина становится еще более ощутимой — ее невозможно игнорировать, она давит на уши там, где раньше Том звал его по имени. Ему плохо, страх по-прежнему сжимает его, заставляя дрожать руки. Он смотрит вниз, на опушку леса, где, без сомнения, находится Том, вглядывающийся в него из темноты. Тот не дает о себе знать, не выходит на свет, но Гарри знает, что он там. Дрожащими шагами Гарри поворачивается и начинает пробираться обратно в замок. Ему каким-то образом удается остаться незамеченным, но он почти не старается. Каждый раз, когда он моргает, он видит Тома за закрытыми веками, манящего Гарри за собой, и Гарри просто ушел. Даже не пытался сопротивляться; на самом деле, он и не хотел. Он хотел, чтобы Том обнял его, обнажил шею, чтобы Гарри мог покормиться, пока тот гладит его по волосам и мурлычет ему своим успокаивающим голосом. Даже когда Гарри открыл глаза на том холме, и его собственное имя звенело у него в ушах, на долю секунды ему захотелось вернуться. Не его логический разум, который все еще дрожал от страха, а что-то другое внутри него. Вернувшись в общежитие, он тут же вырвал в туалете. После этого он устроился в одном из мягких кресел в общей комнате перед камином и всю оставшуюся ночь не давал себе заснуть, уставившись в пламя и стараясь полностью очистить голову от мыслей.

-:-

Во время рождественских каникул Гарри впервые в жизни удается вернуться домой — туда, где его ждут. Сириус встречает его у дверей дома на Гриммо-плейс с улыбкой и объятиями, и хотя сам особняк мрачен и уныл, радость, которую испытывает его крестный отец от одного только его вида, заставляет Гарри забыть о своих заботах. Приятно быть вдали от Хогвартса — вернее, приятно быть вдали от Леса и преследующих его снов, хотя он и знает, что нахождение в другом месте не помешает Тому звать его. — Ты выглядишь уставшим, Гарри, — говорит Сириус однажды днем. Они сидят в гостиной, которая немного запылена и, честно говоря, оформлена слишком традиционно на вкус Гарри, но всё же это дом. Сириус, похоже, изо всех сил старается привести всё в порядок, хотя он уверен, что это долгая и тяжёлая работа. — Я заметил, что ты плохо спишь. Гарри поднимает глаза с диванчика, на котором он устроился, пытаясь доделать домашнюю работу перед возвращением. На нем свежесвязанный свитер, который миссис Уизли прислала ему на Рождество, а Сириус несколько раз водил его по магазинам, чтобы купить брюки и рубашки, которые сидели бы на нем лучше, а не были изношенными и слишком большими вещами, переданными ему двоюродными братьями. В гостиной тепло, в камине потрескивает огонь, а сухой, изношенный эльф Кричер приготовил Гарри чай, хотя и бормотал при этом под нос какие-то неуместные вещи. Несмотря на все это, несмотря на уют и ощущение, что у него есть дом и взрослый, который заботится о повседневном благополучии Гарри вне школы, Гарри плохо спит. Конечно, он не спит. Гриммо-плейс не останавливает Тома; Гарри боится, что ничто не сможет. Гарри пытался сопротивляться ему, отталкивая старшего мужчину, когда тот появлялся в его снах, но все было тщетно. Он не может удержаться от того, чтобы позволить себя втянуть, и не может удержаться от того, чтобы питаться, поэтому Гарри делает следующее лучшее, что можно — не спит вообще. — Я, э-э… — Гарри опустил взгляд на домашнюю работу и стал теребить перо, не зная, сколько он может рассказать своему крестному отцу. Сириус смотрел на него с такой добротой, терпеливо ожидая ответа. — Мне снятся кошмары. С… с прошлого года. Лицо Сириуса скривилось от сочувствия. — Каждую ночь? — В основном, — Гарри пожимает плечами. Призрачный привкус медной крови заставляет его скривить губы в гримасе. Три дня назад Том впервые с той ночи на кладбище впился зубами в запястье Гарри, прижав зубы к шрамам, чтобы попить досыта. Он пил досыта, прижимая Гарри к мягкому ковру в той самой комнате, которая появилась в его первом сне, а Гарри не мог ничего сделать, кроме как скулить, как животное, которое вот-вот съедят заживо. С тех пор он не спал, и хотя у него раскалывалась голова и болели глаза, один быстрый взгляд на запястье и на то, как шрамы казались почти свежее, чем раньше, лишь вновь разжигал его желание оставаться бодрствующим как можно дольше. — Ты что-нибудь пробовал от этого? — Сириус потрепал Гарри по волосам, нежно пробегая по ним пальцами. Гарри закрыл глаза от этого прикосновения, столь похожего на прикосновение Тома, но более безопасного, не представляющего угрозы для его душевного равновесия. Сириус отодвинул волосы с его лба, чтобы рассмотреть темные круги под глазами. — Я могу попросить Кричера приготовить тебе «сон без сновидений», если хочешь. Гарри не стал открывать глаза, позволяя Сириусу гладить его, как собаку. — Это поможет? — Безусловно, — отвечает Сириус. Он решительно поглаживает Гарри по голове, и когда Гарри открывает глаза, тот улыбается ему мягко. — На меня это действует. У Гарри скрутило живот от осознания того, что, конечно же, Сириус видит кошмары. Настоящие кошмары, вероятно, о годах, проведённых в Азкабане, об убитых друзьях, об ужасах, свидетелем которых он был. Гарри вдруг чувствует себя обманщиком за то, что называет свои сны кошмарами — в них Том обращается с ним, как с чем-то хрупким и ломким, кормит его и мурлычет, как будто он избалованный домашний кот. Его не преследуют воспоминания, ужас не мчится по его венам, как, наверняка, у Сириуса. Сглотнув, чтобы избавиться от комка в горле, Гарри кивает. — Ладно. Тогда давай попробуем. Сон без сновидений помогает. У Гарри целых полторы недели сна без посещений Тома — только чистая, блаженная тьма. Каждое утро он просыпается в восторге, но при этом странно истощённым, словно сна было недостаточно. И только когда он собирается возвращаться в Хогвартс и пакует свой чемодан накануне вечером, он понимает, почему. Он не питался полторы недели. Он питался месяцами почти каждую ночь, и поэтому более недели без крови Тома заставили его тело страдать. Он ест человеческую пищу, которую Сириус ставит перед ним три раза в день, но она ему не помогает, и часто не имеет прежнего вкуса — ароматы притупляются, когда он ест. Когда он бросается к зеркалу, он с ужасом обнаруживает, что начинает выглядеть болезненно. Его кожа бледнее, чем обычно, темные круги под глазами заметны, скулы слегка впали. Теперь он понимает, почему Сириус последние несколько дней спрашивал его, как он себя чувствует, и почему на его лице отразилась тревога. В ту ночь он не принимает Сон без сновидений. Ему дольше приходится засыпать, мысли кружат в голове, словно вороны, а в жилах бурлит какое-то болезненное смешение беспокойства и возбуждения. Когда он наконец засыпает после нескольких часов беспокойного ворочания, он почти мгновенно погружается в сон. Он открывает глаза, и Том стоит прямо перед ним, всего в паре метров. Вокруг — безграничная пустота тьмы, черная и давящая насколько хватает глаз, и поэтому он может смотреть только на Тома. Пожилой мужчина выглядит одновременно облегченным и разъяренным, и явно пытается сдержать свои эмоции, а Гарри испытывает острую укол самодовольства от того, что так сильно расстроил Тома. Гарри глубоко вдыхает, ожидая, что Том подойдет к нему. Но тот не делает этого. Том стоит в нескольких шагах, выпрямившись, с руками за спиной. У Гарри мелькает воспоминание о том, как Том стоял именно так, когда заманивал Гарри за собой через лес. Но пространство вокруг них не меняется; Том не начинает отступать назад, как будто ведя его в танце. Он просто стоит там, глядя на Гарри так, что это можно описать только как мрачный. «Я его расстроил», — с озарением осознает Гарри. Он не только понимает это, но и чувствует — что-то кипит у него в груди, словно змея в траве, и это раздражение явно не его собственное. Это вызывает у Гарри странное умиление, и он делает шаг вперед, словно само это чувство потянулось к Тому. Том затаил дыхание, но не шелохнулся. Гарри, делая еще один шаг вперед, задается вопросом, какой путь выберет Том, когда они подойдут достаточно близко. Том позволяет Гарри подойти к нему. Когда Гарри оказывается прямо перед ним, кажется, что Том больше не может сдерживаться, потому что он резко наклоняется на несколько сантиметров ближе и целует Гарри. Это не то, чего ожидал Гарри. В один момент Гарри находится на расстоянии вытянутой руки, не зная, что делать дальше, а в следующий — Том обхватывает его голову обеими руками и прижимается губами к его губам. Сердце Гарри замирает, и он сдерживает вздох, прижавшись к губам Тома, и хватается за его плечи. Том использует это как повод, чтобы углубить поцелуй, почти опрокидывая Гарри силой притяжения и подхватывая его, быстро обхватив за талию. Гарри отвечает на поцелуй, потому что что еще ему остаётся делать? Том мягкий, тёплый и настоящий под ним, живая и дышащая плоть, которая тянет к себе Гарри. Гарри крепко впивается пальцами в плечи Тома, тупые ногти впиваются в ткань. Рука Тома, всё ещё обхватывающая его лицо, сжимается в твёрдый, неумолимый захват на его челюсти, не позволяя Гарри сдвинуться ни на дюйм — как будто он и хотел этого. Том отклоняет голову, когда Гарри пытается отстраниться, чтобы сделать прерывистый вдох, и его губы скользят по губам Гарри, не совсем прилегая друг к другу, а язык едва касается клыков Гарри. Гарри вздрогнул от этого ощущения и почувствовал, как впился зубами в язык Тома. Крошечная струйка крови вызывает эйфорию. Гарри никогда в жизни не пробовал ничего слаще. Внезапно он становится голодным, голодавшим почти девять дней подряд. Он наклоняется вперед, гоняясь за этим, его собственные руки поднимаются, повторяя то, как Том держал его лицо. Его хватка нетверда, но Том держится на месте, позволяя Гарри кусать его язык и губы, легко прокалывая их. Кровь хлещет на его собственный язык, и он скорее чувствует, чем слышит, как он открыто стонет, задыхаясь между их окровавленными ртами, пока пьет. Том не шевелится все это время, руки его лежат на талии Гарри, и он, кажется, доволен тем, что позволяет Гарри питаться прямо из его рта. Гарри чуть не подавился от того, как быстро он пьет, и это единственное, что заставляет их отстраниться друг от друга. Он кашляет и видит, как его с примесью крови слюна брызгает на шею Тома, словно клеймо. Лицо Тома в ужасном состоянии, его собственная кровь размазана по всему рту, как у животного. Его красные глаза так ярко светятся, что кажется, будто они пронзают глаза Гарри, словно игла пригвождает его на месте, как пойманную бабочку. Оба задыхаются, мокрые и бездыханные. Том все еще обнимает Гарри, не позволяя ему отойти дальше, но Гарри не хочет двигаться. Он слегка провисает в объятиях Тома, внезапно устав сопротивляться. — Ты не можешь так себя морить голодом, — наконец произносит Том. Его голос охрип, и в его тембре слышится такая глубина, что становится ясно, он говорит всерьёз. — Я тоже это чувствую. Гарри поднял на него глаза и моргнул. — Ты это чувствуешь? — пробормотал он, и слова слипались у него на губах, покрытых кровью. Он не разговаривал с Томом с тех пор, как приснился тот первый сон. Это было единственное, что он мог держать при себе, козырь, которым он мог давить на Тома, как бы глубоко ни погружался он в его объятия в этих снах. Зрачки Тома дрогнули — он был в восторге от того, что Гарри отвечает ему, но не выразил этого вслух. — Мы чувствуем друг друга, Гарри. Я же говорил тебе, мы связаны. — Связанные, — повторяет Гарри, завороженный красным цветом. Вокруг них черный цвет начинает растекаться и растворяться в более темных оттенках самого себя, кружа по спектру цветов головокружительными, медленными каплями. — Между создателем и его созданием существует уникальная кровная связь. Сопротивляться ей опасно. Нам обоим будет гораздо легче, если мы просто поддадимся ей. — Ты… — Гарри с трудом вдыхает воздух, пытаясь сохранить ясность ума, в то время как его тело стремится выполнить все, что говорит Том. — Это ты сделал меня таким. — Да, — просто отвечает Том, потому что для него это, конечно, просто. — Когда ты был молод, я намеревался использовать это как поводок, но теперь… Он замолкает, и его взгляд давит на лицо Гарри, как физический груз, пока он жадно разглядывает красные пятна на губах Гарри, его широко раскрытые зрачки и покрасневшие щеки. — Теперь я вижу ясно. Ты был предназначен для меня. Гарри качает головой, но это движение прерывается из-за того, как крепко его держит Том. Он вздрагивает, сдерживая сухой рыдание, а горло напрягается, пытаясь сглотнуть. — Где ты, мой дорогой? — спрашивает Том. Он поднимает руку, чтобы погладить Гарри по волосам, и тот закрывает глаза, успокаивается этим прикосновением. — Позволь мне прийти и забрать тебя. — И куда ты меня заберешь? — почти выплюнул Гарри, сбитый с толку ласками, но все же пытающийся сохранить хоть какое-то подобие самообладания. — Чего ты ожидаешь, что я пойду с тобой и останусь там навечно? Когда он открыл глаза, Том смотрел на него так, будто именно этого он и хотел. Его губы дернулись, словно он хотел что-то ответить, но он сдержался. Гарри с трудом вырывается из его объятий — это оказывается гораздо сложнее, чем он предполагал. Том пытается удержать его, отчаянно вцепившись пальцами в ночную рубашку Гарри. — Хватит упрямиться, — резко говорит Том. — Ты меня злишь. — Пошел ты, — рычит в ответ Гарри, вырываясь из рук Тома и спотыкаясь назад. Что-то внутри него вскрикивает от разрыва, словно он только что сломал себе палец, но он подавляет это чувство — теперь, когда Том его не трогает, это гораздо легче. Глаза Тома вспыхнули яростным гневом. Он снова бросился на Гарри, но его движения были странно неловкими и скованными, и Гарри ловко увернулся. — Ты придешь ко мне, Гарри, — шипит Том. Вокруг него тьма извивается и скользит быстрее, чем раньше, словно лично недовольная. — Ты придешь ко мне, хочешь ты того или нет. Узы не позволят поступить иначе. Ты мой. Гарри просыпается с хриплым вздохом, весь мокрый от пота. Лунный свет пробивается сквозь шторы, и темная спальня кажется выцветшей, выбеленной бледным светом. Он лежит так минуту, тяжело дыша. Во рту по-прежнему влажно, и он чувствует вкус крови Тома в горле, который витает там, словно послевкусие. Через несколько минут он шатким шагом встает на ноги и спотыкается, направляясь в ванную. На раковине он находит не открытый флакон с сон без сновидений, который оставил там перед сном. Он выпивает его залпом, смывая медный привкус крови, и спотыкаясь возвращается в постель.