Краткое пособие: как испортить себе день рождения и внезапно его получить

      – Завтра у меня день рождения, – сказал Аран как бы невзначай, стоя вечером у плиты и помешивая макароны в кастрюле. – Но я не хочу никаких праздников. Честно.       Он немного развернулся боком, чтобы краем глаза видеть Тату, и замер, ожидая реакции. Сердце почему-то предательски пустилось в соло, будто он не про день рождения сообщил, а как минимум сознался в государственной измене. Хотя какая разница? Ну скажет что-нибудь, ну не скажет... Аран в любом случае просто сделает вид, что очень занят макаронами. Очень, знаете ли, взрослая тактика.       Тату поднял голову от чертежей и как-то совсем уж безучастно посмотрел на Арана. Молчание длилось буквально несколько секунд, но за это время у бедняги пересохло в горле от нервов.       – Ладно, – только и сказал Тату, прежде чем снова уткнуться в разбросанные по столу бумаги.       Аран так и завис с ложкой в руке. Ему это не послышалось? «Ладно»?       – В смысле – «ладно»? – вырвалось раньше, чем Аран успел прикусить язык. Голос прозвучал на полтона выше обычного, почти жалобно, и сам Аран внутренне поморщился от того, как это, должно быть, выглядело со стороны.       – Ты сказал, что не хочешь праздновать. – Тату повозил линейкой по столу, даже не взглянув в его сторону. – Я тебя услышал.       – Но... – Аран запнулся. – То есть ты даже не спросишь почему?       – Ты сам сказал, что не хочешь. – Тату смял неудачный чертеж, бросил в сторону и сразу взялся за новый. – Зачем мне лезть?       Аран встал как рыба: открыл рот, закрыл, снова открыл. В груди начинало разрастаться что-то горячее и обидное. Тату все равно! Ему абсолютно, чудовищно все равно. Хотя с какой стати ему должно быть не все равно? Вопрос-то, понятно, риторический, но от этого ни капли не легче.       – Замечательно, – растерянно пробормотал Аран, отворачиваясь к плите. В кастрюле царила катастрофа: макароны, оставленные без присмотра, слиплись в унылый крахмалистый ком.       Тату за его спиной шумно вздохнул, пластик последний раз скрипнул по бумаге.       – Я в душ, – только и выдал Тату, поднимаясь из-за стола. – Ты тоже долго не сиди. Поздно уже, спать пора.       – А как же… – Аран растерянно смотрел в кастрюлю, дно которой уже намертво срослось с макаронами. За спиной раздались шаги, а после щелчок закрывающейся двери. И почему-то именно этот звук оказался самым громким за весь вечер. – Ужин…       Макароны Аран все-таки доварил. Поставил тарелку на стол, тихонько уселся на свое место, но есть не хотелось от слова «совсем». Он просто сидел и смотрел на пустой стул напротив. А с каждой секундой внутри разрастался какой-то мерзкий липкий ком (подозрительно напоминающий его сегодняшний кулинарный провал).       – Да я ведь и правда не хочу праздновать… Сам же сказал. Просто... просто подумал, что, может, он захочет. Вдвоем...       Арану пришлось хорошенько мысленно встряхнуть себя за плечи, чтобы избавиться от этих глупых мыслей. Взяв наконец вилку, он положил несколько макаронин в рот, но те оказались совсем безвкусными. Он просидел так еще минут пятнадцать, ковыряясь в своей тарелке, пока и без того неаппетитная масса не стала еще и холодной.       Финал был предсказуем: короткий скрип стула по линолеуму, ведро, глухой шлепок недоеденного ужина о дно. Посуду он мыл под ледяной водой, не дожидаясь горячей. Тарелка Тату – все такая же нетронутая, девственно чистая – так и осталась сиротливо стоять на углу стола.       На диване его встретило вязание. Аран взял его, сделал пару петель, распустил, снова взял, снова распустил. Ничем не заслуженная (и не особо обоснованная) пустота отступать не желала, сколько петли ни распускай.       Мысли категорически отказывались слушаться. Может, Тату и правда занят? Вечно ведь сидит над своими дурацкими экспериментами, вечно ему не до Арана. Но завтра же его день рождения! Пускай он сам, собственными губами, сказал, что не хочет праздника – но это же элементарная вежливость, нет? Мог хотя бы спросить. Хотя бы заметить. Хотя бы…       Что «хотя бы», Аран, по правде сказать, и сам не знал. Ему просто почему-то невыносимо хотелось, чтобы Тату было дело. Чтобы он в кои-то веки поднял голову от своих чертежей, подошел, может, обнял (ну это если уж совсем предаваться фантазиям). Чтобы он…       Все старательно выстроенные мысленные монологи нарушил скрип открывающейся двери. Предававшийся душевным терзаниям Аран даже не заметил, когда затихла вода за стенкой. Пришлось делать вид, что он полностью и всецело поглощен вязанием кривого носка, – хотя спицы предательски дрожали в пальцах, а сердце подпрыгнуло и застряло где-то в горле, пульсируя там горячо и совершенно неуместно.       Шаги приблизились, остановились у дивана. Тишина повисла такая, что звенело в ушах. Аран ждал, отчаянно надеясь хоть на что-то – на вопрос, на прикосновение, на любой знак, что он важен.       – Спокойной ночи, – только сказал Тату, разрушая все сладкие иллюзии. Просто и буднично, будто и вовсе не заметил возникшего напряжения.       Тату ушел, так и не дождавшись ответа, а Аран остался сидеть, пялясь на спицы в своих руках и чувствовал, как по щеке ползет первая слеза. «Спокойной ночи» и все?       – Не буду я плакать, – прошептал он в пустоту. – Не дождетесь.       И, конечно, тут же разрыдался в подушку.