Сны в ведьмином доме

«Чтить Создателя, или кому мы там обязаны что звездами, что виноградом, можно лишь дорожа им созданным, пусть не всем, но хотя бы главным. Здесь дорожа, кальявэра, на этой самой земле!»

Ветер и звезды, нет слова «больно», ветер и звездная ночь. Ветер и море, бурей укроет, то, что не сможет помочь. Залитым светом, алым рассветом, злую печаль утоли, смейся меж нами, в бурных волнами водах печальной зари. Росчерком пенным, рук чернокрылых, скорби пустые унять, слушать лишь море, заглушив горе, душу отдав нам опять… Девочки привычно смеются. Негромко и ласково, чуя, видя, зная, что случилось, но не понимая, что не могут помочь. Не понимая, почему звенящая россыпь искр в глазах затмевает лишь то, что на поверхности, смывая волна за волной чувство бессмысленной скорби и бессильной злобы. Легко, бездумно, счастливо – как всегда и всё же не так. Что видит Луиджи в своих звездных снах – Поликсену, Рокэ, ту загадочную Мелхен? Ротгер никогда не спрашивал, не было ни повода, ни интереса, если быть честным. Сейчас отчего-то становится важно. Не просто важно, а бесполезно важно узнать. Когда такие лишенные всякого смысла желания посещают сразу же после звездной ночи – жди беды. Остаются недовольными и он, и девочки. Он – тем, что вонзившаяся в душу или что там у него за место этого эфемерного понятия острая щепка, обернувшаяся вестью о смерти любимого дядюшки, никуда не делась и, кажется, даже начала подгнивать. Девочки – тем, что не сумели эту щепку вырвать.            Малодушное бегство на гору кажется трусостью для самого себя. Как будто утро после не слишком приятной ночи для обоих. Вроде бы твоей вины нет, а всё равно мерзко. Стоит помянуть Вейзеля по его же законам. Чинно, скорбно и праведно. Уж этого дядюшка от него дождаться мог – один раз напоследок.  Кто-то провожает его до самого порога, кто-то плачет падающими звездами и безмолвной скорбью чего-то куда более вечного, чем их, людские, недолгие судьбы. Ведьмы тоже бывают разные, но Вальдес искренне любит их всех. Нужно что-то делать – отписать Ли на его внезапный интерес к их с Руппи пока что лишь начерченной вином экспедиции, выяснить, нет ли новых поручений от Альмейды, а если нет – отписать и ему о своем уже вполне твердом желании отправиться туда, где сейчас он явно станет приносить больше пользы, доразобрать бюро в конце концов. Нужно сделать что угодно из этого или гораздо более обширного списка дел, но никак не нужно натыкаться на Кальдмеера в коридоре и слышать от него слова сочувствия. Впрочем, хотя бы искреннего. – Вы уже знаете? Джильди, да? Не важно. Ротгер заходит к себе, во все ещё распахнутые двери, которые никто то ли не рискнул, то ли не удосужился закрыть. Разбитый не то гость, не то пленник следует за ним, но замирает на пороге на вполне почтительном расстоянии. – Вот только не надо мне здесь ваших проповедей, – сегодня ставшее чужим отнюдь не безразличное лицо особенно раздражает. – Не смейте говорить мне ни слова из вашей обожаемой… – Не стану, – обрывает Ледяной его едва не начавшуюся тираду, о том, какой зловредной по отношению к ничего не подозревающим адмиралам может быть Вечная книга. – Хоть Адриановы заповеди и призывают праведных обращать в веру истинную еретиков, слуги церкви явно не встречали таких, как вы, а я сам не берусь за это гиблое дело, ведь в глазах Создателя я такой же грешник, как и вы. Мне действительно жаль, господин Вальдес. Только некто совершенно к вам равнодушный не заметил бы, как вы были привязаны к генералу Вейзелю. Этот год тяжелый для всех, Талиг понес с его уходом большую утрату, а я слишком многим обязан лично вам, чтобы этому хоть сколько-нибудь радоваться. Хоть я знал этого человека исключительно по вашим рассказам, я уверен, что он гордился таким племянником, как вы. Да примет Создатель его душу в Рассвете. Ротгер молча внимает этой всё-таки проповеди, а потом ничего не отвечает, пока Кальдмеер коротко кивает, разворачивается и выходит. Во все ещё открытые двойные двери. Как будто мог так запросто перемещаться по этому дому – впрочем, конечно же мог, в другое время Вальдес был бы этому даже рад. Но, что гораздо важнее, как будто мог так запросто вторгаться ему в душу, вылезая на краткий миг из своей топкой Эсператии, бросая что-нибудь эдакое между делом и улезая обратно.     Хочется догнать четырежды проклятого – судьбой, своей страной, морем и самим собой – адмирала, потребовать хоть каких-то объяснений или чего-то ещё, Вальдес и сам не может понять, чего именно. Только отчего-то становится легче. И тут же паршивее. Выпитый залпом бокал кэнналийского летит в стену, оставляя брызги и осколки. В ушах стучит сказанная твердым, знакомым голосом фраза о родственной гордости, и Вальдес смахивает непрошеные слезы, позволяя себе вспомнить о том, как дядюшка Курт со скупой улыбкой хвалил его за первые морские победы.            То, что этой ночью ему снится его гость, ничуть не странно. Именно снится, потому что сколько бы Ротгер его ни приглашал и намеком, и жестом, дриксенский адмирал никогда не проберется к нему в спальню и не сядет у камина, куда уж говорить о большем. Утреннее происшествие слишком сильно засело в голове, чтобы не вернуться в мысли хотя бы так.      Кроме того, с Ледяным нужно было разобраться, но это то дело, которое не столько можно, сколько нужно отложить. Зацепивший своим холодным взглядом адмирал нуждался в ком-то, кто выдернет его оттуда, куда он так тщательно себя замуровывал. Руппи этого понять не может, слишком молод и слишком горяч, Ротгер бы и сам не понял, если бы не было тех, кто в свое время научил смотреть. Пока никакой подходящей на эту роль фигуры поблизости не наблюдалось. Сам Вальдес мог бы, но Кальдмеер его не услышит, а Руппи не захотел и правильно сделал, потому что вряд ли бы преуспел. Но то, что в будущем, когда это треклятая война закончится, надо вытащить полумертвого адмирала на палубу и дать вдохнуть то, что лечит лучше всего, дать вновь почувствовать море, сомнений не вызывало. Без флагов, мундиров и сторон – только море, ветер и то, что не описать и за сотни лет, но что с создания мира тянет людей туда, за горизонт.                 – Добрый вечер, господин Кальдмеер, – Вальдес двигается легко и свободно, как бывает только во сне, разливает по бокалам вино, садится рядом. – Не ожидал, что в вас осталось нечто… человеческое. Подобрав нужное слово, Ротгер отпивает «порченой». Запоздало вспоминает, что Кальдмеер не ценитель красного. Ещё более запоздало вспоминает, что оно ему вообще-то полезно. Олаф только невесело улыбается ему в ответ. – Потому что вы меня не слушаете, господин Вальдес. Ни вы, ни мой бывший адъютант, который, без сомнения, станет либо величайшим подарком, либо величайшим проклятием для моей страны, а о прочих нет смысла и говорить. – Вас весьма сложно слушать, – оправдывается Ротгер, – пока проберешься через все эти нагромождения эсператистких витиеватостей. Впрочем, это ненадолго. Я вас вытащу, адмирал. Спас однажды, спасу ещё раз. Скажу вам это хоть так, едва ли наяву вы меня услышите.      – Знаете, чего я никак не могу понять, – Олаф задумчиво отпивает вино, его глаза в свете камина, который никак не может быть разожжен, отливают то ли красным, то ли лиловым, – с чего вы все решили, что меня надо спасать? При мысли о том, что Закатная тварь – если это, конечно, она – для него обернулась Кальдмеером, становится весело. – Лэйе Анэм! – Вальдес начинает складывать из пальцев защитную фигуру, но натыкается только на непонимающий взгляд своего гостя. – Вы решили обратить меня в абвениатство таким незаурядным способом? Что же, должен признать, выглядит впечатляюще. Ротгер чувствует себя немного дураком, но во сне можно сотворить и не такое, так что он только со спокойным видом откидывается в кресле и допивает вино. – А если и так, то что? Я верю, что честный эсператист – трудная добыча, но я привык выигрывать. Мне хочется взять вас, господин Кальдмеер. Не в том смысле, в каком вы подумали, хотя и в нем тоже, но сейчас не об этом. Мы – даже не я – победили вас на море, но я бы не назвал эту победу чересчур лестной. Хотел бы я выйти с вами один на один и посмотреть, что будет. В любом случае, я так и не получил вас. Даже тогда, когда забрал к себе на борт у берегов Дриксен.         – То есть я для вас невзятая крепость? – спрашивает Олаф, отстраненно глядя в огонь. – Не знай я вас, оскорбился бы, но вы, вероятно, не способны воспринимать мир иначе, как играя. – Я не играю вами! – вспыхнул Ротгер. – Никем и ничем в жизни я не играл. Танцевал – да, и жизнь для меня своего рода танец. Ещё слегка полет. Я бы хотел станцевать с вами, адмирал. Вернуть наши с вами приятные дни на море, но по ряду причин, ни вы, ни я не способны вернуть это золотое – а тогда ведь казалось совсем иначе – время. Я неправильно выразился. Понимаете, я не спас вас до конца, а не доведенное до завершения дело жалит не хуже нечистой совести. Последнего у меня отродясь не водилось, но вот некая педантичность, особенно, связанная с морем, присутствует.      – Вы говорите так, будто ведете бой, господин Вальдес, – спокойно отвечает Ледяной, выслушав его. – Так и есть. Я воюю с Эсператией и с тем, что вы о себе успели надумать. Мне безумно хочется вырвать вас из лап Заката, и, пожалуй, это самое сложное сражение из всех, в каких мне приходилось бывать. Вы не можете страдать ради самих страданий или, по крайней мере, делать это долго. Вы слишком умны для того, чтобы забыть, что это грех, к тому же – грех гордыни. Кем бы вы себя не считали, адмирал, вы не гордец. Вы всего лишь тот, кто делает всё, чтобы отдалиться ото всех. Но я не наш маленький Руперт – дай Создатель ему долгих лет жизни – меня фразами из Ожидания не напугать.              – А если ваши попытки отвратить меня от единственного, что дает мне успокоение, заставят меня вас возненавидеть? Возненавидеть так, как я никогда не мог, когда вы были всего лишь вражеским вице-адмиралом. – Вашу ненависть я переживу. Я переживу всё, лишь бы не ваше нынешнее безразличие. Ледяной смотрит на него цепким, изучающим взглядом. Будто оценивает новый корабль или выбирает новую пару пистолетов. Не то чтобы Ротгер видел его за подобными занятиями, но он не сомневался, что Кальдмеер тогда выглядел бы вот так: слегка склонившим набок голову, чуть сощуренным и крайне заинтересованным. – Вы только что говорили, что Руппи слишком юн, но сами… – он неожиданно коротко смеется и вертит в руках бокал. – Господин Вальдес, перестаньте ревновать меня к Эсператии, поверьте, мне хватает сил думать и о Создателе, и о вас. Наутро убежденность в том, что нужно написать Ли, отпадает. Зато возникает вполне здравая мысль увидеться с ним лично и заодно посмотреть, не нужны ли кому его выдающиеся без лишней скромности таланты на суше. Потому что оставаться здесь, видеть сны о том, как Кальдмеер говорит с ним, а потом встречать отрешенный взгляд и пугающую отстраненность попросту невыносимо. Тем более подобный бред может прийти в голову только от растравляющего душу безделья. Альмейда в ответ на его заявление говорит задержаться на несколько дней, а после разрешает – посылает – на все четыре стороны. Прощаться с девочками Вальдес ещё будет, но сегодняшний к ним визит лишь для того, чтобы убедиться, что теперь плачут они все. Почему-то хочется хотя бы на пару мгновений вернуть Гудрун, чьи пути неисповедимее дорог некоторых людей, но при мысли о шерсти на едва очищенных мундирах сентиментальное желание исчезает.        Сборы и ведьмы мотают его почти до вечера, так что оставленная с утра на потом мысль спросить у Кальдмеера, не видел ли он во сне чего-нибудь странного, терпит до ужина. Они редко собираются втроем, он, Джильди и Кальдмеер, уж слишком странная и безмолвная компания получается, но сегодня совпадает и это. Ледяной выглядит немногим лучше обычного, но за столом при Луиджи спрашивать о закатном бреде как-то неловко, не для него, а для Олафа, как для честного эсператиста, которому если что и снится, так наверняка святой Адриан или что-то в таком духе. Вечером же, на просьбу войти и предложение выпить, он получает вежливый отказ под предлогом головной боли. Чувствуя себя отвергнутым по самому незамысловатому поводу любовником, Вальдес не находит ничего лучше, как лечь спать. Только для того, чтобы вернуться ровно в тот же странный вечер у камина. – …я молюсь за вас. Обрывок фразы долетает до него как сквозь воду. Чувствуется, как будто нечто внутри него куда-то тянется, а потом, наткнувшись на такое же непознанное, останавливается, замирая. – Я молюсь за ушедших, за Руппи, чтобы Создатель сохранил его и вразумил, не дав натворить чего-то, о чем юный Фельсенбург станет жалеть. Впрочем, это неизбежно, ведь если нам суждено совершить нечто, призванное изменить в нас что-то, то этого не отвратить. За вас я тоже молюсь – чтобы Создатель спас вашу душу, если для нее ещё есть надежда. Кажется, вы собрались уезжать? Это правильно, господин Вальдес. Те, кто может что-то сделать, должны это делать. Ротгер наконец полностью сосредотачивается не на своих ощущениях, а на разговоре. С нескрываемым удивлением смотрит на Ледяного, говорящего совершенно здравые, но по каким-то причинам неприменимые к нему самому вещи. – И это говорите вы мне, адмирал? – Адмиралом я был, будь то, чем мне командовать, – ровно отзывается Кальдмеер. – Господин Вальдес, вы так и не ответили на мой вопрос. Почему вы решили, что меня надо спасать? – Потому что вы… – начинает Ротгер, не зная, как описать то, что сейчас творится с его обожаемым врагом. – Потому что я не веду себя так, как хочется именно вам. Как хочется Руппи. Мальчик молод и ему простительно, но вы, господин Вальдес?.. Никто из вас не понимает, что значит проиграть – проиграть настолько беспросветно. Быть преданным собственной страной. Дважды. Я пытаюсь справиться с этим, как могу, и ни вы, ни Руппи, никто либо ещё не смеет осуждать меня за это. Кроме того, в своем положении я мало, что могу сделать. Остается либо вспоминать, либо пить. К последнему я с детства испытываю определенную неприязнь, остается первое. – Но если бы у вас сейчас была возможность вернуться на флот, вы бы вернулись? После всех ваших эсператистких размышлений? – Я бы вернулся на флот только тогда, когда не осталось бы никого более достойного. Если бы от этого зависела судьба моей страны. Представлять себя на стороне проигравших всегда неприятно, но представьте себя на моем месте, вице-адмирал. Проиграли вы по своей вине или нет, в сущности, неважно. Я погубил людей, хоть и хотел, как лучше. Наказание ли это лично мне, Дриксен, им всем – значения не имеет. Я не смогу снова вести тех, кто мне доверится. А без доверия на войне невозможно. Я смирился с тем, что проиграл. Я смирился с тем, что виноват перед теми, кого увел за собой, но это всё только между мной и Создателем. Я не смогу вернуться не потому, что не способен, а потому, что моей стране, которой я буду предан до конца дней своих, нужен не я. За мной больше не пойдут так, как шли прежде. Это попросту невозможно – можно сколько угодно обвинять Бермессера, шторма и изменившую удачу, но единожды разбитая вера не воскресает. Мои люди теряли друзей и братьев из-за меня, из-за моих неправильных решений. Даже если я вернусь, они об этом не забудут. И на благо Дриксен, я не обязан заставлять их проходить через это. Есть более достойные кандидатуры, которые могут занять мое место. Если Руппи окончательно не утратит интерес к морю, он станет куда лучшим адмиралом цур зее, чем я.     – Об этом вы думаете, сидя целыми днями взаперти? Что юный Фельсенбург – достойная вам замена и теперь можно удалиться на покой? – И снова вы меня осуждаете, господин Вальдес. Вот поэтому я предпочитаю молчать. Вам попросту не объяснить, каких усилий стоит осознать собственную неспособность что-либо изменить и принять ее. – Искренне надеюсь, что мне никогда этого и не понадобится понимать. И всё-таки вы рано себя хороните. – Интересные для одновременно бергера и марикьяре у вас взгляды на смерть… Я даже не говорю о том, что уйду в монахи, если вы об этом. Хотя, не стану отрицать, такая мысль у меня была. Но я люблю море. Я хотел бы остаться, если это возможно, хотя бы капитаном. – А за Бирюзовые земли с нами пойдете? Если не капитаном, то капелланом или кем-нибудь в этом духе. Олаф поднимает на него все ещё задумчивый, но твердый и по-прежнему проницательный взгляд.      – Пойду. Эти сны яркие и наутро помнятся так хорошо, что впору заподозрить вмешательство девочек, но их поблизости не видно и не слышно, да и у них свои способы успокаивать разыгравшиеся чувства. Руки Кэцхен привычны, но если эта чья-то иная сила, то становится не по себе. Слишком много вокруг развелось всякой вылезшей невесть откуда гнусности, чтобы закрывать глаза на чересчур живые, хоть и очень приятные сновидения. Откладывать разговор с Ледяным дальше было бы, по меньшей мере, неприлично. Кроме того, всё равно нужно как-то попрощаться. Обычно Ротгер раньше полудня без особых причин не поднимается, а сегодня просыпается непозволительно для себя рано, но становится за это вознагражден скорой встречей в саду с Кальдмеером. Видимо, это место стало для него привычным, поскольку никто из слуг внимания на полупленника не обращает ни малейшего, зато сам Олаф появлением Вальдеса явно несколько озадачен.  Мысль о том, что Ледяной облюбовал в его почти заброшенном – не дай Создатель тетушка увидит – саду отдаленную скамейку и ходит сюда довольно часто, отчего-то была приятной. Вместо заготовленного «видите ли вы меня во своих снах?» Ротгер только садится рядом. Море не видно, но его слышно. За деревьями, в воздухе, где-то внутри, везде. – Руппи официально обменен на виконта Сэ и вернулся в дриксенскую армию. Сейчас он у фельдмаршала Бруно и, насколько мне известно, цел и невредим. – Рад это слышать. Вероятно, Ледяной действительно рад, потому что поводов расстраиваться от этой новости не было. Невысказанный вопрос о его, Кальдмеера, статусе неприятным туманом застывает между ними. Благо, Олаф о себе не спрашивает. То, что Альмейда их с Руппи пленниками не считает, для регента ничего не значит. Да и было ли это важно, если Ледяному возвращаться некуда и не к кому.           – Пока меня не будет, постарайтесь не сойти с ума, адмирал. Во всех смыслах. – Благодарю за заботу, – сухо отвечает Олаф, – просить о том же Бешеного, полагаю, бессмысленно? Ротгер усмехается, Ледяной тоже, совсем чуть-чуть, но становится легко.     – И все же попытайтесь, господин Кальдмеер. – Вы меня искушаете, господин Вальдес? – А это возможно? В таком случае – однозначно. Я, к примеру, хочу, чтобы вы вернулись. К морю, к Руппи, ко мне, в конце концов, на эту грешную землю из своих почти-Рассветных садов. Вам ли не знать, что уходить до срока – величайший грех в глазах вашего дорогого Создателя. – Я не собираюсь умирать, – снова помрачнев, отвечает Ледяной. – Мне бы очень хотелось на это надеяться и верить, что вы не ошибаетесь. Потому что я не прощу себе, что не смог спасти вас. Снова. Олаф смотрит на него почти так же, как во сне, и Вальдес понимает, что опять не спросил главного. Пальцы Кальдмеера слегка дергаются, как будто он собирается коснуться его, но остаются сомкнутыми в кулак.                  – Идите, господин вице-адмирал. Дайте мне немного времени... Мне и Закату. После этого спрашивать о снах было бы верхом неприличия. Вальдеса бы это не волновало ни с кем другим, ни с кем, кроме Олафа. Откуда взялась убежденность, что сны прекратятся, как только он уедет, Ротгер не знал, но был уверен в этом так же твердо, как в том, что Ледяного после всего не оставит. Бой с Эсператией он не проиграет. Не получилось обратить Кальдмеера в абвениатство, тогда что-нибудь ещё, чем Леворукий не шутит, олларианство. Если понадобится, хоть силой отвезет Олафа к знаменитому Бонифацию и посмотрит, что будет.             – Вы умеете танцевать? Они на тех же местах, в тех же декорациях, только темнота вокруг все гуще и гуще, а камин горит всё жарче. – Я бывал при дворе кесаря, хоть и не часто. Некоторые умения требуют своего наличия, даже если они применяются весьма редко. – То есть «да»? Но вообще-то я не о светских балах, а о другом. Наверняка вы когда-нибудь, да и праздновали день святого Торстена так, как полагается морякам Дриксен. – Вы мне поверите, если я скажу, что в юности был в этом весьма хорош? – Отчего же не верить? Вы до сих пор хороши. Слишком во многом, чтобы это было справедливым. Ледяной смеется и едва заметно смущается. Ротгер смотрит на его улыбку и не понимает, почему. Почему этот человек так прочно вошел в его жизнь, вопреки всем мыслимым и немыслимым противоречиям. – Знаете, отчего я тогда остался у берегов Дриксен ловить Бе-ме? Я не мог знать наверняка, казнили вас или нет, но мне приснились вы в гробу. Вокруг вас все эти эсперы и хоры… А вам холодно, настолько холодно, что никогда больше не согреться. И я ничего не могу сделать. Ничего.          Олаф отставляет бокал, наклоняется ближе и касается рукой его подбородка, разворачивая к себе. Хватка его мягкая, но уверенная. Взгляд, направленный на губы, большой палец, очерчивающий края. Ротгер поддается вперед первым. Кальдмеер отвечает тут же, целуя отчаянно и привычно. Как будто они вместе уже не первый раз, как будто иначе быть вовсе не может. – Создатель читает в наших душах, и Он знает, что я ничего не могу поделать с тем, что чувствую к вам. Пусть вы останетесь моим искушением, Ротгер, я и без того буду гореть за свои грехи в Закате, только не спешите туда сами раньше срока. Вальдес снова чувствует этот сонный полет, эту легкость в каждом движении, потому что услышать это, хоть и вот так, хоть и не от него – слишком желанно, чтобы не поддаться, не забыться хотя бы на оставшиеся ночи. Сомнений в том, что девочки играют с ним таким изощренным образом, больше не остается. Ну и пусть, он подарит им целый ларец отборных жемчужин за такой прощальный подарок. Он садится у ног своего холодного проклятья, целует руки, которые после гладят его волосы, распускают ленту, тянут вверх, на себя. – А если я скажу, что вы нужны мне? – Ротгер кладет ладони на эти широкие плечи, смотрит прямо в холодные, стальные глаза и просит, просит так, как едва ли попросил бы наяву. – Если вы не верите или не хотите верить, что нужны кому-то ещё, хотите быть нужным мне? Вместо ответа снова поцелуй и ночь длится, как две, как три, потому что за несколько часов быть так хорошо просто не может. Быть так хорошо без девочек, принявших облик того, мысли о ком стоит хранить ещё глубже, не может. Но сейчас – гори всё закатным пламенем. Через пару дней его здесь не будет, не будет Кэцхен, не будет моря и отмеченного скорбью любимого лица, которое сейчас хотя бы рядом и в безопасности.  – Прежде Бирюзовых земель, я хотел бы показать вам Марикьяру. Там хорошо, особенно в конце весны. Вы когда-нибудь видели, как цветут гранаты?.. Я поил бы вас вином, пока вы не забыли бы все свои темные мысли и не остались бы только со мной.         – Беда лишь в том, что одна из моих темных мыслей – это вы. Ротгер приподнимается на локтях, смотрит на расслабленное лицо, теплую улыбку, целует и проводит языком по шраму, как всегда хотелось. – Настоящая беда в том, что таким как вы в Закате делать нечего. А значит, едва ли мы встретимся ещё, когда придет черед одного из нас. – Весьма смело предположить, что меня пустят в Рассвет, Ротгер. Особенно после сегодняшней ночи. – Если бы Создатель отправлял каждого в Закат за подобные «грехи», мир бы давно вымер. Кроме того, а если я скажу, что это любовь? Она ведь божественна в любом виде, не так ли? Ледяной усмехается уголком рта, проводит широкой ладонью по его спутавшимся волосам и смотрит так тепло, как умел смотреть лишь до Печальных Лебедей. – Будь это она, Ротгер, мы бы оба вели себя иначе. – И вы снова неправы, господин Кальдмеер, во всяком случае, насчет меня. Я бы вел себя именно так. Только так… На следующий день проводы Луиджи и его парней. Проводы шумные, долгие и хмельные, со слетевшимися на них девочками, принявшимися провожать друзей даже без подарков. Ротгер помимо прочего желает новоиспеченному принцу свободы и счастья, коими принцы обычно обделены, и целует на прощание в губы, подмигивая опешившему Уго. Песни и вино льются рекой, Вальдес возвращается под утро и буквально валится в постель, не надеясь ни на какие сны. – Вы отлично погуляли, Ротгер. Вальдес на пробу приоткрывает один глаз. Он по-прежнему в постели, но, очевидно, спит. Девочки все ещё играют с его причудами – ну, и кошки с ними. Главное, что не обижены, да и грех, настоящий, не кальдмееровский, на подобное жаловаться. – Вы могли бы пойти с нами, Олаф, – он по-кошачьи тянется, сам себе напоминая Алву, но быстро оправдываясь тем, что это общая южная черта. Впрочем, поди скажи такое Альмейде… – Боюсь, я не создан для чего-то подобного. Опережая ваши предсказуемые нападки на мою, смею вам напомнить, всегда существовавшую приверженность к эсператизму, так было и прежде.   – А как же Торстенов день? – с живейшим интересом выспрашивает Вальдес, будто и не собирался сказать сейчас о том, что эсператисту не пристало праздновать еретические обычаи. – В юности я действительно старался впечатлить кое-кого. Потом – стало не до этого, после – не по чину, ещё после – не по возрасту. – Какая у вас занимательная биография, Кальдмеер, – усмехается Ротгер, тянется рукой к любовнику – пусть лишь во сне, но эфемерное право называть так Олафа согревает не хуже касеры, – и чем же вы были заняты, когда не плясали под пьяные песни о море? – Пытался бороться с Бермессером и с такими, как он, на суше. Вернее, на флоте. Меня до глубины души трогает ваша забота обо мне, но, как я и сказал вам тогда, на встрече с регентом, я могу постоять за себя.   – И многим вам помогло это умение? – огрызается Ротгер. – Если бы не Фельсенбург… Я бы четвертовал Бе-ме на «Астэре» в память о вас. О тебе. К Леворукому, после того, как ты был во мне, можно переходить на ты. – Кроме того, мы пили на брудершафт, если ты забыл, но не суть, твой довод куда весомее. Ротгер усмехается и раздевается. Просто потому, что может. Просто потому, что находиться рядом со сговорчивым Кальдмеером и не пользоваться этим – преступление. Откровенно рисуясь, он обнажается нарочито медленно и так же неспешно раздевает любовника. – Для честного эсператиста ты слишком быстро поддаешься соблазну, – журит он нарушившую деталь ведьмочку, впрочем, такое можно и простить, потому что всё остальное безупречно, впору верить, что говоришь с настоящим, правда, до Эйнрехта, когда всё было легко и понятно, но казалось – хуже некуда. – Не говори об этом, – просит Олаф и, кажется, искренне досадует. – Я слишком долго надеялся, что Создатель избавит меня от этой греховной любви, потому что сам я не способен. Хоть и пытался. Я рад, что всё то, что я способен чувствовать, уместилось лишь в тебе одном, хотя, видит Создатель, будь моя воля – я бы выбрал кого-то поспокойнее, кто к тому же не был бы врагом, дважды меня пленившим. – Я мог бы обидеться, но не стану, – великодушно заключает Ротгер, – а греховной любовью меня ещё никто не называл, но мне нравится, как это звучит. Задумчиво тянет Вальдес, а Кальдмеер тянет его на себя. – Не в моем духе о чем-то жалеть, но как же я не хотел тогда, чтобы ты возвращался. И как же я был зол, что ты не послушал, – Вальдес говорит всё это лихорадочным шепотом, будто боясь, что проснется именно сейчас.          Слова оседают теплом на шее Кальдмеера, и тот прижимает его к себе ближе и крепче. – И что мне было делать, Ротгер? – спрашивает Олаф, скользя руками по его спине. – Зато сейчас всё так, как ты хотел. – Если ты считаешь, что я хотел, чтобы у тебя не было выбора!.. – Ротгер озлобленно пытается отстраниться, но Ледяной не дает, только сильнее удерживая рядом. – Я знаю, что нет, – спокойно говорит он, и вся ярость куда-то исчезает. – Ты слишком горд для этого. Но наши желания иногда воплощаются в поразительно неприятной форме.       – Надеюсь, что твое желание в виде моей формы не поразительно неприятно, – Вальдес готов продолжать развивать эту мысль, но Олаф тянет его за волосы, и приходится замолчать. Только когда силы на плотское иссякают, Ротгер осознает, кем именно его назвали – и что это значит. – Когда? – ему нужно знать, обманом, ложью, но нужно. – Когда ты вернул шпагу. Вернее, не ты, а барон Ранштайнер от тебя, но тогда всё стало ясно. – Девочки не зря старались, я знал, что ты оценишь, – кивает Вальдес, довольно улыбаясь. – А я – когда увидел тебя у вашего шкипера на борту. Я уже уверился, что тебя нет. Сам не понимал, что со мной творится, но Бе-ме я тогда бы разорвал голыми руками и не только его. А потом увидел тебя и ничем другим это не назвать. Рука Олафа гладит его колено, неспешно и методично, как будто от этого зависит нечто крайне важное. Поднимается выше, к внутренней стороне бедра. Это просто ласки, ничего не значащие и ни к чему не ведущие, как будто у них есть всё время мира и ничего, кроме темной спальни, вина и друг друга. – С тобой ведь что-то сделали в ваших Печальных Лебедях. И ты не говоришь, что именно. Ладонь Кальдмеера исчезает с низа его живота, опускается на волосы – настоящий Олаф тоже как-то обронил, что они ему нравятся – и начинает ласково распутывать непослушные пряди. – Сделали. Но я не буду говорить. По крайней мере, сейчас и здесь. Где бы это «здесь» ни было. Незачем портить такие ночи чем-то неприятным – весьма марикьярская мысль, тебе не кажется? – Я бы согласился с тобой, если бы не знал, что эта ночь последняя. Хотя именно поэтому стоит забыть, на время, разумеется. Потом я выясню, что именно. А сейчас – ещё ни одного бергера дрикс не учил быть марикьяре!.. Так легко забыть, что всё это – обман и так легко поверить, что всё наяву. Вальдес и забывает, и верит. Целует, стонет, слушает ответные стоны, признания и обещания. Он обещает вернуться, ему обещают дождаться. Просыпаться легко и чудесно. Если бы только не после этого сна. Если бы только не было мучительно больно от того, о чем мечтается, и того, что есть на самом деле. Хочется позвать девочек напоследок. Они придут и услышат, но ночь была красноречивее прощаний. Девочки не то что бы ревнивы, но довольно долго он не видел в них никого, кроме них самих. Может, за это его и полюбили. Другие их попытки прочитать в его сердце и принять облик Ледяного, Ротгер сразу же пресекал. Почему-то по отношению к адмиралу цур зее это казалось несправедливым. Теперь же мир сошел с ума – и если обманная ночь дает ему то, чего никак по-другому не получить, пусть будет так.            Прощаться с Кальдмеером куда быстрее, чем с остальными, и наверняка печальнее. Они видятся за завтраком, Вальдес велит принести касеры, и Ледяной не возражает, поднимая стопку за предложенный Ротгером тост за здоровье Руппи, раз уж пить за кого-то из них двоих несколько предосудительно. – Постарайтесь не обратить в эсператизм моих слуг и соседей, господин Кальдмеер. Ну и мой дом в храм, само собой. Было бы крайне неприятно вернуться и узреть здесь нечто подобное. Хотя, если вам станет от этого легче, пусть будет так, это даже несколько забавно. Только не утопите себя окончательно. Тонуть, в конце концов, лучше в вине или в море. В вине кэнналийском, разумеется. – Я уже слышал от вас нечто подобное, господин Вальдес. Не раз и не два, но я все же предпочту находиться в здравом уме. – Зря вы называете свое состояние здравым умом, – Ротгеру весело и больно, потому что во сне всё ясно. Во сне он говорит, как есть, и его слышат. – Раз уж вы с детства не любите пить, нашли бы себе теплые женские руки – куда более приятное, по мнению некоторых, утешение.     Вальдес говорит и говорит, предлагает даже переговорить со своими девочками, потом начинает перечислять имена весьма занятных Хексбергских вдов, не замечая нечто, мелькнувшее во взгляде Кальдмеера. – Я вас услышал, господин Вальдес, – кивает Ледяной, явно пропустив всю его речь. – Постарайтесь вернуться. Будет жаль, если ваша тетушка потеряет ещё и племянника, а земли за Бирюзовым морем – первооткрывателя. Привычная улыбка, с которой он рассуждал о достоинствах местных вдовиц, слегка меркнет. Мелькает ещё несмелая мысль о том, что если… С другой стороны, наверняка об этом говорили и Руппи, и Джильди. – Постараюсь, не сомневайтесь, – сверкает глазами Ротгер, отчаянно решив напоследок рискнуть, в конце концов, если ничего не было, едва ли Кальдмеер удивится тому, что он несет чушь. – Я не привык отказываться от своих обещаний, а я обещал вам показать, как цветут гранаты. По тому, как меняется лицо Олафа, все становится ясно. Вальдес смеется, смеется так радостно, как не смеялся по-настоящему уже давно. Девочки за спиной Ледяного устало вздыхают и улыбаются на прощание, подарив на исходе Излома нечто куда более ценное, чем можно было надеяться. Теперь они одни, и Кальдмееру явно нужно время, чтобы передумать в своей удивительной голове, как же быть дальше. Ротгеру время не нужно. Ему нужно всего лишь вернуться, а уж тогда он знает, чем и как возвращать своего любимого врага к жизни. Будет и запоздалый разговор о том, что было, и о том, что будет. У Олафа теперь сколько угодно времени принять и понять, что как бы он всех от себя ни отталкивал, одному человеку он останется нужен. Ну а Создатель – разве не должен он прощать нас, грешных? – Я наконец-то вас поймал, – говорит Ротгер, не скрывая любви в голосе, и смотрит на него так, как смотрел тем солнечным зимним утром перед показательной дуэлью. Как смотрел сегодня ночью, признаваясь. Как смотрел каждый раз, когда узнавал в интригующем своей холодностью дриксенском пленном адмирале того, за кого стал мстить. – Так дождетесь меня, Олаф?      Бежать ещё есть куда – в отрицание, в Эсператию, в чувство вины и во всё не утихающую войну. Но ни то, ни другое, ни третье никуда не девается. Как не денется и Ротгер, улыбающийся и, кошки раздери, счастливый, наконец выигравший свою битву. Вальдес почти читает в глазах Кальдмеера, что выигранная битва – ещё не выигранная война, с Создателем трудно спорить, ну так Вальдес и не спорит. А с тем, что Ледяной задумал раньше времени лишить себя права на какое бы то ни было счастье, он поспорит и переспорит. Взгляд Кальдмеера теплеет. То ли он подумал о том же, о чем и Вальдес, то ли понял, что отпираться теперь бессмысленно. По крайней мере, перед Бешеным. Обманывать себя он ещё попытается отучиться. – Дождусь, Ротгер. И тогда начнем с Марикьяры…