Оттуда, откуда приходит зима

Шёл сорок третий год. Война, перемоловшая миллионы судеб, продолжала катиться на запад, оставляя за спиной выжженную, истерзанную землю. На этом участке фронта установилось относительное затишье — то зыбкое, обманчивое безмолвие, которое бывалые солдаты ценили дороже пайкового сахара. Сводный взвод, понёсший потери в последнем наступлении, был отведён во вторую линию на отдых и пополнение. Разместили их в заброшенном поселении — полудюжине покосившихся изб, чудом уцелевших после артналёта, у берега мрачного лесного озера. Местные жители ушли отсюда ещё в сорок первом, и теперь пустые глазницы окон смотрели на пришельцев с немым укором. Солдаты заняли три наиболее целых дома, оборудовали в подвалах что-то вроде блиндажей и, впервые за долгие недели, получили возможность умыться, отоспаться и постирать пропотевшие гимнастёрки. Стоял конец августа. Вечера уже тянуло прохладой, от озера поднимался густой, пахнущий тиной и мокрой травой туман. Солнце клонилось к закату, окрашивая спокойную гладь воды в тревожные багряные тона, и в этом освещении даже привычный лес выглядел настороженно, будто затаил дыхание. Часовой, рядовой Колька Беспалов, двадцатилетний паренёк с выцветшими от страха и усталости голубыми глазами, переминался с ноги на ногу на своём посту у крайней избы. Винтовка привычно оттягивала плечо, ремень натёр шею, и Колька, тоскливо поглядывая на озеро, думал о тёплой печке и черпаке горячей каши. Он знал, что стоять ему ещё часа два, пока не сменят, и потому вяло переругивался с комарами, которые звенели над ухом особенно настырно. — Ну, чего ты воешь? — бормотал он, отмахиваясь. — Кровь у меня солдатская, горькая, нечего тут… Внезапно комариный звон стих, или Колька просто перестал его замечать. Воздух словно сгустился, стал плотным и каким-то ватным. Уши заложило, как в крутом пикировании, только никакого самолёта не было и в помине. А потом над озером, прямо над самой серединой, где туман колыхался особенно густо, начало разгораться пятно света. Сначала бледное, едва заметное, как отсвет луны в облаке, оно на глазах набирало силу, становясь всё ярче, всё пронзительнее. Колька замер, приоткрыв рот, винтовка дрогнула в его внезапно вспотевших ладонях. Свечение было неестественное, чистое, белое до рези в глазах, совершенно не похожее ни на свет прожектора, ни на вспышку осветительной ракеты. Оно не рассеивалось, а пульсировало, сжималось и разжималось, словно гигантское сердце из чистого света, и от него по озеру разбегались круги, хотя никакого ветра не ощущалось. — Братцы… — выдохнул Колька, и голос его сорвался в хриплый шёпот. Тут же, опомнившись, он заорал во всю глотку, срывая тишину: — Тревога! Подъём! Командир, на озеро гляньте! Из изб повалили солдаты — кто в накинутой наспех шинели, кто в нательном белье, босой, но уже с оружием в руках. Сработала въевшаяся в подкорку привычка хвататься за автомат при любом непонятном шорохе. Молодой, но уже успевший хватить лиха лейтенант Волков, спавший в углу на охапке соломы, выскочил на крыльцо, на ходу застёгивая ворот гимнастёрки и щурясь со сна. Он обвёл взглядом столпившихся бойцов и тут же уставился туда, куда все они, как заворожённые, указывали руками. — Что это… что за чёрт? — пробормотал сержант Сидорчук, кряжистый мужик лет сорока, прошедший ещё Финскую. Он машинально передёрнул затвор ППШ, но опустил ствол в землю — стрелять было не в кого. Белая пелена над водой вибрировала, и от неё исходил низкий, утробный гул, который не столько слышался ушами, сколько ощущался всем телом, как далёкое землетрясение. — Это не фрицы, — неуверенно проговорил кто-то из молодых. — У них такого нету… — Тихо! — оборвал лейтенант Волков, поднося к глазам бинокль. Картина, представшая перед ним в окулярах, была ещё более фантастической. Световой шар, висящий в нескольких метрах над водой, походил на сгусток чистой энергии. Лейтенант опустил бинокль, протёр глаза тыльной стороной ладони, сморгнул навернувшиеся от яркого света слёзы и сплюнул под ноги. — Всем занять оборону! Рассредоточиться! Без команды ни единого выстрела, ясно? Никто не ответил, но команда всё же привела людей в чувство. Солдаты попрыгали в неглубокие ячейки, наспех вырытые ещё прежними хозяевами, взяли озеро на прицел. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко, в лесу, протяжно и тоскливо закричала ночная птица. А потом свечение мигнуло в последний раз — так ярко, что многие невольно зажмурились и прикрыли лица ладонями, — и погасло. Мгновенно, словно его и не было. В наступившей темноте, показавшейся после белого сияния кромешной, все чётко услышали громкий всплеск. Что-то, или кто-то, с шумом обрушилось в воду точно в том месте, где секунду назад пульсировал свет. — Упало! — крикнул Беспалов. — В воду упало! С полминуты все вглядывались в чёрную гладь озера, по которой расходились сильные круги. Лунный свет пробился сквозь поредевшие облака, и стало видно, как в центре этих кругов что-то темнеет, какое-то пятно, которое не двигалось, а медленно погружалось. — Там человек, товарищ лейтенант! — вдруг воскликнул сержант Сидорчук, обладавший редкой дальнозоркостью. — Вот те крест, человек! Тонет! Раздумывать было некогда. К озеру уже бежали, спотыкаясь о корни и кочки, несколько добровольцев. Впереди всех, длинными прыжками, нёсся рядовой Миша Рогозин, деревенский парень с Волги, плававший как рыба. Он на ходу сбросил сапоги, сорвал с себя гимнастёрку и с разбегу, подняв тучу брызг, бросился в ледяную августовскую воду. — Держи левее! — орали ему с берега. — Левее бери! Тама она! Миша плыл размашистыми, мощными гребками, не чувствуя холода. Лёгкие жгло от быстрого бега и напряжения. Он не думал, кого спасает — немца, подорвавшегося на своей хитрой технике, или какого-то нашего недотёпу. Если человек в воде и не шевелится, надо тащить. Это было просто, как дыхание. Вот он добрался до того места, где расходились последние круги. На поверхности, широко раскинув руки и лицом вниз, покачивалась фигура в какой-то странной, невиданной одежде. Ткань была гладкой, скользкой на ощупь, отливала металлическим блеском в лунном свете. Рогозин подхватил утопавшего под грудь, перевернул на спину. Это была девушка. Молодая, с очень бледным, без единой кровинки лицом, по которому разметались мокрые пряди совершенно белых, словно седых от рождения, волос. Глаза её были закрыты. «Жива ли?» — пронеслось в голове у Миши. Он рванул к берегу, работая ногами и одной рукой, другой удерживая голову девушки над водой. С берега протянули длинную жердь, за которую Миша ухватился из последних сил, и несколько рук втащили и его, и его ношу на влажную траву. Девушку уложили на расстеленную плащ-палатку. Солдаты столпились вокруг, тяжело дыша, под светом нескольких карманных фонариков и трофейного аккумуляторного фонаря «летучая мышь», который притащил кто-то из избы. В неверном, дрожащем свете лицо незнакомки казалось вырезанным из фарфора — тонкие, правильные черты, тёмные брови вразлёт, резко контрастирующие с белизной волос, и мокрые ресницы, слипшиеся стрелками. — Девка совсем, — потрясённо выдохнул кто-то. — И волосы-то, гляньте, как у старухи, белые… — Может, балерина какая, перекисью обожгла? — предположил молодой, которого все звали Сёмой. — У них, говорят, мода такая… — Дурак ты, Сёма, — беззлобно оборвал его сержант Сидорчук, опускаясь на колени рядом с девушкой. — Какая, к лешему, балерина? Ты видел, откуда она взялась? Ты видел это… это… сияние? — Может, ангел? — прошептал Колька Беспалов, и никто не засмеялся. Все смотрели на неземное, неживое лицо, на странную одежду — облегающий комбинезон из серебристой, переливающейся ткани, без единой пуговицы, с какими-то непонятными вставками на рукавах, — и чувствовали суеверный холодок, ползущий по спине. — Она не дышит! — воскликнул лейтенант Волков, приложив ухо к груди девушки. — Рогозин, ты делал искусственное дыхание хоть раз? — Так я… это… нет, товарищ лейтенант. Только видел, как фельдшер на переправе утопленника откачивал. — Вспоминай! Живо! Миша, мокрый, дрожащий от холода и нервного напряжения, склонился над девушкой. Он начал неумело, но старательно ритмично надавливать ей на грудь, путаясь в гладком, непонятном материале комбинезона, который, казалось, отталкивал воду, сам оставаясь почти сухим. Сержант Сидорчук, вспомнив уроки давней медподготовки, запрокинул ей голову, зажал нос и попытался вдохнуть воздух в посиневшие губы. Прошла мучительная минута, другая. Солдаты, затаив дыхание, ждали. И вдруг девушка судорожно вздохнула, выгнулась, изо рта у неё потекла вода с тиной. Сидорчук перевернул её на бок, похлопал по спине. Она закашлялась, забилась, а потом, на долю секунды, веки её дрогнули и приоткрылись. Из-под полуопущенных ресниц полыхнуло ярким, пронзительно-зелёным светом. Это не был просто цвет радужки — это было именно свечение, холодное, ясное, как тлеющий в печи изумруд, или как светляк в летней траве, только в тысячу раз ярче. Все, кто стоял близко, невольно отшатнулись. Колька Беспалов даже перекрестился. Взгляд этих нечеловеческих глаз на мгновение упёрся в склонённое лицо Миши Рогозина, в нём мелькнула тень осознания, проблеск ужаса или удивления, а потом веки снова сомкнулись, и девушка обмякла, впав в глубокое забытьё. Только грудь теперь поднималась и опускалась, свидетельствуя о том, что жизнь в ней теплится. — Видали? — ни к кому не обращаясь, произнёс Сидорчук. Он потёр глаза, словно не веря себе. — Зелёные… Как у кошки, только светятся. Что это за человек такой? Лейтенант Волков присел на корточки и несколько долгих секунд сверлил взглядом бессознательное лицо. В голове у него роились мысли, одна тревожнее другой. Время военное, шпионов и диверсантов ловят пачками, но чтобы таким способом? Световая вспышка, наверняка заметная за десяток километров, падение с неба? Это не вязалось ни с какими инструкциями. Перед ним лежала загадка, причём загадка, от которой мог зависеть не только его карьерный рост, но и жизни его людей. — Отставить разговоры! — скомандовал он, поднимаясь. — Беспалов, Рогозин — бегом в третью избу, приготовьте лежанку, соберите все сухие одеяла, какие есть. Эту плащ-палатку берите за углы, осторожно несите её туда. Двое — в оцеплении, смотреть в оба, не приближается ли кто по озеру или из леса. Сидорчук, ты за старшего, пока меня нет. Проверить, есть ли у неё оружие или документы. Всё, что найдёте — ко мне в избу лично принесёшь. Я вызываю штаб дивизии. Девушку, завёрнутую в несколько слоёв грубой солдатской ткани, бережно, как хрупкий снаряд, понесли в сторону дома. Она не просыпалась, дыхание оставалось ровным, но глубоким, словно она просто спала беспробудным сном. Миша Рогозин, шагая впереди и освещая путь фонариком, то и дело оглядывался на белые волосы, разметавшиеся по серому брезенту. Перед глазами у него стояло это мимолётное свечение зрачков. В душе боролись два чувства — естественный мужской интерес к красивой, необычной девушке, и липкий, животный страх перед непонятным, перед всем, что выходило за рамки привычного мира, где есть немцы, комары, смерть и фронтовые сто грамм. В избе, освещённой тусклым каганцом, девушку уложили на широкую крестьянскую кровать, застеленную свежим сеном и покрытую шинелью. Пока рядовые возились, старясь устроить её поудобнее, сержант Сидорчук, хмуро сдвинув брови, занялся осмотром. Чувствовал он себя при этом неловко, но приказ есть приказ. Ладони, привыкшие к шершавому металлу оружия, казались неповоротливыми, когда он ощупывал необычный комбинезон. Материал был плотный, но эластичный, на ощупь тёплый и приятный, и совершенно без швов — по крайней мере, так казалось. Никаких карманов на бёдрах или на груди видно не было. Сидорчук уже хотел было оставить это занятие, как вдруг заметил, что сбоку, вдоль бедра, под слоем странной ткани, что-то выпирает. Он нажал — и в боку комбинезона, с тихим шипением, разошлись створки открывшегося отделения, похожие на складки на коже ящерицы. — Ну и чудеса… — пробормотал он, заставляя себя не отдернуть руку. Внутри обнаружилось два предмета. Первый — связка. Три металлических стерженька разной длины, без привычных бороздок, гладких и тёплых, примагниченных к маленькому кольцу странной, будто монолитной формы. Но самое поразительное было не в ключах. К кольцу на необычайно прочной, прозрачной нити крепился камень. Размером он был с крупную фасолину, безупречной огранки, и в неровном свете каганца он лучился и переливался всеми оттенками радуги, отбрасывая на грубые пальцы сержанта крошечные цветные зайчики. Это был брильянт — Сидорчук в жизни таких не видел, но побывав в разорённых помещичьих усадьбах и наслушавшись рассказов, понял это сразу. Камень не мог быть стекляшкой, слишком много в нём было холодного, надменного огня. «Настоящий брильянт, — пронеслось в голове. — Да за такой можно целый полк с ног до головы обмундировать». Он осторожно положил связку ключей с драгоценным брелком на стол. Второй предмет был ещё чуднее. Он лежал в другом потайном отделении и походил на широкий браслет из матово-чёрного стекла. Ни кнопок, ни колесика для завода, ни циферблата со стрелками — только гладкая, тёмная поверхность. Когда Сидорчук повертел его в руках, поверхность вдруг мягко засветилась, и по ней побежали ряды непонятных знаков, светящихся линий и символов, которые пульсировали в каком-то своём, неведомом ритме. Сержант едва не выронил вещицу, чертыхнулся сквозь зубы. — Часы, что ли? — спросил неслышно подошедший Колька Беспалов, с детским любопытством глядя на то, как по браслету текут живые картинки. — Вот это да… И стрелок нету… — Молчи, Колька, — оборвал его Сидорчук, накрывая «часы» ладонью, и свечение тут же угасло. — Не нашего ума это дело. Бери всё, пошли к лейтенанту. В командирской избе Волков, склонившись над старенькой рацией, пытался докричаться до штаба. В эфире трещало, сыпало помехами, но связь, на удивление, прошла чисто. — «Ромашка», я — «Ветер», приём! — с расстановкой повторял лейтенант, прижимая наушник к уху. — У меня чрезвычайное происшествие, код «Загадка». Повторяю, код «Загадка». Наблюдал неопознанное атмосферное явление, предположительно сброс неизвестного объекта. Имею на руках женщину, личность не установлена, без сознания. Волосы белые, глаза… — лейтенант запнулся, — глаза светятся зелёным. Одежда нестандартная. В вещах обнаружены предметы неизвестного назначения, включая… включая драгоценный камень, предположительно брильянт, и артефакт с самосветящимся циферблатом без стрелок. На том конце провода повисла долгая пауза. Было слышно, как дежурный офицер в штабе дивизии судорожно вздохнул и откашлялся. — «Ветер», повторите последнее. Бред какой-то… Светящиеся глаза? Вы там все по сто грамм не перебрали перед эфиром? — Никак нет! — отчеканил Волков. — Докладываю как на духу. Личный состав всё видел. Девушка упала в озеро после яркой белой вспышки. Вспышку наблюдали все бойцы! Сейчас она без сознания в расположении взвода. — Ждите, — коротко бросил штабной. — Оставайтесь на связи. Никаких самостоятельных действий. Охранять объект. Информация ушла наверх. «Наверх» — это означало в Москву. И судя по тому, с какой скоростью пришёл ответ, инстанции сработали молниеносно. Не прошло и часа, как радиостанция ожила снова. Голос на этот раз был другой — сухой, властный, не допускающий возражений. — Лейтенант, слушайте боевой приказ. Принять все меры к сохранению жизни и здоровья обнаруженного лица. Никаких допросов, никаких контактов, кроме необходимого для поддержания жизнедеятельности. Все найденные при ней предметы опечатать и хранить отдельно. Обеспечить круглосуточную вооружённую охрану периметра. Из расположения никого не выпускать и никого не впускать до прибытия специальной комиссии из центра. О всём, что увидите, будете молчать как рыба об лёд. Подписку о неразглашении сдадите старшему команды лично в руки. Вопросы? — Никак нет! — лейтенант вытер испарину со лба. — Разрешите выполнять? — Выполняйте. Группа прибудет к утру. Конец связи. Волков опустил наушники и посмотрел на Сидорчука со связкой ключей и странными часами в натруженной ладони. Два многоопытных мужика встретились взглядами, и в этот момент оба поняли без слов: в их жизнь и в эту самую избу вошло нечто такое, что способно перевернуть всё их понимание о войне, о мире и, возможно, о самой природе вещей. Где-то за стеной мирно потрескивал керосиновый светильник, да тихо перешёптывались бойцы, караулившие сон таинственной гостьи из света, упавшей с ночного неба в тёмные воды безымянного озера.