Разговор, которого не было

Когда в собственном доме начинает раздражать скрип дверей – повод задуматься о том, что в этот раз он засиделся без дела непростительно долго. Но дверь скрипит только в той келье, в которой запер сам себя Кальдмеер. У Ротгера по-другому эту заставленную свечами и источающую благостный ладан Эсператии комнату называть никак не выходит. Уезжать, не попрощавшись, – плохая примета, но обычно Вальдес так и поступает, за исключением девочек, разумеется. Прощаться с Олафом отнюдь не то же, что с ними – это холодно и неприятно, более того – бессмысленно. Что-то подсказывает, что даже по ту сторону заходящего солнца они встретятся друг с другом. Таким, как он, путь в Рассвет заказан, а бывший адмирал цур зее делает все, чтобы заслужить себе почетное место в Закате в качестве величайшего грешника, закрывающего глаза на все дары Создателя и обращающего взор лишь на пустую скорбь от Леворукого.     И всё же – скрип двери, разожжённый несмотря на теплую ночь камин и оплывающие свечи – врезаются в память не хуже первых сражений и самых завораживающих маневров. Вальдес не входит без стука и приглашения и всё же чувствует себя так, будто вторгается в чье-то безумие без спроса. Хорошо, что его такие мелочи никогда не волновали. – Скажите, господин Кальдмеер, от перечитывания одной и той же книги в ней появляется нечто новое?     – Добрый вечер, вице-адмирал, – ровно приветствует его остывший голос. – Слышал, что вы отбываете завтра утром. Ротгер опирается о камин и наблюдает за оторвавшим взор от Вечной книги старым врагом. Жаль, что старость стремительно начинает относиться отнюдь не ко времени их первой встречи. – Всё так, всё так… – неспешно отвечает он, вертя изумрудный перстень. – Не мог уйти, не взглянув напоследок на то, чего ни в коем случае допускать нельзя. – И что же вы имеете в виду? – спрашивает постаревший на целые годы всего за пару месяцев уже дважды пленник и гость. – Отчаяние, мой дорогой адмирал. Для меня – всегда адмирал. Я не привык принижать своих врагов – это меняет цену моих побед. – Перестаньте, господин Вальдес, – просит устало Олаф, – наши победы остаются с нами независимо от наших врагов, да и к тому же мы с вами давно уже не в тех отношениях, чтобы делить моря. – Я бы с удовольствием продолжал бороться с вами за каждую волну. – Не гневите Создателя пустыми фразами, – бросает Кальдмеер, почти утратив интерес к разговору. Осунувшийся вид и заострившиеся черты лица не устраивают Вальдеса ничуть. То ли следствие так и не зажившей травмы, то ли следы потрясений, и пережитых, и надуманных. – Как вы считаете, Создатель больше гневается на пустые фразы или пустые мысли? Потому что, как мне кажется, при всем вашем уме, мой достойнейший враг, все ваши мысли последние месяцы пусты как паруса в штиль. – У меня нет ни сил, ни желания спорить с вами. Тем не менее желаю вам сохранить свою жизнь и по возможности отправить за солнечные черты как можно меньше невинных душ. – С этим проблемы едва ли возникнут, – смеется Ротгер, – все души грешны, вам ли не знать. Разговор обрывается сам собой, но Вальдес не для того мысленно готовился целых несколько минут, лишь бы найти в себе смелость постучать в эту кошкину дверь. Дверь своего собственного дома. Дверь своего собственного разума, которую забаррикадировал изнутри один несговорчивый дрикс, которого срочно нужно вытаскивать из Закатных Врат, где даже под присмотром Леворукого лучше свести на нет стычки гусей и талигойцев. Что таковые возникнут даже в Закате, Ротгер не сомневался. Будто высеченный из предутреннего тумана бесплотный образ Кальдмеера при живом оригинале без слов просит оставить его в покое на растерзание безмолвным строкам Ожидания. Если бы Вальдес не видел его другим – с бесконечно теплой улыбкой, предназначенной лишь ему одному – давно покинул бы.       – Скажите, Олаф, – имя непривычно оседает на языке со всей неуместной мягкостью, – вы хотя бы иногда вспоминаете о том, что было? Ни с этим треклятым боем, а с тем, что после.     О брудершафте в Создателем забытом трактире на пути в Бергмарк, о разговорах до утра в этом самом доме, о выпитом и забытом, о смехе сквозь хрусталь, о просьбах спеть несмотря на непростительное для кэнналийца отсутствие слуха, о спорах про забытые карты и новые маршруты, о непонимающем взгляде Руппи на их обоюдные улыбки на шутки, родившиеся за пару недель от общих воспоминаний, о захмелевших признаниях и недосказанных ответах, звучащих громче несмелых вопросов. – К сожалению, я помню всё, Ротгер. И это просто очередной грех на моей душе. Незачем ворошить прошлое: ни я вам, ни вы мне больше ничего не должны.    – Что же, если вы считаете подобное грехом, то боюсь ввести вас в заблуждение, – грустно отшучивается по привычке Вальдес, стараясь не замечать, каким приятным рокотом отзывается его имя на дриксенском талиг с легким акцентом. – Вы, самое малое, ошибаетесь. Или больше – лжёте. Мне, но самое страшное – себе. Знаете, у нас есть старая поговорка: утопающих принято либо добивать, либо спасать. И я спасу вас, адмирал цур зее.   Шрам на щеке привычно дергается и при игре свечей этот жест вполне можно принять за усталую усмешку. Олаф смотрит на семиконечную звезду, а потом поднимает неожиданно твердый взгляд. – Зачем? Ни спора, ни отрицания. Как будто он уже давно смирился с тем, что Вальдес поступает по-своему, как будто давно понял, что нет смысла бороться с тем, что неизбежно. – Потому что я так хочу, – легко отзывается Ротгер, смакуя стальную серость чужих глаз, как вражескую кровь на своем клинке. – Потому что не привык оставлять тех, кому способен помочь. А вы нуждаетесь если не во мне, то хотя бы в ком-то, кто не оставит вас на растерзание самому себе. Или потому что вы мне дороги. Или потому что я в некоем долгу перед теми, кто привел вас ко мне. Я солгал во всем, кроме одного, правду выбирайте сами, как вам больше нравится. – Я не ваш трофей, Вальдес, – со следами былой гордости отвечает Олаф. – Не добыча и не девица в беде. – О нет, но вы даже не представляете, как было бы проще, будь всё так, – обворожительно улыбается Ротгер, – но вы больше, чем трофей. Я спас вас дважды. Для красивого числа спасу ещё дважды, один раз – от вас самих. А когда-нибудь вы оплатите мне тем же или не вы, а море за вас. Вот в это я верю. Руппи вытащил ваше тело из плена, я вытащу вашу душу или что там обитает внутри вас, Ледяной. – В сущности, вы ещё такой мальчишка, Ротгер, – Олаф отворачивается от него, устало качая головой и тут же слегка морщится то ли от боли, то ли от воспоминаний. – Видите то, чего нет и верите в то, что сочтете удобным. – Это вы про свою душу, адмирал? В таком случае, уверяю вас, я её видел. На борту Ноордкроне много раз до того, как её забрало море. И не стоит говорить мне о том, чего нет, тому, кто состарил себя, корпя над книгой, повествующей о Создателе... – Что же, сойдёмся на том, что мы не понимаем друг друга, – резко оборвал его Кальдмеер, поднимаясь. – Как и в прошлый раз, когда мы друг друга всё-таки поняли. Даже когда их разделяли узлы и борта, разные флаги и чужие смерти, предательства и приказы, они были ближе. – До встречи, адмирал, – всё же говорит напоследок Вальдес, сощурив глаза на манер закатной твари. Может, это припугнет ту невесть откуда взявшуюся праведность, начавшую паразитировать на самом достойном из его соперников. – И всё-таки я вам не верю, адмирал Кальдмеер. Не верю и всё тут. Или не хочу верить, но обычно я делаю только то, что захочу. Этот разговор ещё не окончен. – Как вам угодно. Всё же храни вас Создатель, Ротгер. Слишком много смертей на нашем веку.   – Об этом можете вовсе не думать, таким как я не рады даже в Закате, не то что в Рассвете. А вот вы, ради всех, кого вы там поминаете в своих молитвах, будьте осторожнее. Если вы окончательно утоните в виршах своих обожаемых эсператистов, мне придется прибегнуть к весьма нетривиальным методам, чтобы вытащить вас из этого священного марева. На этот раз Кальдмеер не говорит ничего, лишь отводит взгляд, будто сказать ему больше не о чем. Как будто Ротгер не услышит немого укора в его отрывистых движениях, как будто не захочет помнить о том, что в тот вечер они сказали друг другу куда больше, чем за все прошедшие месяцы вместе – и дело вовсе не в словах. И Вальдес уезжает на войну, сеять и пожинать смерть, а Олафу снятся сны. О долгих разговорах у камина с неугомонным вице-адмиралом, о блеске солнца на холодном клинке и лёгких движениях шпаги, о ветре в белых парусах и звёздной ночи над головой по дороге к неизведанным берегам. О завитках черных волос, разметавшихся по подушке. О сонной улыбке по утрам, горячих умелых пальцах и чувственных губах. Наутро разбитый адмирал пытается скрыться от воспоминаний о том, чего никогда не было, в Вечной книге. Но Кэцхен помнят и расскажут своему любимцу о том, какой улыбкой сероглазый во снах встречает отражение своего Бешеного.