Успокоился, животное?

***

– Штехель, а, Штехель! – говорит Живчик, потирая ствол. – А если я буду своенравным, свободным вором, коим ты меня и подобрал, что будет, ха? – Раскинувшись на деревяном стуле, говорит Толик. – Пристрелишь меня, ага? Он левой рукой вытер вспотевшее лицо. Старик молчит. Но Толик утихать не собирается. Рука немца аккуратно трогает ранение в ноге, проверяя перевязку, сделанную заботливо (нет) Живчиком. – Ну что ты, Штехель? Впервые ранили тебя, теперь сидишь как подстреленный жаворонок. – ухмыляется налётчик. – Будто я тебя не обработал, будто не горбатился сейчас перед тобой. Штехель выдохнул устало. Живчик всегда больно разговорчивый. – Горбатился он, Толя. – голосом старче выделил обращение. Штехель медленно повернулся корпусом в сторону налётчика. – Ты мне не напарник, ты исполнитель. Если твоя вшивая голова забыла, я напомню - твоя задача это горбатиться передо мной, когда мне это нужно. – говорит Штехель так тихо и басисто, что можно сказать, речь его неразборчива. Худые пальцы в свою очередь вытирают тряпочкой круглые мелкие очки, в один момент он обратно переводит взгляд на налетчика. – Не нужно вести себя так, будто ты сделал что-то особенное. Чужой носок побился об ковер. Толя, владелец его, посмеялся, показав зубы. – Ишь какой злой ты, немец. – отвечает Живчик под нос себе, ошибочно думая дурно про слух шефа. Штех отвернулся, поправив лацканы серого пиджака, заворачиваясь в него чуть больше. Его старые, голубо-серые глаза, полные тихой и серой тоски, смешанной с режущим горьким отчаиньем устало прикрылись, уступая место седым длинным ресницам, которые вечно направлены вниз. Штехель не раб своего положения. Он осознанный цинник и палач, но ранение в ноге - больно. А моральный урод, почти в точности похожий на тебя, под боком - ещё больнее. Хоть кто-нибудь может его пожалеть? Или хотя бы чтобы Живчик отстал! Толик заметил бегающий взгляд Штехеля, что, по правде говоря, нелегко. Немец умелый хитрец, прошедший и через угро и через мур, и через... Толя хмыкнул, оборвав поток мыслей. Его лицо выражало гадость и сладкий яд; вор поднялся с места, подошёл к Штехелю ближе. – Штех, Штехель! Отец, ну развернись ты, чего сидишь как сыч на ветке. – Живчик дернулся резко, оказавшись поближе. Штехель сидит к нему спиной, смотря упрямо в окошко, за которым, по правде говоря, нет ничего. Ничего, что может быть интереснее Толи, естественно, который стоит уже точно за шефом. Нос его стал ощутим, но ещё не телесно; Штехель чувствует его затылком. Живчик ведёт себя как дикий зверь, наклоняется ближе, проверяет на слабость, которой, у немца, в помине нет. – А ты меня на указы не бери, щенок. – сказал холодно Штехель, мазнув губами, дабы исправить их вечную сухость; минус на минус при сложении не даёт плюс. Сзади Штехеля раздался хриплый, сорванный смех. Уголки губ старика незаметно дернулись. Внезапно по дому поднялся шум, в предбаннике хаты появился Слава. Это просто слышно, только он может в пятый раз ронять одни и те же вещи. – О, сынок пожаловал. – сказал Толик, пошёл в его сторону. Но на секунду остановился, развернулся к Штехелю и улыбнулся. – Точнее, прости, племянник. – он поднял брови многозначительно и опустил их. Штехель хотел было подняться, но Толя махнул рукой: – Сиди пока. Я открою, передам ему привет от папани. – очевидная провокация. Штехель лишь щёлкнул языком. Живчик улыбнулся шире, услышав этот звук и прошёл к двери, навалился на дверной косяк, его пальцы крепче сжали пистолет в руке. – Батька! – с выкриком зашёл Слава, уткнувшись в Толика. А если быть точным, как любит Живчик, в его пистолет. Животом. Напуганные юношеские глаза переместились на отца, то бишь, дядю, с вопросом. Штехель и бровью не повёл, лишь послал кивок глазами, моргнув ими медленно, это могло означать всё что угодно; Слава не помнит значения именно этого жеста, хотя дядя его усердно учил. – Так доверяешь мне? – спросил Живчик, протягивая палец к курку, его бандитская рожа повернулась к Штехелю. Глаза блестели от вызова и адреналина. Его душу бандита ранило то, что шеф на последнем задании был ранен. Это не забота, хотя нет, можно сказать и так, но забота лишь о собственном эго. Глаза Штехеля мигнули лёгким переживанием, но всё же он оставил прежний взгляд. – Жми. Подняться он не может. Но несмотря на раненную ногу, держит старик хватку на поводке уверенно, туго. Раздался щелчок. Слава заимел слёзы в глазах, смотрит влажным взглядом на Штехеля, о пощаде молит, дурак, какая пощада уж, если выстрел произошёл? Но воперки всем ожиданиям, Слава стоит. Кровь не течёт. Нос как и рот полной грудью способен дышать. В ТТ произошла осечка либо просто не было патронов. Толик повернулся с весельем на старшего, убрал пистолет от живота племянника, круговым движением засунул его обратно. Штехель выдавил улыбку, хотя на самом деле был смертельно расстроен. Вторая проверка, а Слава опять её не проходит. Ствол направлен а он стоит как истукан. – Живи пока. – сказал Толя, разряжая напряжённую атмосферу не менее уродливой фразой, авось минус на минус таки даст плюс? не в этот в раз? Живчик взял стул и поставил его напротив Штехеля, садясь на него резво. Ему от этих проверок Славы - ни горячо, ни холодно. Приказ шефа - закон; попросит Штехель научить Славу вести себя правильно в криминальном мире - научит как миленький, но у немца кишка тонка, слишком гордый для такого запроса. – Привет, сынок. – отозвался как раз он Славе, кивнув, прикрывая блаженно глаза. Есть у него такая фишка, когда старик на нервах, всегда перебарщивает с фальшивым видом спокойствия. Толя уже заучил. Слава неловко кивнул, кинул вопросительный взгляд, спрашивая, уходить ли ему. Обычно он существует во дворе дома, ведь дядя со своими исполнителями почти всегда проводят беседы о делах в помещении. Штехель повторил движение головой, но теперь махнул ею слегка влево, указывая на выход. Славик повиновался. Спустя пару мгновений дверь хлопнула. Немец чувствует на себе чужой взгляд, хотя оно и очевидно. Он долгое время глядит на дверь, будто бы стараясь всё таки выведать за ней Славу. Старый совсем обнаглел, ещё и сквозь материю видеть хочет! Толя хотел было что-то сказать. Наверное, прокомментировать проверку, но старая и сухая рука опустилась на грязные, пыльные волосы. – Упиваешься своей властью, дорогой? – перебил его в зародыше Штехель. Живчик ластится об руку, улыбаясь гаденько, хотя и не понимает о какой власти идёт речь. – О какой власти ты говоришь, дед? – говорит Толя, почти что взлетая со своего стула, дабы получить больше тактильного внимания. Штехель улыбнулся безрадостно. Его тело качнулось, он, видно, хотел встать но забыл про то что он временный калека. – А ты, барбос забывчивый, должен был послезавтра учение с проверкой проводить. – сказал Штехель, почесывая показательно Живчика за ухом. Ему было важно указать на то, что Толя - собака, что он его хозяин. Что не наоборот. Что даже с такими габаритами и с такими физическими возможностями он главный. Лицо Живчика слегка изменилось, глаза округлились, но потом обратно вернулись в борзый гонор. – А как ты понял что у меня пустой магазин? – спрашивает Толик с широкой улыбкой, которая выглядит восхищёной, но это лживый образ. Толя упивается вниманием, пока старший похлопывает его по щеке, после чего убирает руку от вора. – А кто тебе, милый мой, у пистолета магазин должен был вчера заменить? – говорит Штехель, желая встать, позабыв опять, но, очевидно, не выходит. Очень некомфортно шефу, когда он не может управлять всем по максимуму. Живчик похлопал глазами, спрятав улыбку, после чего вернул её обратно. – Это когда-нибудь тебе худо обернётся, Штехель. – говорит Живчик, делая явную угрозу. Его зрачки безумно расширились. Или они всегда были такими? – Поэтому сегодня, когда я ранен, твой магазин пуст. – Штехель окончательно убрал руку за спинку стула. – Знаю ведь я тебя, не дурак, в отличие от некоторых. Толя посмотрел с обидой не скрываемой, его карие глаза пожирают Штехеля. Но не плотски, не в сексе; они пожирают намного глубже. Самую душу. – А потому что плохо ведёшь себя, негодник. – отвечает на немой вопрос Штехель. – Место своё не забывай. – говорит он более низким, и более серьезным тоном. Его руки, несмотря на слова, опускаются обратно. Жилистые ладони обхватили тёплое лицо, а сухие пальцы оглаживаят всё его пространство, задевая веки, лоб, виски. Юноша (относительно Штехеля) улыбнулся опять широко. Он незаметно скользнул языком по губам. От этого жеста обычно текут дамы с кабаков. – А я и не забываю. – отвечает Толик, прикрывая приголубленные веки. Его голос опускается до мурчания, опасного и мрачного. – И какое же у тебя место, свободный мой вор? – спрашивает Штехель, проводя кончиками пальцев по короткой челке, после чего ладонь оглаживает загорелую щёку, на которой, кстати, есть два забавных коротких шрама. Толя плавится, но виду старается не подавать. Дурак не понимает что при Штехеля это - дохлый номер. – А ты, чёрт старый, будто не знаешь. Я могу делать всё ,что хочу. – говоря очевидную ложь его глаза маслятся, а губы незаметно чмокают от расслабления мышц лица, несмотря на то, что пальцы очерчивают финку в ножнах. – Посмотрим, Толя. – сверкнул холодом немец. Они долгое время молчали. Толя мигал золотым зубом, верхней шестеркой. – Толя, мальчик, завтра нужно склад обчистить. – прорезал тишину Штехель, наклоняя голову, рассматривая исполнителя. – Я Чеканчека позову, тебе скучно не будет. Живчик некоторое время не отвечал. – А если нас кокнут, понесешь ответственность, старый? – его круглые южные глаза сверкнули вызовом. Штехель улыбнулся едва заметно. – А что мне нести? Вы свой долг выполните, пушечным мясом устроились, пушечным мясом и умрёте. – его рука , контрастируя с горькими и циничными словами, начала усерднее ласкать его голову, оглаживая пальцем за ухом, переходя к челюсти. Толя дернулся, его желваки заходили злостно. Штехель не человек, иначе его не людское отношение к другим нельзя объяснить (киллеры порядочнее, поверьте!). Его большое тело дернулись обиженно. Он соскочил со стула, скинув с себя стариковскую руку и ушагал в комнату, попутно уронив стул на ребра. – Что ты, мальчик, обиделся? – спросил Штехель абсолютно без эмоций, его не трогает взрыв налётчика. – Ну подойди, я извинюсь. – звучит лживо, оно так и есть. От этого зубы сжимаются крепче. Живчик не слушает, он к этому времени дошёл до их общей спальни, начал озираться по дикому, выбирая чтобы натворить. – Ну не мучай пристарелого калеку, помоги хоть до койки добраться, дорогой. – включая уродливое давление на жалость после злого цинизма, воркует Штех. – А на стуле своём, сука старая, спать будешь! – крикнул он, сплёвывая на пол. – А Славик твой в будке побудет! С Тарзаном! – Живчик не умеет держать эмоции в себе, он проблемный, очень сложный щенок. – Я ради тебя, мудака седого, под пули лезу. А ты, шваль, меня мясом! – Живчик злился, но ударить не мог. Увы он на контракте, на договоре и прибыли. Нельзя бить шефа. А то ударят его, при чем сильнее и по карману (если не по жизни). Пока Толя бесился, Штехель сидел неподвижно. Его руки были сложены на груди, пока он наблюдал за беснующимся мужчиной. После словесного взрыва, Толя начал молча пинать все вокруг себя. Чуть не сломал хорошую вещь. Когда Живчик порвал на себе рубашку, немец не выдержал: – Ну-ну, полно тебе баловаться. Толя развернулся, смотря на старика, который даже лица не меняет, говоря эти слова. Как ему можно верить? – Ты мой любимый вор, Толя. А теперь иди сюда. – сказал Штехель и вытянул руки вперёд. Толя некоторое время упрямо стоял, но после не выдержал, пришёл тяжёлыми шагами к старику и встал напротив него: – Даже в лобик нелюбимого вора́ поцелуешь? – спрашивает с напряжением и обидой Толик. Штехель пожимает плечами. – Если он доведёт меня до кровати. – его глаза начали маслиться от желания сна. Живчик ухмыльнулся и наклонился. Его крупный нос уткнулся в пространство чужого плеча и шеи. Толик тёплый, до невозможности тёплый. Его руки обвивают тело Штехеля, готовясь его поднять, но он оттягивает момент. Живчик закрывается лицом ближе, делясь теплом, которое сейчас в дефиците, ведь конец, ведь августа. Холодные руки старика, будто мертвецкие, аккуратно и неуверенно обхватывают чужие плечи. – Не ласкайся так долго. Одесса нежности не любит. – шепчат его сухие губы. Толик от этих слов лишь смеётся. – Молчи вообще, отец. – улыбнулся он, вспоминая руки Штеха на своем лице. Мягкая в движениях, хоть и старчески сухая, ладонь упокоилась на перманентно напряжённых мышцах, гладя их, будто бы немец смог прочитать мысли Живчика. Толик благодарственно таки слегка отстраняется. Чужие руки, все когда-то изрезанные, возможно, самим Толей, схватили Штехеля сначала под мышки, а потом, будто животинку, перехватили в районе бёдер. «Опа-ча!» – громким выстрелом послышалось из толикового рта, когда он поднял немца. Штехель лёгок. Он статный старик; похож на борзую. Немецкая аристократия, ишь ты. Кожа у него бледная, спина и плечи мелкие; он весь худой но не обвисший, что удивительно для его лет, кожа упругая и подтянутая. Если Штехель, будучи голым, поднимает руки вверх, его ребра сразу становятся ярко видны. Не спрашивайте откуда этот факт знает Толик. – До кровати? – спросил Штехель, поворачивая голову в сторону Живчика, из-за чего Толя слегка заметно смутился, по-мальчишески совсем. – Неа, прямиком до свежевыротой могилы, дед. – сказал налетчик, стараясь натянуть уверенную улыбку обратно. До могилы он его не повёл, донёс до кровати, этого оказалось достаточно. У них в доме несколько кроватей и диванов, но Толя всегда выбирает спать со Штехелем, несмотря на то, что всем божится о том, как его ненавидет. Хотя, будем честны, лёжа в одной постели с врагом его легче убить, ну и выебать тоже. Живчик уложил Штехеля на свежую постель, он как раз когда бесился - бил подушку, чтобы она была мягче. Значит сегодня что-то будет ночью просить. Очевидно что. Толик начал дальше раздеваться, стягивая с себя штаны. В один момент Штехель не заметил своё сокровище, свой лучик. – Толя, где Слава? – спросил Штехель, когда Толик разделся уже до трусов и планировал лечь рядом. – Бля, ну ты вовремя, дед. Живчик поднялся с постели, подошёл ко окну. – Вот твой Славка, с куста что-то жрёт. – зевая, говорит Толя. – Может сегодня он в сарае поспит? Взгляд Штехеля наполнился немой злостью. Но он её честно постарался сдержать. Старался, но потом Живчик достал махорку. – Может ты в сарае поспишь, недоносок. – после этих слов Штехель отвернулся в иную сторону, скрестив руки на груди. – Понял тебя. – улыбнулся Толя, после чего открыл окно. – Слава! Домой! – крикнул он, сгорбливаясь и закуривая вонючую смерть. Спустя пару мгновений опять произошел шорох в предбаннике, опять такой же, как и в тот раз. – Здравствуйте, дядя Толя. А где батька? – говорит тихо Слава, заходя в дом. Он крутит головой в разные стороны, и делает бровки домиком. Толик смеётся, стоя у окна, а Штехель поворачивает лицо ближе к подушке, сдерживая скупую слезу. Они думают об одном, просто чувства у них на этот счёт разные. – Тут твой батька, Славик. – указывает Толя на Штехеля, лежащего в постели, накрытого до носу одеялом. – Ложись спать, сынок. – крикнул Штехель хрипло, на что к нему повернулся Толя, буквально пожирая его взглядом. – Благой ночи, батька. Штехель на пожелание кивнул. – И тебе. – ответил Толик, закрывая шторку, висящую вместо двери в спальню, прямо перед лицом Славы. Юноша спохватился. – И вам, дядя Толя! – сказал Слава в щель между шторкой и стеной; после этого ушёл в свою небольшую комнату, наклонившись, ведь он больно высокий. Налётчик лишь кивнул и уткнул крутку в пепельницу, стоящую на хлипком подоконнике. Он отряхнул руки и выключил весь свет. Обычно это делает Штехель, но что с него, с убого, сейчас взять. Живчик приземлился в постели. Он закинул руки за голову и начал смотреть в потолок. – Переживаешь ведь за него, да? – спрашивает Живчик, будто это не очевидно, улыбается тупо, зато широко. – И ведь больше чем за меня. – ревниво сказал он, и пробежался указательным и средним пальцем как человечком к Штехелю. Последний же лишь несколько раз злостно выдохнул, не повернулся к Толе. – Хватит меня выводить. – сказал он и стрельнул строгим взглядом на Живчика, но Толя лишь продолжил на него томно глядеть. После долгого молчания руки Живчика, чёрствые, на которых уже задервенела грязь и пыль, пропитанные запахом дешёвого табака и махорки, легли на тело немца, обнимая его сзади. Крупные ладони легли на его живот. – Кто тут кого изводит, старик. – сказал он прямо в ухо, кусаясь легонько. Не чтобы сделать больно, только если чуть-чуть, а чтобы просто обозначить своё присутствие. – Толя, хватит. Долю урежу. – ворчит Штехель, дёргая плечом, выводя его назад, чтобы избавиться от ощущения Живчика. После этого старик чувствует, как чужие руки начинают медленно тянутся к его трусам, стягивая их постепенно вниз. – А какая разница, всё равно не честно получаю. – говорит Толя, прижимаясь губами к чужому уху, его руки паралелльно стягивают белье, а зубы почти нежно кусают хрящик. – Ты ведь, мразь старая, всегда мне жмотишь. Штехель почувствовал чужую руку на своём боку, которая настойчиво оглаживает тазобедренную кость, очерчивая пальцем правую сторону впалого живота. Штехель дернулся, желая откинуть от себя сорванца. Если сегодня даст ему так много , то Живчик порвётся. Придется брать нового. Нельзя слишком много позволять цепному бешеному псу. Укусит ведь. Подорвется авторитет. – Я сегодня не в настроении. – звучит с его старческих губ, которые, несмотря на здравый смысл, слабо улыбаются, когда Живчик прижимается носом к шее. – Ну Ште-ехель, не будь вонючкой. – канючит Толя протяжно, прижимаясь к той самой шее лицом. Его нос слегка щекочет кожу, а губы, совсем влажные, оставляют мокрые следы. – Я вон какой молодец, тебя из под огня вытащил, облатал тебя, даже Славу твоего терплю, а ты! Штехель повернулся к нему лицом, после слов про Славу. Живчик взгляда его не увидел но цокнул. – Ладно, ты более невыносим чем он. – немец на эти слова кивнул и отвернулся, говоря, мол, правильно, успел среагировать. Толя некоторое время целовал дергающегося старика, но в один момент Штехель остыл. Он дал волю Живчику, но был уверен что держит этот механизм под контролем. Что Толя поцемкается и отстанет, что будет не как в прошлые разы (когда Штехель думал также). А Живчику целовать такую приятную кожу - одно удовольствие, от чего он сыто, довольно хмыкнул. – Ну что, старик, весёлая жизнь начинается? – говорит Толя, как бы спрашивая разрешения, что совсем бессмысленно делать, он итак уже всего Штехеля губами изласкал. – Да, начинается, Толя. – выдыхает немец, укладываясь поудобнее. Жизнь уж точно начинается. Особенно половая. С появлением такого наглого и тактильного налётчика. – Но Живчик, Богом клянусь, если завтра..! – «кто-то заметит следы нашей ночи, то я тебя лично, урода, в лимане утоплю.» - хотел сказать Штехель, но Толя итак знает эту фразу. И поэтому: – Да-да-да. – отмахнулся лишь младший, обвивая руками уже талию немца, теряя голову от его мелкокостности. Пальцы беспризорно бегают по телу старшего, сжимают слегка бедро, по соседству с которым находится рана, ближе к колену. Толя погрыз немного ключицы, находясь сзади, он изгибается как чёрт, от чего Штехель как можно незаметнее посмеивается. И только спустя пару минут такого, так сказать, петтинга, его пальцы перешли к заднице. Ударьте кто-нибудь Штехеля по лицу! Но он не хочет останавливать этот поток. Не тогда, когда горячее тело прижимается своей грудью сзади, и так услужливо хрипит в ухо: – Ну я быстро дед, ты не злись. В этот раз я нежнее. Штехель от такого искренне расплавился, за что завтра без шуток себя удушит. – Ладно, душка, дерзай. – бубнит старик в подушку, поворачиваясь больше на здоровый бок, чтобы было комфортнее. Толя благодарственно поцеловал Штеха в шею, огибая тело, опять таки, сзади. Его крупные руки начали оглаживать чужие ягодицы. В лицо он их никогда не видел, секс всегда проходит так - в темноте. А если в свету, то не в задницу обычно. Толя не знает в чем дело, ведь такой жопе может позавидовать любая тётка даже лет сорока да и младше, Живчик много разных задниц на своем веку видел, он, считай, мастер. – Физические активности не проходят даром, да, Штехель? – спрашивает он язвительно, уже ковырясь в его анусе и пришлепывая зад ладонью; реагируя на каждый выдох чутко, когда его слышит, слегка высовывает фаланги и прижимается виновато лицом в спину, неосознанно копируя поведение собак, когда они чувствуют вину. – Завались. Каждый раз когда ты открываешь свой рот я вспоминаю с кем я. – говорит Штехель, стараясь вернуть контроль, на что Живчик лишь хрипло смеётся. – Я после тебя весь махоркой провоняю. Толя окинул взглядом Штехеля показательно, после чего прижался щекой к его щеке. – То есть в следующий раз перед постелью не курить? – говорит он, задевая дыханием сухие губы, обдавая, как назло, лицо больше едким табаком. Его левая рука поднимается, она теперь улеглась рядом с головой старика. – Следующего раза не будет, не обольщайся. – Штехель так говорит с их первого секса. Пальцы Толи, в это время, заходят глубже, теперь уже вдвоем. Штехель мужественно молчит, лишь голову слегка выше поднимает, и выдыхает тяжело, выпихивая ладонью голову Живчика, лежащую все также на его плече, ведь Толя слишком ярко врывается в его личное пространство, рассматривая его таким образом. – Больно? – спрашивает Толя, скрывая в своем тоне заботу или переживание. Но об состоянии он искренне думает, ведь зачем ему пробитый шеф. Штехель, на удивление, легонько кивает, на что Толя становится медленнее, и действует аккуратнее, хотя и поведением своим это компенисрует, второй рукой, той самой левой, оглаживая шею немца. Прошла пара минут, это было скучное действие. – Не уснул там от массажа простаты? – спросил Толик, ведь мужчина ведёт себя подозрительно тихо. Даже тише чем обычно бывает он. Немец отрицательно поматал головой. «Тогда я вхожу» – прошептал, будто бы для себя, Толик. И вошёл. Взяв член за основание он медлительно присунул его во внутро мужчины, уткнувшись лбом ему в плечо. Толя тихонько простонал, кусая мужчину до кучи в лопатку. Штехель в свою очередь не производит ни звука, лишь его руки слегка дёргаются, а голова откидывается назад, что он пытается имитировать под гордое задирание носа. Его губы искусаны, дабы не показывать такого рода слабость в постели. Толя просто двигается томно дыша горячо; но в один момент берёт туловище второго и прижимает его к себе до упора, раздражаясь от того, что Штехель молчит. Молчит, сука, даже слова не говорит. – Как партизан молчишь, ублюдок. – говорит Толя прямо в ухо, чувствуя, как рука Штехеля потянулась к подушке, рядом с которой спрятан наган. Его же рука бьёт по бедру Живчика, но он говорит. – Нет. – уверенное и чёткое. Мужчина выдохнул рвано, руки Толи начали гладить его достаточно поджарое для возраста тело. – Живот у тебя впал. Не ешь, да? Задумал что, старик? – делает замечание Толя, гладя его червтсвыми руками, и вдыхая штехельский запах глубоко носом. – Будешь молчать, пока я не кончу? – спросил Живчик, пробираясь пальцами к ране на ноге, от чего Штехель видно дернулся и сказал все таки: – Сучара, убью. – Ну наконец-то. – выдохнул Толя и отстранился слегка, встав в более комфортное для Штехеля положение, уже не входя полностью. – Ты просто не вредничай, и я добрее буду. – говорит сияющий Живчик. – Уши тебе, баклану, утром выкручу. – говорит немец очень даже реальную угрозу, из-за которой Толя становится ещё мягче, но смеётся едко, утирая кончик носа об лопатку Штеха. – Попробуй! – говорит он, кусаясь; но настроение у немца видно изменилось. Живчик случайно аж замер. – Пошёл вон. – сказал Штехель, поворачивая не до конца к Толе голову. – Aussteigen, я тебе сказал, не слышишь? А Живчик уже привык к таким закидонам, из-за чего вон не пошёл. – Ну же, ты ведь меня вчера отправил на задание, где меня ждала облава? – более серьёзным и тихим голосом спросил Толя. Штехель зажмурился, поджав ровный нос, когда Толик уткнулся губами в его шею, говоря обвинения прямо туда. Его ласки уже казались другими, когда пёс, как раз таки, начал рваться с цепи. – Не стыдно свою единственную верную защиту так пускать в расчёт? – допытывает налётчик. Обиженный налётчик. Со стороны Штехеля послышался томный выдох. Обиженный исполнитель - плохо. Надо исправлять ситуацию. – Тогда и мне не стыдно тебя так брать. – губы Живчик прижались нежно к затылку, потом за ухо и к спине, а его пальцы сжались на животе. По такому итогу Толя кончил куда-то глубоко в него, и в знак благодарности поцеловал длительно в шею; после чего, высунув, хотел уйти, но Штехель его остановил. – Успокоился, животное? – спросил Штехель, оборачиваясь к нему телом. С его губ это прозвучало сахарно нежно, от чего Толя кивнул и улыбнулся. – Чуть что сразу долбиться, спасибо хоть, что валыну в ход не задействовал. – сказал Штехель, притягиваясь ближе, и целуя Толика в нос. – Сила есть, ума не надо. – сказал старик, на что Толик улыбнулся виновато но радостно, принимая поцелуй. Штехель глянул напоследок в глаза Живчику, и когда в них окончательно пропала обида, встал со своего места. – Уходишь от меня? – спросил Живчик, хлопая ресницами невинно, желая ещё поцелуев. Штехель даже не обернулся. – Мыться, в отличие от тебя, псины, иду. Толик хмыкнул. Штехель всегда после секса злой. Злой но нежный донельзя. Живчик проследил глазами как мужчина идёт в баню хотя бы ополоснуться. Неудивительно что он так делает каждый раз после их близости. Наверное противно ощущать в себе семя какого-то оборванца с Молдаванки. Спустя некоторое время немец вернулся, встретив чужой взгляд на себе. Он надеялся, что ручной уже будет спать к его приходу. – Ты почему не спишь? Толик, завтра в десять утра нужно идти на мост. – сказал мужчина и улёгся аккуратно рядом, тело всё равно ломит. В этот момент Живчик сделал звук, похожий на довольное ворчание, и лёг калачиком, утыкаясь макушкой в бок Штехеля. Немец уже хотел засыпать, но услышал: – Ну извини меня, Штех. Не дуйся. – сказал Толя, подумав, что завтра Штехель его не приголубит, и не сделает ему завтрака после такого урагана. – Хочешь я тебе там намажу кремом что надо. Только лицо злое не строй. Выглядишь так, будто пристрелить меня хочешь. Штехель усмехнулся звучно, его рука опустилась, нежно гладя верного киллера. – Спи, маленький, спи. Не надо мне ничего мазать, этого ещё не хватало. – его худые пальцы перебирают чужие волосы на загривке. – Ты слишком много думаешь, не стоит. Это делаю за тебя я. В момент, когда Штехель наверное задумался, Живчик перехватил чужую руку и прижался к ней губами, после чего обхватил её руками и ушёл окончательно в сон, держа на лице улыбку довольного хищника.