Быт высшего порядка

Внутренний двор Красного Замка плавился от полуденного зноя, но в малом покое королевы стояла леденящая стужа — та самая, что обычно предшествовала смертным казням, государственным переворотам и взрывам священных септ. Серсея Ланнистер восседала в кресле с высокой резной спинкой, выпрямившись так, словно парча её платья была отлита из чугуна. В её тонких пальцах покоился кубок из чистого серебра, наполненный густым, как кровь, бордовым вином, а идеальное лицо выражало ту степень величественного презрения, перед которой преклоняли колени величайшие лорды Семи Королевств. Напротив неё, прямо посреди роскошного мирийрского ковра, стояла Галина Петровна. Она не преклоняла колени. Более того, она бесцеремонно разглядывала лепнину на потолке, после чего перевела тяжелый, утомленный взгляд на правительницу Вестероса. На Галине Петровне был неизменный байковый халат в синий цветочек, слегка потертый на локтях ватник и пуховый платок, который в условиях южной жары Королевской Гавани выглядел как изощренное орудие психологической пытки. В руке она держала матерчатую сумку-авоську, сквозь ячейки которой угрожающе поблескивали три пустые стеклянные банки. — Ты стоишь перед Королевой-Регентшей, львицей Утеса Кастерли, — нарушила тишину Серсея. Её голос лился подобно отравленному меду, медленно и страшно. — Одно мое слово, старуха, и золото плащей окрасится твоей кровью. Твой род будет стерт из памяти людей, а кости — разбросаны по Черноводной. Ты понимаешь, с кем говоришь? Галина Петровна тяжело вздохнула, со свистом перевела дух и с глухим стуком поставила авоську на полированный стол из железнодрева, прямо поверх разложенных государственных карт. — О господи, завели шарманку, — буднично проворчала баба Галя, поправляя узел платка под подбородком. — Слышь, львица. Ты жрать нормально когда последний раз садилась? На лицо посмотри — краше в гроб кладут. Кожа да кости, синяки под глазами в пол-лица вон налились. Потому и дерганая вся, потому и злая, как собака цепная. Тебе нормальный суп горячий нужен, с потрошками, а не этот кисляк из бокала с утра пораньше в пустой желудок глушить. У тебя ж там изжога небось такая, что стены красить можно. Серсея на мгновение потеряла дар речи. Оцепенение, сковавшее её тело, было сродни тому, что испытывает человек, встретивший в лесу не волка, а говорящий куст. Она приоткрыла рот, чтобы позвать сира Грегора Клигана, но Галина Петровна уже повернулась спиной к Железному Трону и брезгливо провела пальцем по позолоченному подлокотнику. — И вот это вот называется — королева, — покачала головой старушка, демонстрируя Серсее серый от пыли палец. — В доме бардак, девки-служанки обленились, пыль за стулом твоим три дня никто не гонял. Паутина висит — с кулак размером! Сидит она, железяки попой считает. Геморрой наживешь на этих мечах, помяни мое слово, Серёжа. Ладно бы мужик в доме был, так ведь нет никого. Один брат крутится, да и тот, прости господи, калека, руки одной нет, толку от него на огороде — как от козла молока. — Мой брат Джейме — величайший рыцарь поколения! — Серсея резко встала с кресла, её бокал угрожающе звякнул о перстни. — Я стерплю оскорбления в свой адрес, но... — Да хоть коза из Таганрога, — отмахнулась Галина Петровна, даже не повернув головы. — Величайший рыцарь у неё. Был бы величайший — забор бы починил у ворот, а то петли скрипят на всю улицу, спать мешают. И ладно забор, ты мне скажи, почему у тебя ребенок младший, Томмен этот, ласковый же мальчишка, а ходит босиком по холодному камню? Застудит же всё на свете, дурак малолетний! Где носки шерстяные, я спрашиваю? У тебя дитё сиротой при живой матери выглядит. — Я защищала своих детей! — Серсея сделала шаг вперед, её глаза вспыхнули настоящим, безумным огнем. Весь её пафос, вся трагедия её разрушенной жизни сейчас требовали громы и молний. — Я порвала бы за них любого! Мой Джоффри... — Твой Джоффри — истерик недокормленный, — отрезала бабка, развязывая авоську. — Баловала парня, ремня в детстве мало давала, вот он у тебя на людей с арбалетом и бросался. Захвалила, зацеловала, вырастила оболтуса на погибель людям. Откуда в лавке радость, если мать вместо воспитания потакает? Ты бы ему лучше вместо золотых шмоток суп с фрикадельками сварила, защитница. Тьфу, смотреть тошно. Сама дерганая, дети несчастные, в подвалах бочки с зеленкой какой-то дурацкой держишь, воняет от них на весь город... Серсея почувствовала, как к горлу подступает странная, совершенно незнакомая ей прежде икота от полного, абсолютного бессилия. Её не боялись. Её не ненавидели. На неё смотрели так, как смотрит опытная старшая по подъезду на неблагополучную соседку с третьего этажа, у которой перманентный притон, немытые окна и заплаканные дети. Все великие интриги, планы по уничтожению Тиреллов и союзы с Эуроном Грейджоем внезапно сжались до размеров невыстиранного белья и невовремя посаженной картошки. Серсея понимала, что криком эту женщину не взять (у Галины Петровны иммунитет, выработанный тридцатилетним стажем работы в ЖЭКе). Королева решила действовать тоньше, выждав время до обеда в Малом совете. В этот момент в покой бесшумно скользнул Квиберн. В руках он нес небольшой изящный кубок, от которого исходил едва заметный аромат миндаля. Бывший мейстер тонко улыбнулся королеве, давая понять, что «слезы Лисса» уже готовы решить возникшую проблему. — Ваше Величество, — мягко произнес Квиберн, кланяясь. — Наша гостья, должно быть, утомилась с дороги. Пусть выпьет этого освежающего нектара. Серсея моментально взяла себя в руки. Её лицо снова превратилось в маску холодной торжествующей королевы. Она перевела взгляд на Галину Петровну. — Выпей со мной, Галина, — ласково, почти нежно произнесла Ланнистер. — У нас на Юге принято проявлять уважение к старшим. Это вино из лучших погребов Утеса. Галина Петровна неторопливо подошла к Квиберну, бесцеремонно выдрала кубок из его холеных пальцев, поднесла к самому носу и шумно, с присвистом, понюхала. Её лицо исказилось в гримасе глубочайшего отвращения. — Фу-у-у... Кислятиной несёт, — баба Галя брезгливо отодвинула кубок от себя. — Руки из жопы у вашего виночерпия, или бочки с прошлого века не мыли? Сами такое пейте, изжога же будет, я вам русским языком говорю. Старушка обернулась к двери, где у косяка, ухмыляясь во все тридцать два зуба, стоял сир Бронн Черноводный. — На, Черноводный, налей себе, — Галина Петровна сунула отравленный кубок наемнику. — Тебе всё равно терять нечего, у тебя печень тренированная, спиртом проспиртованная. А мне еще огурцы сегодня солить, у меня голова должна быть свежая. А ты, дедуля, — она строго ткнула пальцем в грудь побледневшего Квиберна, — халат бы постирал. Ходит тут, микробы разносит, лекарский чин нацепил, тьфу... Квиберн судорожно отступил на два шага назад и начал перебирать четки, понимая, что его высшая алхимия только что вдребезги разбилась об обоняние женщины, которая по запаху определяла свежесть минтая в магазинах советского торга. Бронн у двери тихо хрюкнул от смеха и осторожно поставил кубок на подоконник. Великая львица Утеса Кастерли медленно опустилась обратно в кресло. Величественная осанка куда-то испарилась. Плечи королевы опустились, а в глазах появилось выражение глубокой, экзистенциальной тоски. Она поняла, что проиграла этот бой, даже не успев вынуть меч. Через две недели такого бытового прессинга Серсея Ланнистер ломается окончательно. Больше нет великой и ужасной королевы. Есть глубоко уставшая женщина, которой впервые в жизни указали на её реальные проблемы. Вечер спустя на кухне Красного Замка царила противоестественная тишина. Повара, золотые плащи и придворные дамы обходили это место по широкой дуге. Серсея Ланнистер сидела на низком деревянном табурете около огромного очага. На ней больше не было короны — золотые волосы были наглухо убраны под ситцевую косынку, которую ей лично завязала Галина Петровна, предварительно строго заявив: «чтоб в тарелку патлами своими не трясла». Королева-Регентша, чьи руки привыкли держать лишь кубки с вином да приказы о казнях, сейчас дрожащими пальцами держала тупой кухонный нож и со слезами на глазах чистила ведро картошки. Рядом, скрестив руки на груди, стояла Галина Петровна. Она внимательно следила за каждым движением королевских рук и пассивно-агрессивно комментировала процесс. — Глазки, глазки выковыривай, Серёжа! Кто так чистит? Ты посмотри, сколько кожуры срезала! Половину продукта в отходы перевела, транжира. И не вой мне тут, слезами картошку не посолишь. Вот начистишь нормально, сварю тебе пюре человеческое, поешь как нормальные люди. А то ходишь целыми днями со своей этой... как её... шекспировщиной, интриги свои крутишь на голодный желудок, тьфу, смотреть тошно. Серсея, которая еще утром всерьез подумывала о том, чтобы сжечь половину Королевской Гавани диким огнем вместе со всеми её жителями, тихонько шмыгнула носом, вытерла рукавом парчового платья набежавшую слезу и шепотом спросила: — Галина Петровна... А можно мне потом... кусочек хлеба? С маслом? — Вот дочистишь ведро — тогда и масло будет, — строго отрезала баба Галя, поправляя фартук. — Ишь, моду взяли — кусочничать! Работайте давай, львы недоделанные. Вон, Джейме твоего уже заставила ковры в зале выбивать, так он хоть делом занят, а не баб тискает по углам. Шустрее ножом шевели, Серёжа, шустрее!