Моя бедная Джейн

Розанов гулял по Монреалю без особой цели, просто не хотелось торчать в гостинице. Город жил своей жизнью: открытые террасы ресторанов, велосипедисты тут и там, французско-английская речь лилась отовсюду. Илья шёл, засунув руки в карманы, и смотрел по сторонам с рассеянным интересом. И то и дело натыкался на Шейна Холландера. Сначала на витрине салона реклама часов. Потом взгляд зацепился за баннер с его лицом на всю ширину автобуса. Потом реклама на здании банка через улицу. Потом в торговом центре два огромных баннера Холландера смотрели на него, пока он поднимался на эскалаторе. Илья остановился посреди прохода, и на него едва не налетел какой-то мужик. Он вышел из торгушника без покупок, но со стаканом кофе и отошёл в сторону, чтобы покурить. Напротив торгового центра был цифровой билборд и спустя пару рекламных роликов новой Хонды и какой-то косметики появилось, черт возьми, снова это веснушчатое лицо. Холландер двигался в кадре, ракурсы менялись, но на всех он был со своим рабочим выражением лица, по которому невозможно было прочитать ни одной эмоции. Он видел эту рекламу уже несколько раз, но все равно не мог отвести от нее взгляд. А еще Розанова всегда удивляло то, каким Холландер был на льду и в стенах отелей: резким, злым, забавным, горящим - и то, каким.. никаким (сдержанным) становился при свете камер. Это были два разных человека. Причём второй был хуже. Камера его любила, это было очевидно. Подчёркивала линию скул, веснушки, широкие плечи, Холландер был чертовски хорош собой, и что-то в его нечитаемом пустом взгляде удерживало внимание. Как будто Холландер умел выключать все свои эмоции по требованию. Оставлять включённым всё остальное: позу, мимику, правильный наклон головы. И это, как понимал Илья, усугублялось с возрастом. Он листал иногда, не специально, просто попадалось, старые рекламные снимки. Холландеру лет семнадцать, восемнадцать, круглые подростковые щеки, горящие глаза. Не совсем уж открытый взгляд - Холландер, кажется, никогда не был по-настоящему открытым - но живой. Любопытный. Как будто он ещё не нашел места, куда бы ему спрятаться. Но позже, видимо, нашел, и год за годом контракт за контрактом на лицо опускалась маска. Взгляд тускнел, как будто кто-то методично убавлял свет. Или тупые режиссёры выбирали самые неудачные кадры. Илья помнил их совместную рекламную кампанию. Сколько лет назад, шесть? Он помнил ту съёмку лучше, чем следовало бы. Потому что они с Холландером были, грубо говоря, вдвоем на той площадке, съемочная группа металась где-то вне фокуса его внимания. Это казалось необычным, стоять напротив друг друга в полной экипировке, склонившись над шайбой, но не пытаться вырвать ее из клюшки соперника. Тогда все проходило как в замедленной съемке. Их переглядывания. Их дыхание. Малейшее движение губ Холландера на таком расстоянии отзывалось мурашками во всем теле Розанова. Он тогда смеялся даже не на камеру, просто они ржали, как два идиота, из-за того что не могли удержать "напряжение". Тогда Холландер показался ему совершенно другим человеком. Весёлым, лёгким, милым, а главное интересным. И Илья просто не мог удержаться от того, чтобы не сделать к нему шаг. Проверить какой Холландер на самом деле за пределами льда. Ему было ужасно любопытно. И любопытство оправдалось. Он хорошо запомнил эти его влажные оленьи глаза, веснушки, его неумелый, но такой горячий рот, а то как он аккуратно складывал одежду.. В рекламу шло другое. Холландер был первым по количеству рекламных контрактов во всей Лиге, из года в год, без исключений. Это само по себе было странно, если думать об этом. В рекламе нужно обаяние, нужна улыбка, нужно что-то располагающее. А у Холландера на каждом из этих баннеров выражение, будто происходящее вокруг глубоко ему безразлично. И почему-то это работало. Люди покупали. Бренды выстраивались в очередь. Монреаль был обклеен его лицом сверху донизу. Илья постоял ещё немного, глядя на баннер. Бросив бычок в мусорное ведро, он проводил взглядом отъезжающий от остановки уже знакомый обклеенный автобус. Монреаль - отличный город, и совершенно незачем заполнять его весь одним лицом. Он шел себе дальше, в какой-то момент достал телефон, сфотографировал очередную рекламу с Холландером, отправил в чат и убрал телефон в карман. Почти сразу же достал его обратно, проверить галочки о прочтении. Галочек не было. Как и на предыдущие немногочисленные сообщения. После Вегаса Холландер ему не отвечал. И это задевало. Сначала Розанов думал, что он ему так мстит. Ну, око за око. Как и он не ответил на его сообщение с Олимпиады, так и Холландер сейчас решил взять обет молчания. Только разница была в том, что Холландер тогда больше не писал, и Илья решил, что никакой проблемы и не было. Он сорвался на него на стадионе, но не думал, что того это как-то заботит. Пока Холландер не выдал ему тираду в чертовом туалете месяц назад. Отчасти было сложно смотреть ему в глаза в тот вечер. Он думал, что если будет держать дистанцию, то вытерпит. Что эмоции, какими бы они ни были, его отпустят. Что он возьмет себя в руки и не будет создавать проблему на пустом месте. Но его не отпускало. Он проиграл Олимпиаду, выиграл Кубок Стэнли, стал игроком года. Заключил огромные рекламные контракты. Но всё это меркло, когда на его сообщения не отвечал какой-то канадский мальчик. Илья гнал от себя эти мысли и всё равно возвращался к чату снова и снова. Он хотел ответа. Хотел знать, чем тот занимается. Наверняка читает свои скучные книжки и готовится к своему скучному летнему отпуску. Не потерял же он к нему интерес? То, что вырвалось из Холландера на его не-опоздание во время вручения «с кем?» произнесённое таким тоном, до сих пор невольно вызывало у Ильи улыбку. А по окончанию торжества Шейн поднялся к нему в пентхаус. И всё остальное было как в тумане. Возможно, он был с ним жесток. Совсем немного. Но ведь так и строились их отношения: издёвки, подъёбы, горячий секс и жёсткая игра на льду. Ничего сверх. Но сейчас что-то было не так - было в этом молчании что-то.. что щемило грудь. Розанов не мог объяснить что. Он не хотел ехать в Россию, ощущая эту горечь внутри. Ему надо было разобраться, расставить точки, чтобы выдохнуть. Ему хватило Вегаса 2011, когда они сцепились на крыше и когда он потом неделю пытался уложить все в какую-нибудь понятную для себя картину и не смог. Лето тогда выдалось паршивым. Что же не давало ему покоя теперь? Вегас? Пентхаус? Начало выдалось интригующим, фраза про Кубок сработала, как он и предполагал, и секс был крышесносным. Холландер устроил ему шоу, да такое, что Розанов дрочил, вспоминая ту ночь, по меньшей мере раз десять. И каждый раз это было так же хорошо, как в первый. Но то, что было после. Как они сидели в постели и тот задавал ему все эти клоунские вопросы про Россию, как будто Илья не понимал, где сам же живет. И он прогнал Холландера слишком рано. А когда тот ушел и навязчивая мысль о том, что ему хотелось, чтобы тот остался, пронзила его голову, тогда же Илья и похоронил это желание, которое оказалось слишком манящим и болезненным. Кошки на душе продолжали скрестись, отравляя душу. Но ничего. Завтра днем будет встреча со спонсорами, где Илья узнает, почему его золотой канадский мальчик ему не пишет.

***

Лето в МХЛ не было тихим для тех, кто умел им пользоваться. Июнь и июль принадлежали съёмкам. Бренды связывались со спортсменами еще до окончания плей-офф, а к началу межсезонья у каждого мало-мальски заметного игрока был расписан как минимум один выезд на локацию: студия, городская натура, арендованный лёд. Несколько дней или недель работы, в зависимости от чужого кошелька и твоей значимости, чтобы потом видеть свое лицо в журналах, на улице, по телевизору и так далее целый год. Розанов знал эту механику наизусть. И в этом году их команда сорвала большой куш, от спонсоров не было отбоя, особенно у него. Август был временем турниров. Благотворительные турниры - неформальный, почти обязательный ритуал лиги, где игроки из разных команд пересекались в одинаковых футболках с логотипами спонсоров и делали вид, что умеют играть в гольф, баскетбол, футбол, во все что угодно, но не в хоккей. Никто особо не умел. Это было неважно. Важны были разговоры, рукопожатия с важными шишками, общие фотографии для пресс-релизов. Отдельно стояли двухнедельные сборы и мастер-классы - программы, которые лига проводила совместно с несколькими крупными партнёрами. Игроки приезжали в города, где не было своих клубов, или были, но не пользовались особым успехом, выходили на лёд с детьми и подростками, которые смотрели на них широко открытыми глазами. Это было единственное мероприятие, на котором Илья хотел побывать по-настоящему. Ему нравился этот формат. Но раньше его не звали. А сейчас после победы Бостона его звали везде. И именно в этом году у него не вышло. Выбитое плечо в начале сезона напомнило о себе в середине плей-офф и вышло из чата окончательно на последней игре, и врачи были однозначны. Никакого льда до августа, никаких нагрузок, никаких исключений. А какой от него был толк на этих мастер-классах без тренировок? Врачи ему даже клюшку в руки брать не разрешали. Илья пообещал себе - в следующем году точно попасть на эти сборы. Без вариантов. Гала-ужины были другим делом. Илья всегда пропускал эти встречи, потому что они были необязательными, да и у него всегда была уважительная причина, потому что в это время он уже, как правило, отдыхал в России. Но этот год был другим. Он ездил на съемки чуть ли не каждый день, иногда летал одним днём на них в другие города, в общем пытался разобраться с ними поскорее, и уйти на заслуженный отдых. А для присутствия на гала-ужине в этот раз у него была веская причина. Ежегодный сбор средств в пользу детских хоккейных программ. Скотт Хантер толкал на них речь, наверное, каждый раз. Это, кстати, было еще одной причиной там не появляться. Атмосфера на таких мероприятиях была своеобразной. Огромный банкетный зал, в котором корпоративные партнёры лиги чувствовали себя значительно уютнее, чем игроки. Формат был понятный: шампанское, закуски, несколько речей, от игроков и от спонсоров, сбор средств, автограф-сессия. Илья знал, что Холландер его не пропустит. Он никогда не пропускал подобных мероприятий - это было частью того, как он себя вёл в публичном пространстве. Аккуратно, без лишнего шума, всегда там, где нужно быть. Тем более в этом году мероприятие проходило в Монреале. Поэтому, конечно же, Холландер появился. Розанов проводил вечер, анализируя молчание с чужой стороны и количество непрочитанных или прочитанных и проигнорированных, Илья так и не понял разницы, сообщений. Это раздражало его больше, чем должно было. Он говорил себе, что хочет просто знать. Простого объяснения. Человеческого разговора, которого у них никогда не было. Они ведь реально ни разу толком не поговорили за все эти годы. Холландер был в зале. Илья увидел его сразу, тот стоял у окна с бокалом, но не сделал ни одного глотка, он разговаривал с кем-то из представителей Rolex, на нём был темный строгий костюм и белая рубашка под ним, ничего необычного, но, как всегда, превосходно. И опять это отсутствующее выражение лица, которое Илья видел на множестве баннеров днем ранее. Закрытое. Профессиональное. Совершенно непроницаемое. Он улыбался, но улыбка не трогала его глаз. Это раздражало до ужаса. Он поймал его взгляд ровно на секунду. Холландер не отвернулся, это было бы слишком очевидно. Он просто продолжил разговор, как будто ничего не произошло, скользнул взглядом дальше. Илья взял бокал у проходящего официанта и осушил его парой глотков. Затем Розанова отвлекли уже его спонсоры. Весь вечер он продолжал наблюдать за тем, как Холландер работает - спокойно, без суеты, всегда в окружении нужных людей. Фотографы щёлкали затворами. Сбор средств шёл своим чередом. Илья несколько раз оказывался в нескольких шагах от него, но выцепить Холландера из толпы так ни разу и не удалось. Все время что-то мешало: то чужой разговор, то чья-то рука на плече, то поздравления с победой, то - с наградой игрока года. А еще Холландер ни разу не покинул зал, Розанов выходил на перекур, в уборную, чтобы ополоснуть лицо и освежиться, Холландер все время оставался в зале. Он не давал никакой возможности себя перехватить. Случайно ли, специально ли, Илья не понимал. Речь Хантера была душещипательной. Честно говоря, выпив больше, Илья бы, наверняка, пустил слезу. Он знал о трагической смерти его родителей. Но не знал, в каком это было возрасте. Его родители погибли, как и его мать, когда им было по двенадцать лет. Наверное, Розанову нужно было как-то переосмыслить отношение к капитану Адмиралс. Но не сегодня. После автограф-сессии, когда зал начал редеть, а камеры были убраны, он поискал Холландера и не нашёл. Холландер растворился так же незаметно, как появился. То есть.. Розанов не узнал ничего. Абсолютно ничего о причинах чужого игнора. Илья допил шампанское, поставил его на ближайший столик и вызвал такси.

***

Шейн ушел рано, принял душ и включил последнюю игру сезона, чтобы проанализировать ошибки, но мысли улетали, он не мог сосредоточиться - и это злило. Он поставил запись на паузу, откинулся на спинку кресла и уставился в экран. После Олимпиады Шейн думал, что Розанов больше не то что не заговорит с ним, не прикоснётся к нему или не поцелует его, а то что тот больше даже не посмотрит в его сторону. Россия проиграла, с ним, как с капитаном сборной, и Шейн знал, что значит для него это поражение, потому что для него самого это значило бы всё. Шейн ждал, что тот вычеркнет его, как вычёркивают всё, что напоминает о провале. И он сам готовился к тому, чтобы вычеркнуть Розанова из своей жизни. Так и произошло. Но потом тот выиграл Кубок. Шейн сидел в окружении своей команды, наблюдая, как Бостон разбирает защиту Сан-Франциско по частям. Где-то в конце первого периода Шейн поймал себя на том, что болеет за Розанова. Он ненавидел это в себе. Гордость за победу соперника была каким-то новым уровнем идиотизма, который Шейн не смог себе объяснить. Также он не мог себе объяснить дрожь на губах, ком в горле и давление в груди, когда Розанов, широко улыбаясь, едва не плача, поцеловал кубок и что-то прокричал на русском. Потом была премия MLH. И напряжение, которое копилось с Олимпиады, вылилось в стычку, одновременно желанную и ужасающую. Как он и думал, ему было стыдно и неприятно вспоминать об этом вечере. Неприятно, не то слово. Было ощущение, что он отдал что-то, чего отдавать не стоило. Он не жалел, это было бы неправдой, но и покоя не было. Он помнил всё: каждое действие, каждое слово, хотя очень старался выкинуть то, что случилось в пентхаусе из головы. Но тепло все равно разливалось в груди, когда он вспоминал, как менялось настроение Розанова. И это было проблемой. Не то, что они переспали. Не то, что Розанов вёл себя как мудак (это классика), это было предсказуемо, с этим Шейн уже умел обращаться. Проблемой было то, как тот смотрел. Сначала отстраненно, будто вовсе ничего не хотел, а затем с любопытством, с таким откровенным неприкрытым желанием. С вожделением. Восстанавливая в голове этот взгляд у Шейна бежали мурашки по всему телу каждый.. чертов.. раз. Он хотел поцеловать его тогда так сильно, что это ощущалось, как нехватка воздуха. Но не сделал этого. Розанов тоже. Шейн потом пытался найти этому объяснение - что же это было. Случайность или так все и должно было быть? У него не было ответа. Ещё Шейн хотел врезать ему за то, что тот вёл себя как мудак, еще до пентхауса. Это тоже было классикой. Это чувство он понимал лучше. Также Шейн до сих пор не понимал, почему с Розановым ему было так хорошо. Почему секс с ним был таким ошеломляющим. Розанов трахал его так хорошо, в каком бы настроении он не был. Шейн ненавидел это. Не понимал до конца, почему при виде Розанова ему хотелось упасть на колени и взять в рот его член. Не понимал, почему губы чесались в отсутствии его поцелуев. Шейн ненавидел это всё и хотел одновременно, и в этих полярных мыслях он не мог существовать спокойно. Он просто хотел дать себе передышку. Просто отдохнуть от этого постоянного напряжения в теле. От того, что каждый раз после встреч с Розановым вне льда, несмотря на эйфорию, оставалось что-то незакрытое, неразбериха в голове, нарастающая, как снежный ком. Он хотел пару месяцев тишины и он думал, что получит ее, раз сезон закончился, а Розанов вдруг начал писать ему чаще обычного. Почему? И этот чертов сбор средств. Розанов никогда не появлялся на таких мероприятиях. Не в межсезонье. И Шейн был бы дураком, если бы не замечал его острого взгляда весь вечер. Он чудом оттуда ушел, так и не столкнувшись с ним. А возможностей было немало. Вибрация телефона вывела его из транса. Сообщение от Лили:       «ты дома?» Шейн не хотел открывать чат как, впрочем, и прежде. Но его раздражало, что он всё равно ждал этих уведомлений, хотя не мог их открыть и ответить. После Вегаса ему было тяжело. Когда он чуть не отправил Розанову сообщение, от которого в нём что-то закоротило, и он не хотел пока продолжать диалог, пока не разберется с этим. Сезон им предстоял напряженный и долгий, и Шейн хотел бы перезагрузиться. Он уже потянулся к экрану блокировки, когда всплыло новое уведомление:       «я здесь» Желудок опустился. Шейн поднялся на ноги, уставившись на экран, решил, что померещилось, хотел проверить, но случайно открыл чат. Там помимо только что пришедших сообщений отобразилась фотография баннера с ним в центре города**:       «я ненавижу этого парня. он везде» Это было отправлено вчера. Шейн смахнул в конец диалога, ему правда не привиделось. Шейн вырубил и так уже мигающий спящим режимом телевизор, надел тапочки и спустился вниз. Открыв дверь, уставился на Розанова, словно увидел привидение. А тот без каких-либо стеснений протиснулся мимо него внутрь. — То есть до тебя всё-таки доходят мои сообщения, — с издёвкой в голосе сказал Розанов, акцент ударил по ушам. Он осматривал его с нескрываемым интересом. Шейн после душа переоделся в шорты и черную футболку Метрос. — Что ты здесь делаешь? — Ты не писал и не отвечал. Думал, смогу перекинуться с тобой парой слов сегодня. Но ты и на публике меня игнорируешь. — Я всегда тебя на публике игнорирую, — Шейн закатил глаза. — Нет. Не так. — Розанов посмотрел на него в упор, без кривой улыбки. — Я чувствую разницу. Шейн же чувствовал, как по шее бегут мурашки от чужого взгляда. Именно поэтому он весь вечер держался в другом конце зала, именно поэтому следил краем глаз за тем, где Розанов стоит, с кем говорит, в какую сторону смотрит. Он был осторожным. Это казалось ему разумным и обоснованным поведением, и совершенно бесполезным, как выяснилось теперь. — Чтобы ты там.. ты не можешь заявляться сюда. А если бы я был не один? Розанов склонил голову набок и улыбнулся так, что у Шейна снова все внутри перевернулось. — А ты бы мог быть здесь не один? Я думал эти конспиративные апартаменты только для меня. — Иди нахуй, Розанов. — Вау. Ты злишься. — Илья оттолкнулся от стены в его сторону. Холландер на автомате отпрянул и встал на пару ступенек выше. — В чём причина? — Зачем ты здесь? — Мы можем продолжить внутри? Я очень хочу пить. От шампанского у меня дикий сушняк. Шейн сканировал его раздраженным взглядом с минуту. Выругался себе под нос и тяжелым шагом начал подниматься наверх. Наполнив стакан из фильтра, он молча протянул его Розанову. Тот также молча его принял. Розанов в костюме был редким, но смертоносным явлением. Шейн видел его при параде от силы несколько раз, на драфте, на двух церемониях награждения и на паре спонсорских фотографий. А в его квартире такой внешний вид и вовсе граничил с какой-то неприличной фантазией, которую Шейн никогда не додумывал до конца. Розанов выпил все без остатка и Шейн потянулся к фильтру снова. Когда он обернулся вновь, тот уже повесил пиджак на спинку стула, как у себя дома. Галстук был расслаблен еще до того, как он переступил порог, верхние пуговицы на рубашке тоже были расстёгнуты. Розанов уже менее жадно глушил воду, но все равно запрокинул голову так, чтобы в стакане не осталось ничего. И это было так сексуально, что Шейн с трудом отвел взгляд от его шеи. Он ненавидел, что замечал это, что задерживал свое внимание на этом, что хотел впиться губами в этот перекатывающийся кадык. Шейн прижался бедрами к столешнице и сжал ее края по бокам, ждал, когда непрошенный гость продолжит: — Как я уже сказал. — Розанов пожал плечами. — Ты меня игнорируешь. Я хотел бы знать почему. От обвинения Шейн скрестил руки на груди, хмурясь. — Я не игнорирую тебя. У меня не было времени ответить. — Холландер. — Клянусь. — Ты все еще плохой лжец. У Шейна было дежавю. Этот тон. Этот взгляд. Только раньше дистанцию нарушал он, но у него хотя бы был повод. Шейн не имел в себе сил разбираться с этим сегодня. — Если это всё, что ты хотел. Дверь там. — Он кивнул в сторону выхода. — Другого ответа для тебя у меня не будет. Можешь верить, можешь нет. Без разницы. Розанов не двинулся с места, наоборот, его поза стала еще более расслабленной, и он облокотился на столешницу. Крестик блеснул из-под рубашки в приглушенном свете. Шейн опустил на него взгляд, затем проследил взглядом за ключицами, шеей, линией челюсти и губами, которые под его взглядом начали двигаться, собираясь в слова. — Ну.. раз уж я здесь. И ты не игнорировал меня все это время, может, займемся чем-то более интересным? — Шейн перевел на него ярко выраженный взгляд, мол, ты серьезно. Лицо Розанова тут же весело преобразилось. — Я весь вечер смотрел на тебя. Ты это знал. И ты это чувствовал. У меня на тебя все еще большие планы. И снова этот игривый тон, который взбесил Шейна окончательно. Он усмехнулся, громче, чем следовало бы, но не успел за собственной реакцией. — Разве? Розанов поймал это мгновенно. Он вопросительно поднял брови. — Что ты имеешь в виду? Шейн не мог подобрать слов, чтобы объяснить это. Да и не собирался. Он опустил руки, чувствуя себя некомфортно в собственном доме. Заметив какие-то крошки на другом конце столешницы, он хотел было их собрать, но когда подошел, понял, что так падало освещение, и никаких крошек там не было, поэтому просто провел рукой по поверхности стола и досадно вздохнул. Теперь еще и мерещится всякое. — Неважно. Я не в настроении сегодня. — Он хотел было обойти его, чтобы проводить к двери, но Розанов выпрямился и мягко перехватил его за руку, останавливая. — Это я тоже вижу. Но это легко исправить. Илья ощутимо провел рукой от его предплечья к спине, где попытался забраться под футболку, но Шейн поймал его за руку, хоть и не убрал от себя. — Не сегодня, Розанов. Если у тебя звенят яйца, сходи в клуб. — Но я хочу только тебя, Холландер, — свободную ладонь он положил ему на живот и подтолкнул его обратно к столешнице, заставляя Шейна невольно напрячься от прикосновения. Он снова усмехнулся, на этот раз в сторону, избавился от чужих рук и тут же посмотрел Розанову прямо в глаза. — Да? Поэтому в прошлый раз мы даже не поцеловались? Илья замер. Его рот приоткрылся и закрылся. Растерянный взгляд заметался по лицу напротив, цепляясь за глаза, за желваки на скулах, за веснушки, которые, как будто, стали ярче. Он не ожидал, что эта тема всплывет. Розанов похоронил её под несколькими слоями водки, бессмысленными сообщениями и собственным эгоизмом. Он сглотнул. Взял себя в руки. — Я знаю. Почему? — голос его был тихим. — Ты спрашиваешь меня почему? — Шейн все еще был зол. Он чувствовал эту злость, она пульсировала глубоко в горле. — Да. Шейн набрал в лёгкие побольше воздуха, готовый разразиться тирадой, но мысли, которые он пытался преобразовать в слова последний месяц, вдруг встали поперёк горла. В вопросе Розанова не было смысла. Точнее, в ответе на него не было смысла. Шейн же все это время убеждал себя, что ему всё равно, а сейчас злился. Он стоял, уставившись на него, как дурак, смотрел в эти спокойные серо-голубые глаза, в которых отражалось легкое недоумение, и вся уверенность и всё раздражение Шейна рассыпались в одно мгновение. — Я не знаю. Он правда не знал. Инициатором их поцелуев, их встреч, всего - всегда был Розанов. А сейчас он либо правда не понимал в чём проблема, либо пытался понять, почему этого не сделал Шейн. А Шейн не знал. — Ты хотел этого? Ждал? Неконтролируемый румянец тут же полез на щёки и уши, Шейн испытывал стыд, смущение и смятение одновременно. Он был бы рад провалиться сквозь землю прямо сейчас. И заставил себя опустить глаза, на окно за плечом Розанова, на городские огни, на что угодно, только не на него. Месяц, думал Шейн. Он держал дистанцию, убеждая себя, что это правильно, что ему нужно время разобраться в том, что это было. Один вопрос - и всё насмарку. — О, Джейн, — голос Розанова стал мягче, кривая улыбка спала с лица, отчего стало только хуже. — Моя бедная Джейн. — Ладонь на его щеке переместилась, он приблизился, вынуждая посмотреть себе в глаза вновь. — Я задолжал тебе поцелуй. — Ты ничего мне не должен, — Шейн попытался вывернуться, но Розанов не позволил. — О, нет, должен. — Большой палец провёл по его скуле, пуская по телу Шейна электрический разряд. — Теперь я обязан поцеловать каждый сантиметр твоего тела, чтобы ты забыл об этом неприятном инциденте. Илья хотел сказать ему, насколько сильно сам хотел его поцеловать тогда. Но не решался. Потому что не мог погрязнуть в этом слишком глубоко. А за прошедший месяц понял, что уже поздно. И ему не выбраться. Неважно, поцеловал он его тогда или нет, он уже влип. И отпустить Холландера не мог. И сделать своим не мог. Хотя с последним он даже не пытался, страх перевешивал желание. Но его тянуло к нему, как магнит. И Илья не знал, что с этим делать. — Меня бесит твой тон, — Шейн нашел в себе силы снова посмотреть ему в глаза. Розанов снова улыбался своей привычной кривой улыбкой, играясь с мочкой его уха. — Я могу сделать его другим. — Он скользнул рукой выше, запутывая пальцы в волосах на затылке, и мягко, но настойчиво потянул, заставляя Шейна запрокинуть голову и открыть шею. Шейн дернулся на одних рефлексах и вцепился в его плечо. Розанов смотрел на открывшуюся линию шеи, на бьющуюся под кожей жилку. Холландер, запрокинувший голову, с приоткрытыми губами и расширенными зрачками - это было самым красивым, что Илья видел в своей жизни. И самым желанным. Не думая, Розанов набросился на его шею. Холландер содрогнулся всем телом. Его спина выгнулась, пальцы вцепились в рубашку Ильи, а из горла вырвался совершенно неприличный стон, который тот не успел хоть как-то заглушить. Розанов почувствовал это всем своим телом. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Шейну в глаза, но руки не убрал. Пальцы все еще были запутаны в волосах, все еще держали его голову запрокинутой. Взгляд Ильи метался: вверх-вниз, от губ к глазам, от глаз к веснушкам, снова и снова, словно он не мог решить, на чем остановиться. Зрачки поглотили почти всю небесную радужку, оставив лишь тонкий ободок. Шейн отвечал ему тем же. Пытливый взгляд тоже плясал от губ Розанова, мокрых после нескольких контактов с его шеей, к шалым глазам. Внутри Шейна боролось несколько желаний: врезать ему за эту самоуверенность и притянуть ближе, чтобы он не останавливался. Остаточная злость все еще была здесь и никуда не делась, она все еще кипела под кожей, но одновременно с этим смешивалась с набирающим обороты неконтролируемым желанием. Сопротивляться Розанову было невозможно. Ни его голосу. Ни его рукам. Ни этой кривой улыбке на его губах. Шейн ненавидел его за это. За мысли, которые не получалось выбросить из головы. За то, что он стоял сейчас так близко и смотрел так, будто Шейн был единственным, что имело значение во всем мире. Он выматерился. Обхватил ладонями чужое лицо и впился в губы, притягивая к себе. Шейн целовал его так, словно месяц подавленных желаний и задушенных фантазий прорвал плотину. Его рот врезался в рот Розанова с силой, что тот едва за ним поспевал. Дыхание смешивалось. Язык толкнулся в чужой рот жадно, требовательно, с глухим стоном и бегущей по рукам дрожью. Шейну было это нужно так сильно.. Розанов отвечал, опустив руки на его поясницу, и прижал бедрами к столешнице. Ткань брюк и домашних шорт не скрывала возбуждение, и это столкновение вырвало из обоих синхронный стон. Илья целовал в ответ так же яростно. Когда удалось перехватить инициативу, он шумно застонал в чужой рот. Холландер укусил его в ответ, от чего по позвоночнику Ильи поползли крупные мурашки и все это горячей волной отдалось в паху. Они сталкивались зубами, языками, Холландер кусал его губы, а Илья никак не мог установить ритм. Шейн оторвался от него, но Розанов не хотел разрывать контакт. Потянулся следом, но он сжал руку в его волосах и потянул до легкой боли, Илья громко замычал, покрываясь мурашками и сильнее вжимаясь в него бедрами. Грудь ходила ходуном. Губы горели. Илья смотрел на Холландера, чьи глаза были совершенно дикими. Сейчас он совершенно не был похож на того парня с рекламного баннера. Как будто это были разные люди. Вот от этого у Розанова сносило крышу. — Ты даже не представляешь, — проговорил он хрипло, — как сильно меня возбуждает, когда ты такой. Он все еще прижимал Холландера к столешнице. Чувствовал его сердцебиение, отдающееся в грудную клетку, чувствовал его возбуждение, словно они делили одно тело на двоих. — Мнх, — промычал он в ответ, и было непонятно согласен Шейн был с ним или нет. Его мозг вдруг заработал на полную, Илья видел это по узким зрачкам и по тому, как Холландер оттолкнул его от себя. — Ты идешь за мной. И не прикасаешься, пока я не разрешу. Илья растерянно моргнул и открыл рот, чтобы возразить. Потому что Илья Розанов всегда возражал, такова была его природа. Но когда Холландер накрыл его рот ладонью и следом мягко выпутался из рук, Илья завелся еще сильнее. А тот, не оглядываясь, пошел в сторону спальни. Оказавшись напротив кровати, Холландер с силой толкнул его в грудь, когда Илья потянулся к его губам. — Сам хотел поцелуев и сам же отталкиваешь. — Он приподнялся на локтях, смотря на него снизу вверх в недоумении. — Ты загадка, Холландер. — Le train est parti. — Не.. смей использовать французский. Розанов задохнулся от возбуждения и от возмущения, произнес это почти с обидой и цокнул языком. Шейн усмехнулся и потянулся к тумбочке. Достал флакон смазки. Достал дилдо. Он снял с себя домашнюю одежду и сел на пятки. Взгляд Розанова следил за ним, за тем, как он неторопливо отщелкивает крышку флакона, как выдавливает прозрачный гель на пальцы, как распределяет его, растирая между подушечками. Шейн поймал его напряженный потяжелевший взгляд. — Что ты… — Голос его утонул где-то на середине. — Ты же любишь смотреть. — Шейн не дал ему договорить. Приподнялся, опираясь одной рукой на постель. — Так сиди и смотри. — Рука Розанова потянулась к его бедру, Шейн ударил по ней коротко. — Без рук. Наслаждайся шоу. — Это нечестно, Холландер. — Жизнь бывает несправедлива. Он откинулся назад, опираясь на постель за спиной, развел колени шире, давая Розанову идеальный обзор. Смазанные пальцы скользнули вниз, между ног, и Илья, не в силах сопротивляться приказу, смотрел, как Холландер касается себя, нежно и аккуратно выписывая пальцами круги вокруг входа. Как мышцы его живота поджимаются от приятного знакомого ощущения. Как приоткрываются его губы, выпуская первый тихий выдох. Шейн смотрел на него в ответ. Рубашка Розанова была расстёгнута и вытащена из брюк. Ворот съехал набок, грудь высоко вздымалась. Кудри торчали в разные стороны, одна прядь легла ему на лоб. Розанов то ли не замечал её, то ли не считал нужным убрать, и она покачивалась в такт его дыханию, пока не прилипла к влажной коже. Весь его растрёпанный вид был до абсурдного притягательным. Шейн опустил взгляд на его пах, Розанов как будто невзначай поправил член в брюках, а затем ослабил ремень, расстегнул ширинку и вытащил налитый член наружу. Шейна почему-то это пробило насквозь, желудок скрутило. Это чувство не имело ничего общего с комфортом. Оно сжигало изнутри. Жажда захватывала его. Шейн застонал, подавляя желание склониться вниз и обхватить губами чужой член. И зажмурился, запрокидывая голову. Розанов, сука, еще и улыбнулся, видя его реакцию. И Холландер ненавидел его за это так же сильно, как и хотел. Однако он не подался желанию и продолжил медленно растягивать себя, и это было хорошо. Взгляд Розанова менялся молниеносно. От ухмылки ничего не осталось, он одновременно был и холодным от напряжения и сгорающим от нетерпения, от желания обладать. Шейн не спешил. Иногда поворачивал запястье, меняя угол и вырывая из себя глухие стоны. Желваки ходили на скулах Розанова туда-сюда. Он хотел прикоснуться, Холландер видел это по тому, как подрагивали его пальцы, как он едва сдерживался, чтобы не податься вперед. Но он держался. И это заводило Шейна не меньше, чем его взгляд. — Хороший мальчик, — произнес Холландер, вынимая пальцы, и потянулся за дилдо. Илья издал нечто среднее между стоном и вздохом. — Я запомню это. Шейн усмехнулся. Дыхание Розанова стало тяжелее, когда Шейн взял в руки дилдо и, обильно его смазав, поднес к себе. Влажный кончик коснулся входа, и он на мгновение замер, встречаясь с испытывающим взглядом напротив, и удерживал внимание, пока вводил в себя игрушку. Голова Холландера запрокинулась, губы приоткрылись в беззвучном стоне, а спина выгнулась дугой. Илья не отрывал взгляда. Смотрел, как игрушка появляется и исчезает в его теле, как мышцы бедер напрягаются и расслабляются, как грудь вздымается все чаще и чаще. Он хотел наброситься на Холландера прямо сейчас. Но не делал этого. Шейн нашел угол. Это случилось на третьем или четвертом движении, запястье чуть подвернулось, бедра сами собой подались вперед, и головка игрушки прошлась именно там, где нужно. Он изучил свое тело за те полгода, что у него были, пока Розанов его игнорировал. И он снова ненавидел себя за то, что занимается непонятно чем вместо того, чтобы уделить время хоккею. Во всем был виноват Розанов. До встречи с ним он не мастурбировал так часто. Не знал даже, что можно довести себя до оргазма качественно, а не просто передернуть утром в душе, чтобы снять напряжение. Теперь же он знал больше. Знал, как надавить. Знал, как замедлиться у самого края. Знал, как растянуть удовольствие или, наоборот, получить его с пол оборота. Он нашел ритм глубокий и размеренный. Бедра двигались навстречу, разнося по спальне хлюпающие, характерные звуки. И нет, когда он использовал дилдо, он не представлял вместо него Розанова. Совсем нет. Он совершенно не думал о том, что вместо бездушной резины, он насаживался на его член. С губ сорвался полный наслаждения стон. Шейн не пытался его сдержать. И не хотел. Пусть Розанов слышит. Пусть знает, что теряет. Илья дернулся. Его спина выпрямилась, костяшки побелели от того, как сильно он сжимал простынь. Он чувствовал себя беспомощным, взбешенным и возбужденным до дрожи в пальцах. Из-за такого Холландера он начинал терять рассудок. — Я увидел всё, что хотел, Холландер. — Голос Розанова прозвучал как из-под толщи воды. Но была в нём твердость, от которой у Шейна по позвоночнику пробежал холодок. — Достаточно. Из-за этих слов с его члена вылилось несколько капель. Шейн судорожно застонал, еле сдерживаясь. Вместо того чтобы остановиться, он отвел задницу назад, насаживаясь на игрушку резче. Он обхватил свой член рукой и стал дрочить в ритм. Это было очень хорошо и приятно. — Остановись. Голос прозвучал близко. Опасно близко. Шейн открыл глаза. Когда он успел их закрыть? И увидел, что Розанов пересел ближе. Оказался прямо перед ним на расстоянии вытянутой руки. Его ладони зависли над чужими бедрами, не прикасаясь, и мелко дрожали в воздухе. Он сдерживал себя намеренно. Дышал часто и поверхностно. И в этом было нечто трогательное. Илья Розанов, который всегда брал, что хотел, сейчас не мог к нему прикоснуться, потому что ему так сказали. Шейн вскинул бровь и ухмыльнулся открыто и радостно. — Неприятно, да? — спросил он, нарочито лениво проводя ладонью от основания до головки. — Когда не можешь получить то, что хочешь... — Холландер, — Шейн считал это как угрозу, но она была столь соблазнительной. Ему так нравилось, как звучит его фамилия из уст Розанова, с его акцентом. А еще голос Розанова сел. Превратился в низкий, скрежещущий шепот, который царапал кожу не хуже прикосновений. — Можешь положить руки на бедра. Его руки так и сделали. Ладони легли на выступающие тазовые косточки и замерли. Позвоночник прострелило электрическим разрядом. Кожа под пальцами Розанова загорелась. И Шейн надавил на игрушку чисто рефлекторно, и та прошлась по передней стенке, прямо по простате. Тело дернулось. Глаза закатились. Он издал звук, который не предназначался никому - сломленный, жалобный, совершенно неконтролируемый. Он замер на мгновение, переводя дыхание, собирая себя по кускам. Игрушка все еще была внутри. Пальцы Розанова все еще лежали на его бедрах, они чуть сжались в момент его стона, но тут же расслабились, словно Илья напомнил себе о запрете. Член в руке Холландера пульсировал, истекая смазкой. Он был на грани, но не мог не выплеснуть из себя то, что копилось месяцами. — Ты делал вид, что меня не существует, полгода, — выдохнул Шейн в пространство перед собой. Розанов замер. Его руки на бедрах Холландера напряглись. — Потом заставил дрочить себе на потеху. Трахнул меня, словно делал мне одолжение. А сейчас что? У тебя новое развлечение? — Его рука на члене ускорилась. Слова стало выплевывать труднее, дыхание сбивалось, в горле стоял ком, но он не мог остановиться. — Теперь ты будешь заявляться сюда даже без приглашения? И будешь ждать чего? Что я приму тебя с распростёртыми объятьями? Ах.. блядь.. — Сорвался на стон. — Может, мне ещё начать стелить красную ковровую дорожку, когда ты приходишь? Холландер, не выдержав напора собственной бравады, уткнулся лбом в чужое плечо и задел носом край рубашки. От нее, от самого Розанова пахло одеколоном. Сквозь него пробивался до боли любимый запах, который сводил Холландера с ума. Он вжался лицом глубже в его шею, заглушая стон. Он чувствовал, как уже подходит к краю, тело начала бить дрожь. И не только от удовольствия. — Мы поговорим о причинах твоей злости позже, — Прошептал Розанов, задевая губами ушную раковину. — Сейчас меня волнует другое. — За этими словами последовала долгая пауза, наполненная только их отрывистым дыханием и влажными звуками, которые всё ещё издавала рука Шейна на собственном члене. А потом Розанов прижался губами к его виску. Лёгкое прикосновение: сухие, горячие губы. Доля секунды. Но Шейна прошило от него сильнее, чем когда-либо раньше. — Разве этого хватит, чтобы удовлетворить себя, Холландер? Перед тобой я. Не кусок резины. Ты можешь взять меня. Голос снова оказался у уха, он обволакивал и проникал под кожу. Холландер вздрогнул, сильнее вжимаясь лбом в его плечо. Пальцы Розанова сжались на его бёдрах, чтобы напомнить о себе. — И тем самым сделать именно то, чего хочешь ты. — Шейн пропустил смешок, щекоча дыханием чужую шею. — Пошёл ты, Розанов. Радуйся, что я вообще тебя пустил. — Ох, поверь мне, я рад. Ты можешь видеть, как я рад. — Розанов положил ладонь ему на затылок и слегка повернул голову, чтобы взгляд Холландера упал туда, куда он хотел. На его торчащий из брюк член. — Ты тоже этого хочешь. — Розанов перебрал его волосы и прикусил за ухо, и его голос вибрацией отдавался в основание черепа. — Хочешь, чтобы вместо этой штуки был мой член. Шейн сорвался на сдавленный стон, жмурясь и обратно утыкаясь ему в шею, рука задвигалась на члене быстрее. Тело сотрясала предоргазменная дрожь и всё остальное уже не имело значения. — Если ты кончишь сейчас, я замучаю тебя. Ты не сможешь завтра ровно стоять на ногах. От горячего шёпота, жесткой хватки в волосах и крепких рук на бёдрах Шейн излился себе в руку через секунду, похоронив протяжный стон в шее Розанова, посылая его в сердцах далеко и надолго. Душа, казалось, покинула тело, но он чувствовал, как по спине медленно двигались чужие руки. Вверх, вниз. Очертания спальни возвращались медленно. Сначала легкими звуками, шорохом рубашки и простыней, затем запахами - густой мускусный аромат спермы, одеколон Розанова, окружающий его со всех сторон, и ощущениями: слабость в теле, руки на спине. Прикосновения Розанова его заземляли и приводили в чувство. Шейн вытащил дилдо, отложил его в сторону и хотел опереться рукой на постель, чтобы вытянуть слегка затекшие ноги, но запястье дрогнуло, и он завалился набок. Розанов его поддержал и, аккуратно уложив на спину, навис сверху. Крестик болтался между ними, как маятник. Шейн чувствовал, как сердце постепенно возвращается в привычный ритм, и скользил расплывчатым взглядом по чужим плечам. — Холландер, — позвал тот тихо, высвобождаясь из своей рубашки. Холландер поднял глаза. — Я не шутил, — продолжил Розанов, прижимаясь пахом к его бедру. Член был твердым и горячим, смазка с головки размазалась по коже. — О том, что буду мучить тебя. Ты кончил без моего участия, а это.. немного расстраивает. — Да иди ты нахуй, — скривился Шейн, пытаясь оттолкнуть его. Но Розанов навалился всем телом. Ткань брюк скользила по его голым ногам. Волосы, спускающиеся дорожкой от чужого живота вниз, щекотали кожу. Шейн наконец-то смог сфокусировать на нём взгляд, Розанова был одновременно веселым и задумчивым. — Полегчало? — On a vu mieux. — Засранец, я просил никакого французского. Розанов резко наклонился, почти рыча от возмущения, и укусил его за нижнюю губу. Шейн застонал разнеженный и размягчённый, но засмеялся. Розанов улыбнулся в ответ. Шейн поймал его лицо в ладони, притянул к себе и поцеловал. Розанов отвечал ему со всей страстностью. Кружил его язык своим, и от этого тягучего ритма у Шейна деревенела спина. Розанов подался вперед, целуя глубже, нежнее, лаская большим пальцем его щеку и перебирая пряди волос за ухом. Напряжение тут же растаяло. Холландер бессильно выдохнул. Да. Вот так - пронеслось в голове. В эту же секунду Илья понял, каким он был идиотом. Он мог бы получить это тепло, эту нежность, эту податливость, эти губы, еще тогда. Тогда не пришлось бы биться в тревожных мыслях последний месяц. Дыхание сбилось. Розанов оторвался от его губ, припал к шее. Замер на секунду, вдыхая чужой запах, просто чувствуя пульс под губами. А потом начал осыпать Холландера поцелуями. Он начал с того места за ухом, где кожа была тоньше, а волосы жестче. Прижался губами, задержался на секунду, выдохнул горячо, двинулся дальше. Спустившись к мочке уха, прихватил её зубами легонько, тут же зализал языком. Двинулся по линии челюсти медленно, оставляя влажную игривую дорожку, к подбородку, к уголку губ. Он целовал Холландера, словно драгоценность. Словно каждый поцелуй был отдельным извинением. Он прижимался губами к яремной ямке, к выступающим ключицам. Где-то целовал нежно и невесомо. Где-то с нажимом, с языком, с лёгкими укусами, от которых Холландер вздрагивал и цеплялся пальцами за его плечи. Розанов собирался поцеловать каждый блядский сантиметр его тела, как и обещал. Он спускался ниже. Грудь. Солнечное сплетение. Рёбра. Уделял внимание каждой косточке и мышцам, проступающим под кожей. Он провёл губами по нижнему краю рёберной дуги, туда, где кожа у Холландера была особенно чувствительной, и тот дёрнулся, издав тихий, сдавленный стон. И там сбоку, почти за ребрами Розанов увидел бледный-бледный синяк. Он остановился, рассматривая его. Пальцы слабо легли на кожу, а губы прижались прямо к центру. Он целовал его бережно, словно тот всё ещё болел. Кажется, он знал матч, где Холландер мог его получить. А может это было вообще от тренировок, потому что та игра была довольно давно. Илья старался не растаять от того, как приятно чужая рука перебирала волосы на его голове. Поэтому лучшее что он мог сделать в эту минуту, это присосаться к сгибу у паха. Холландер громко застонал, выгибаясь и скользя ногами по постели. Илья воспользовался заминкой и перевернул Холландера на живот одним плавным движением. Шейн оказался прижат лицом в подушку. Ладони Розанова легли на его ягодицы и раздвинули их. Шейн почувствовал прохладный воздух на влажной, разгорячённой коже, и инстинктивно сжался, пытаясь выбраться из чужих рук. — Розанов, какого.. — Я обещал поцеловать тебя везде, — ответил заговорчески. А потом его язык прильнул к его заднице. Он провел по чувствительной коже широким, влажным, горячим движением, и протест Холландера превратился в скулеж. Тело дёрнулось вперёд, пытаясь уйти от ощущения слишком острого после всего, что уже было, но Розанов держал его крепко. Обе ладони лежали на ягодицах, удерживая их разведёнными, большие пальцы впивались в кожу, фиксируя на месте. — Не дергайся, Холландер, — пробормотал Розанов, не поднимая головы, и его голос отдался дрожью по позвоночнику. — Да чтоб тебя.. — застонал глухо в подушку. Его язык работал. Он обводил медленные, дразнящие круги. Проникал внутрь неглубоко, но достаточно, чтобы Холландер чувствовал каждое движение, каждый толчок, каждый изгиб. Он чередовал: широкие, плоские, острые, точечные прикосновения. Он пробовал его на вкус: смазку, оставшуюся после игрушки, самого Холландера, и довольно стонал прямо так, потому что ему нравилось то, что он делал. Он никогда не отлизывал парням. Девушкам постоянно, ему нравилось, как те тонко стонали, когда он ласкал языком их киску, но Холландер.. блядь, он звучал лучше, чем все его половые партнеры вместе взятые. Шейн скулил, задыхаясь от ощущений. Он не мог лежать смирно, бёдра дёргались сами собой, то подаваясь назад навстречу языку, то пытаясь отстраниться от слишком сильной стимуляции. Позвоночник выгибался. Лопатки сходились и расходились. Из горла вырывались сдавленные, хриплые, совершенно неконтролируемые звуки, и он не мог остановиться. — Тебе это нравится, — сказал Розанов, слегка отстранившись, чтобы отдышаться. Шейн повернул голову и Розанов увидел его покрасневшие влажные туманные глаза. Это было любимой картиной Ильи. Шестерёнки в голове Холландера работали, Илья видел это по тому, как напрягались мышцы его спины, как он то расслаблялся, то снова зажимался, как его дрожащие от напряжения пальцы сжимали простыню. Он думал. Взвешивал. Пытался решить, послать Розанова или сдаться. Горящие глаза, скрывающие экстаз под паникой, заставили Илью усмехнуться. Холландер даже если и хотел что-то сказать, то не успел. Розанов подтянул его ближе и начал трахать языком. Глубоко. Ритмично. Так, как обычно трахал членом, с теми же размеренными, сильными толчками. И не останавливался, пока Холландер не начал всхлипывать нетерпеливо. Когда это были уже не стоны удовольствия, а хныкающие, жалобные, отчаянные слова, которые вырывались из него против воли. Его бёдра дрожали, неосознанно он подавался назад, ища большего. Глубже, сильнее. Его рука отпустила простыню и потянулась назад, к Розанову, хватая воздух, хватая его за волосы, притягивая ближе и тут же отодвигая. И от его крепкой хватки Илья едва не кончил. — Пожалуйста, — выдохнул он, и это слово прозвучало так, будто его вырвали силой. — Пожалуйста, Розанов… Розанов отстранился медленно, нехотя, с влажным, непристойным звуком. Его губы блестели. Он вытер рот тыльной стороной ладони и потянулся за смазкой. Пока раскатывал непослушными руками презерватив, то посмотрел на Холландера, распластанного по кровати, дрожащего, с красными пятнами на ягодицах от его пальцев. Илья чувствовал себя пьяным, хотя протрезвел еще в такси. Разобравшись с резинкой, он лёг на него сверху. Вес его тела впечатал Холландера в матрас. Приятная, горячая тяжесть, от которой тот снова сорвался на протяжный стон. Илья прижимался грудью к его спине, бёдрами к его ягодицам и тёрся членом между ними. Головка скользнула по входу, но не вошла, просто дразнила, и тот подался назад, желая его внутри. Просящий стон Холландера не давал Илье соображать. — Тише, дорогой, — прошептал он, скользя ладонью по его груди и прижимаясь губами к выступающим шейным позвонкам. Русский вырвался непроизвольно. Дорогой. Не Холландер. Не мой милый с насмешкой. Дорогой, как говорят любовникам, которых не хотят потерять. Он замер на секунду, осознавая, что сказал. Но Холландер, кажется, не услышал, даже если так, то все равно не понял бы, что Илья выдрал из глубины своего сознания. Холландер просто продолжал тереться о его член с жалобными звуками. Он погладил своего канадского мальчика по голове. Пальцы прошлись по влажным волосам, убирая их со лба. Он помнил, что Холландер только что кончил, что он всё ещё чувствительный, что ему может быть больно. Поэтому добавил ещё больше смазки на свой член, на его ягодицы, и только потом перевернул его на спину. Холландер смотрел на него снизу вверх. Это было великолепно: глаза влажные, губы дрожат, на скулах лихорадочный румянец, подчеркивающий веснушки. Сейчас, когда кровь прилила к лицу, они проявлялись, как созвездия на закатном небе. Он был прекрасен. Как первый снег в декабре. Как бывает прекрасна шайба, которая ещё не долетела до ворот, но уже понятно, что это гол. Розанов мог бы смотреть на него такого вечность. Он бы поставил этот момент на паузу, сделал снимок на пленку, просветил его, убрал в надежное место и пересматривал снова и снова, каждую деталь. Он бы запомнил его так подробно, как не запоминал ни одну игровую схему, ни одну комбинацию, ни один бросок за всю свою карьеру. Чудо. — Что? — Шейн едва дышал. Он что ли сказал это вслух? Розанов сглотнул, выходя из собственных мыслей, взял его под колени, развел ноги в стороны и приставил головку ко входу. — Готов? — Блядь, да, — выдохнул Холландер. — Трахни меня. И он вошёл. Легко и плавно. Игрушка сделала своё дело: Холландер был хорошо раскрыт и растянут, гнулся под ним, как пластилин. Его тело приняло Розанова почти без сопротивления, только на мгновение сжалось вокруг него, вырывая из груди Ильи низкий, гортанный стон, а потом расслабилось, впуская глубже. Розанов дал им обоим привыкнуть. Почувствовать. С Холландером секс был каким-то невероятным. Он глухо выматерился снова на русском и начал двигаться. Член скользил внутри свободно, смазки было много, и это позволяло трахать Холландера, почти не думая. Розанов не сдерживался. Не было смысла. Он беспокоился о том, что тот будет чувствительным после игрушки, но то, как он подавался бедрами навстречу, задало темп сразу. Холландер извивался под ним довольно бодро. Его спина выгибалась дугой. Его руки то хватались за плечи Розанова, то цеплялись за простыню, по мере того, как Розанов набирал и скидывал темп. А когда он тянулся к собственному члену, Илья перехватывал его руки и прижимал к кровати. На его слова Холландер не реагировал. Сегодня тот был крайне непослушным. — Помнишь, как ты кричал в тот раз? Голос Розанова был низким, несмотря на прерывистое дыхание, и громкие непристойные звуки тела о тело - это всё заводило Холландера до скрипа зубов. — Я не кричал. — Ты был таким громким, Холландер. — Толчок. Глубже. Сильнее. Холландер закусил губу, чтобы не застонать, но Розанов наклонился и провёл языком по ней, заставляя отпустить. — Я хочу услышать это снова. — Тогда заставь меня. Розанов усмехнулся. Он перехватил Холландера под коленями, раздвигая его бёдра до лёгкого натяжения в мышцах, и притянул к себе одним сильным резким движением. Их бёдра встретились с влажным шлепком. Член вошёл на всю длину, проезжаясь по передней стенке, по простате, по всем чувствительным точкам, о которых Розанов успел узнать. Холландер вскрикнул, запрокидывая голову назад, и Розанов почувствовал, как этот звук прошил его насквозь от паха до горла. И не замолкал ни на секунду. Это было для Ильи музыкой. Лучшей, чем он помнил. Он хотел бы продержаться подольше. Он хотел бы растянуть это на часы. Хотел бы подвести Холландера к самому краю и остановиться, вытащить член под возмущённый возглас, смотреть, как тот извивается на простынях, умоляя о продолжении. Начать снова. И снова остановиться. И так по кругу, пока Холландер не забудет о гордости и не начнёт лепетать. Только выдержки не осталось. Он и так чуть не обкончался, пока смотрел, как Холландер трахает себя игрушкой, как стонет, как кончает сам. И пусть это было скорее большим наказанием для Холландера, Розанов хотел быть внутри. И, возможно, ему бы хватило терпения сейчас продержаться дольше и выполнить задуманное, но его не было. Розанов схватил ртом воздух, проглатывая стон: — Я хочу, чтобы ты кончил со мной. Сейчас. Блядь.. Вместе. Я больше не могу, Холландер.. — Я уже почти, ах.. не останавливайся, — выдохнул Шейн, обхватывая себя рукой. Их стоны сплелись в один общий ритм. Он наклонился и накрыл рот Холландера своим, и когда тот сжался вокруг него в последний раз с криком, с дрожью, с ногтями, впившимися в плечи, Розанов последовал за ним. Он навалился на Холландера сверху, наплевав на измазанный спермой живот. Их сердца колотились в разном рваном ритме и всё же бились друг о друга через рёбра. Розанов уткнулся лицом в изгиб его шеи и зажмурился до цветных пятен под веками. Чувствуя, как мелко и удовлетворённо подрагивает и свое и чужое тело. Чувствовал его запах. Чувствовал, как Холландер уже пытался взять контроль над собственным дыханием. А еще он чувствовал, что чуть не кончил с его именем на губах. Это его придавило. Это было слишком. Розанов не шевелился. Лежал всё так же лицом в его шее, всем весом, не пытаясь отстраниться. Шейн чувствовал его ресницы у себя на коже, когда он моргал. Чувствовал его тяжелое дыхание и то, как пальцы Ильи всё ещё сжимают его бедро, хотя держать уже не требовалось. В какой-то момент он, видимо, пришел в себя, и его пальцы на бедре начали выписывать ленивые узоры. — Ты кончил, — сказал Шейн наконец хриплым голосом. — Очень наблюдательно, — Розанов пропустил смешок. — Я думал, ты хотел меня замучить. Розанов медленно перекатился на бок, оставшись лежать лицом к Холландеру, и подпер голову рукой. Другую руку положил на его живот. Ладонь легла чуть выше пупка, пальцы рассеянно гладили влажную кожу. Надо было его обтереть. Себя обтереть. Холландер потянулся за спину и достал пачку салфеток, он взял несколько, чтобы вытереть руки, и бросил пачку рядом. — Хотел, — ответил Илья, вытирая его живот. — Но времени почти не осталось. Он мог бы остаться и мучить его до утра. Мог бы довести до грани и остановиться. Мог бы смотреть, как Холландер извивается на простынях, как он просит о большем. У него еще было несколько часов в запасе. И было желание. Но теперь Илья боялся, что может сделать глупость. Сказать что-нибудь не то. Потому что, по правде говоря, Илья не хотел уходить. Как не хотел, чтобы Холландер был с кем-то другим. Для ревности не было причин, но тем не менее. Он не хотел, чтобы Холландер трахал себя своим дилдо, потому что эта игрушка должна была быть им. Он не хотел, чтобы Холландер думал о ком-то ещё, или вообще о чём-то кроме него. Он хотел остаться, заснуть вместе и проснуться утром. Он хотел узнать, чем занимается Холландер по утрам. Какая у него рутина. Подъем в пять утра? Тренировка, завтрак, состоящий из протеинового коктейля и какой-нибудь зеленой еды. Пил ли Холландер кофе по утрам? Опаздывал ли он вообще куда-нибудь. Потому что если бы Илья остался, то реально не дал ему заснуть до самого подъема. Обматерил ли он его, когда проснулся бы и понял, что проспал? Сто процентов да. Илья хотел всего этого. Когда Холландер перестал быть просто Холландером? Просто любопытным партнёром для секса. Объектом желания, которое нужно было игнорировать на публике. Когда золотой канадский мальчик превратился в его золотого канадского мальчика? Ну, ладно. Не совсем его. Но он стал кем-то, без кого Розанов не мог. Он начинал от него зависеть. Шейн повернул голову. Посмотрел на него. Долго и внимательно. Его глаза, всё ещё слегка расфокусированные от пережитого удовольствия внимательно изучали лицо Розанова, что порой выбивало Илью из колеи. Холландер видел больше, чем ему показывали. Всегда видел. И сейчас он тоже явно что-то заметил, потому что его бровь чуть приподнялась. — В душ не пойдешь? Ложная тревога, он просто среагировал на то, что Илья собирал свои вещи и натягивал штаны. — Не успею. У меня ранний рейс в Бостон. — Тогда не буду тебя провожать. Розанов усмехнулся. Оделся, пошел на кухню, где умыл лицо в раковине и налил стакан воды. Принес его Холландеру. Тот собирал с постели салфетки, переложил их на тумбочку и перевел вопросительный взгляд на Розанова. — Смочи горло. Голос у тебя охрипший, — улыбнулся. Шейн сузил глаза, смотря на него снова смущённо-сердито, хотел было что-то сказать, но Илья заткнул его поцелуем, когда тот убрал стакан от лица. — Ты с каждым разом все громче и громче. Мне так это нравится. — Ты вроде спешил, — Шейн вывернулся из рук. Илья со смехом отстранился и продолжил одеваться. — Кстати, — обернулся, застегивая рубашку, оставляя верхние пуговицы свободными. И вообще не кстати. Он думал об этом несколько дней. — Я на днях смотрел игру с «Адмиралс». Что такого сказал Хантер, чтобы вывести самого Шейна Холландера из себя? Шейн усмехнулся устало. — Хочешь подраться со мной на льду? — О, нет. — Розанов упал обратно на кровать и поцеловал его под ребрами. Лёгкий смех прошелся по коже, отдаваясь ворохом мурашек по телу. — Не думаю, что это хорошо закончится. — Почему? — Шейн нахмурился. И Илья очень хотел запомнить это выражение лица, которое делало Холландера невероятно милым. — Я привык видеть тебя со сбитым дыханием по другим причинам, — он опустился ниже и игриво прихватил зубами тазовую косточку. Язык прошёлся по месту следом, успокаивая и согревая. Холландер вздрогнул, всхлипывая. Такой чувствительный. — Ну так что? Розанов отстранился и вновь подпер голову рукой. Холландер молчал. Смотрел в потолок. Илья считал минуты, надеясь, что в итоге сможет получить ответ. Затем Холландер перевел на него глаза и сказал, скрывая смущение: — Он сказал, что я стал похож на тебя. Розанов тупо моргнул, убрал руку от лица и чуть наклонился вперед, словно не расслышал. Но было слышно довольно четко. — И тебе так это не понравилось? Что ты полез в драку? После финального свистка? — Все это было сказано таким недоверчивым тоном, с такими громкими паузами, что Шейн успел пожалеть, что открыл рот. А потом губы Розанова медленно растянулись в улыбке, голос слегка скакнул в сторону искусственной обиды. — Неужели я настолько плох? Шейн не ответил, лишь толкнул его в плечо, чтоб тот отодвинулся. — На льду столько разных ругательств, — продолжал Розанов, снова опустился к его ногам, чтобы покрыть поцелуями внутреннюю сторону его бедер, любое прикосновение отдавалось в животе тупой, горячей волной, и Шейн невольно прогнулся в пояснице, — но тебя задело сравнение со мной. — Не задело, — Губы Розанова опустились к колену, Шейн отвел его в сторону, потому что был слишком восприимчив к таким прикосновениям сейчас. — Но ты разозлился, — Розанов вернул его колено на место. — Да, — нехотя признал Шейн. — Почему ты разозлился? Шейн снова уставился в потолок, вздыхая. Грудная клетка поднялась. Но воздух шёл в лёгкие неохотно, застревая где-то на полпути. — Потому что я правда начал вести себя как ты. Я стал больше.. пить. Грубить. Я стал врать близким. Я знакомлюсь с людьми, — он сглотнул проступающую в голосе дрожью. — И потом сам же их отталкиваю. Каждое слово давалось с усилием. Он не привык признавать свои слабости. Открываться настолько, тем более Розанову? Который казался сильнее, который словно был на шаг впереди, который порой смотрел на него с таким превосходством, что Шейн не понимал, он правда настолько самоуверен или притворяется. Но несмотря на весь свой мудацкий вид и напускное пренебрежение Розанов был внимательным и добрым. Во всяком случае с ним: в меру внимательным, в меру добрым. — Больше это сколько? Две банки пива в месяц? Холландер пихнул его коленом, вычеркивая доброту из своего списка. Розанов рассмеялся. — Я ходил в бар четыре раза за эти полгода. Я даже с командой в бары столько не ходил. — Остапа понесло, — перебил его Илья. Шейн нахмурился, не понимая русской речи, но глаза его заблестели. И Розанов очень обрадовался. Ему нравилось, как на Холландера действовали проскакивающие русские фразочки. — Что ты делал в баре, Холландер? Пытался кого-то склеить? — Шейн скривился. Он вообще не это имел в виду. Розанов поднял голову, лицо напротив пылало, он развеселился. А Шейн слишком хорошо знал этот взгляд. — Правда? Расскажи мне. — Нет. Это личное. Шейн отвел взгляд. Он не сказал, что это его пытались склеить. Подкачанный, весёлый, привлекательный испанец, из тех, кто умеет говорить с незнакомыми людьми так, будто знает их всю жизнь. Он просто подсел к нему за барную стойку, заказал себе выпить и начал говорить. Об Испании, об отеле. О красивых иностранных туристах. Он флиртовал с ним легко, непринуждённо, и Холландер сначала просто слушал, отвечая как обычно односложно, а потом после третьей бутылки пива стал даже улыбаться каким-то проскальзывающим шуткам. Испанец не узнал его. Понятия не имел, кто он такой. Не смотрел на него как на звезду, упавшую с неба, не видел в нем спортсмена, за которым охотятся журналисты. Он смотрел на него как на симпатичного парня в баре, с которым можно приятно провести время. И это подкупило Шейна. Они поднялись в его номер. Испанец жил этажом выше. У него был большой балкон с видом на море, но они не дошли до балкона. Холландер отсосал ему прямо у двери, опустился на колени, стащил чужие шорты и сделал то, что делал уже несколько раз с Розановым до этого. Испанец был хорош собой: красивый, подтянутый, с приятным голосом и стонами, которые звучали искренне. Но Холландер ничего не почувствовал. Никаких фейерверков. Даже вкус семени был какой-то не такой. Никаких эмоций, ни до, ни после. Испанец благодарил его, осыпая поцелуями, массировал его член поверх одежды, уже опускался на колени перед ним тоже, когда Шейн остановил его. Холландер наврал про то, что перепил, хотя пил он не так уж много, и ушёл к себе. Тот предлагал встретиться за завтраком, обменяться номерами, Шейн на все согласно кивнул. Но ничего из этого не сделал. Он выселился из отеля на день раньше и шатался по Кадису, думая о том, что даже секс с другим человеком, не помог ему перестать думать о Розанове. — Личное. — Илья повторил это слово так, словно пробовал на вкус. Он перестал целовать его бедро. Вместо этого перекатился выше, лёг рядом на бок. Его свободная рука легла на грудь. Он заметил, что Шейн заметно загрузился. — Тогда позволь мне пофантазировать. Холландер закатил глаза, но промолчал. — Куда ты пошел в первый раз? Когда? — Это не фантазия. — Дай мне немного вводных. — Я был в Испании несколько дней. После Олимпиады. Там был хороший спортзал в отеле и бар напротив бассейна. — Розанов прикусил губу, чтобы не засмеяться. Именно такого отдыха от Холландера он и ожидал. — Хорошо, — Розанов устроился удобнее. — Отельный бар напротив бассейна. Жаркая Испания. Вечер. Воздух влажный, пахнет морем. Ты пьёшь пиво после тренировки.. — Я не стал бы пить после.. — Чшш, — перебил его Розанов, вскидывая руку, запрещая говорить. — Это моя фантазия. Ты пил пиво, когда соседний стул занял.. мужчина, женщина? — Твоя же фантазия, — поддел его Холландер и выдавил из себя улыбку. Игривую, но натянутую по краям. Розанов заметил. Ничего не сказал. Вместо этого он задумчиво прищурился, отвёл взгляд к потолку и начал. — Это был таинственный незнакомец, — объявил он тоном ведущего криминального подкаста. — Черный плащ. Шляпа. В такую-то жару плащ и шляпа, Холландер. Ты сразу понял: что-то не так. — Шейн моргнул, хмурясь. — Он сел рядом, закурил, предложил тебе, но ты отказался. Когда он посмотрел на тебя поверх своих тёмных очков, ты встретился с ним глазами и замер, потому что у него был такой вид, будто он знает о тебе всё. Твой номер паспорта. Твою статистику по каждому сезону. Твою кличку в летнем лагере.. — У меня не было клички в летнем лагере. Просто Шейн. — сказал он возмущенно, но с улыбкой. Розанов нёс чушь. — Хорошо. Просто Шейн. Значит, он знает и это. — Розанов махнул рукой и даже не запнулся. — Он заказал эспрессо. Представился как сеньор Калабрези, — продолжал Розанов совершенно нелепым тоном, Шейн его не останавливал. — Сказал, что действует от лица одной сицилийской семьи. Ничего криминального. Ты заказал еще пива, хотел пересесть за другой стол. Но сеньор подал знак бармену, что он платит, и ты остался. Из вежливости. Он много болтал, а потом ты начал зевать. «Вы устали, мистер Холландер. Вам нужно отдохнуть». И это было последнее, что ты помнил. Шейн сдерживал улыбку и смотрел на Розанова уже совсем, как на придурошного. Но ему даже было интересно, что тот успел насочинять. И английский его стал гораздо лучше. Даже еще лучше, чем в прошлую встречу. — Проснулся ты в багажнике Феррари. Или нет, это слишком? В багажнике Фиаты, — Холландер фыркнул. — Со связанными руками. С кляпом во рту. Голова гудела. Где-то играла итальянская опера, возможно, Пуччини. — Не то чтобы Розанов разбирался в опере, но какие-то имена он знал. — Ты подумал: «Ну вот, Просто Шейн, ты влип». Но паниковать не стал. Ты же хоккеист. Ты привык к давлению. — Розанов, — он склонил голову набок. Это его «Просто Шейн» било по ушам. Пусть он его и передразнивал, но слышать свое имя из чужих уст было.. — Подожди, я ещё не добрался до самого интересного. — Розанов снова поднял ладонь. — Тебя привезли на какую-то виллу. Мужик в шляпе извинился за неудобства. Объяснил ситуацию. Оказалось, что картель, с которым он в конфликте, похитил сына его босса. Мальчишке десять лет. Мафия мафией, а детей трогать нельзя. У них был кодекс. И они искали человека со стороны, которого никто не заподозрит, чтобы внедриться в картель и вернуть мальчика. — И они выбрали меня, — Шейн снова фыркнул, потому что Розанов обрадовался тому, что он ему подыграл, ободряюще сжав его ногу. — У тебя идеальная реакция. Ты умеешь читать игру. Ты сильный. Они изучили твои показатели. Твои интервью. «Вы, мистер Холландер», сказал сеньор Калабрези, «умеете держать удар». Ты согласился, — продолжал Розанов. Шейн прикрыл глаза от бессилия. Ну, что за чепуха? — Первый день. Ты входишь в доверие. Картель базировался в Неаполе на складе. Ты пришёл туда найти редкую пластинку, сказал, что тебе дали наводку и что ты не знал, что склад не заброшен. У тебя большая коллекция винила и ты болтал про нее весь день. Шейн уже слушал в пол уха, начиная засыпать, несмотря на то, что слушать треп Розанова было очень даже весело. — Сосредоточься, — Розанов слегка ударил его по носу, когда тот зевал. — День второй. Ты уже разобрался в их иерархии. Понял, кто главный, кто слабое звено, кого можно переманить. Ты нашёл мальчика, передал ему записку через одного из охранников, которого успел завербовать. Мальчик, кстати, тебя узнал, несмотря на дурацкую бороду, которую тебе приклеили для конспирации. А ты очень переживал, что тебя раскроют, потому что эту бороду не заметил никто, кроме этого пацана. — Бороду? — переспросил Холландер в неверии. — Усы. Щетину. Неважно.. Холландер, — уставился на него с легкой досадой, что ему не давали договорить. — Не перебивай, — ущипнул за сосок. Холландер вскрикнул и оттолкнул его. Розанов рассмеялся громче прежнего. — День третий. Утро. Всё пошло не по плану. Главарь картеля начал что-то подозревать. Он пригласил тебя на ужин в свой дом и начал задавать вопросы. Слишком много вопросов. Ты понял, что твоя история сыпется и что медлить больше нельзя. Ты отошел в уборную, а сам пробрался в его кабинет. Взломал сейф, кодом была дата выхода первого альбома The Beatles, потому что сеньор Риццоли, — Розанов придумал имя и для главы картеля. — Как мы помним, коллекционировал пластинки. В сейфе ты нашёл документы на всех членов картеля. Твой завербованный охранник раздобыл ключ и вы освободили мальчика. Но вилла была на острове, кроме как по морю с нее не выбраться. Вы угнали катер, ты вырубил всех охранников. Пропажу мальчика обнаружили и вас начали догонять. Ты виртуозно уходил от пуль, делал какие-то финты, из-за чего преследователи от вас отстали. Мальчику было страшно, он держался за твою спину все оставшуюся поездку, и ты чтобы его успокоить, предложил ему поговорить о хоккее. Потому что ты не знаешь, как еще общаться с детьми. А пацан вдруг спросил: «А правда, что у тебя процент реализации меньше, чем у Розанова?». Шейн охуел от таких заявлений и пнул его в ногу. Розанов болезненно застонал, потому что этот удар был вовсе не шуткой, но все равно не смог удержать очередной улыбки. — Потом выяснилось, что он солгал, чтобы спастись. И на самом деле он фанат «Бостон Рейдерс». — Пробормотал вскользь, но Шейн все равно услышал. — Итак. Финал. Ты вернул пацана семье. Сеньор Калабрези плакал, как ребёнок. Он предлагал тебе всё: деньги, дом на Сицилии, пожизненный абонемент в спортзал. Ты отказался. Сказал: «Мне нужно домой. Я не могу бросить свою команду. И у меня тренировка завтра». — Розанов смягчил голос, сомкнул губы, натянуто улыбаясь, не похоже и нелепо пародируя Шейна. — И они отвезли тебя в аэропорт. Через двенадцать часов ты уже стоял на льду. Тренер спросил: «Холландер, чем занимался в отпуске?» Ты ответил: «Спал». И забросил шайбу в ворота. Розанов развел руками в воздухе, словно пошли титры, и держал рот на месте, чтобы не заржать. Пауза тянулась долгая и бесконечная, пока Холландер наконец-то не выдохнул: — Это самая нелепая история, которую я когда-либо слышал. — По-моему, это супер история, — Розанов ухмыльнулся. — Тут есть всё: драма, экшн, неожиданный поворот. Черт, романтику не добавил. Нужна романтика? — Розанов окинул его взглядом, не встретил ни энтузиазма, ни сопротивления, продолжил: — Может, похищенному пацану будет не десять. А скажем, чуть младше тебя. И пока ты его спасал, у вас случилась искра-буря-безумие, он даже предложил выйти за него замуж, но ты отказался. У тебя ж хоккей. Хоккей важнее всего. Да и что толку от интрижки с сыном мафии? — У меня не случилось бы с ним интрижки. Он же болеет за Бостон. — Но ты это узнал потом. Смотри, новая ветка добавилась. Еще и предательство! Розанов хотел его еще поддеть фактом того, что он вообще-то трахается с тем, кто болеет за Бостон. Он и есть Бостон. По сути у Холландера интрижка с самим Бостоном. Холландер же лежал, глядя в потолок. Его лицо было неподвижным. А потом он посмотрел на него с выражением, которое Илья не смог сначала даже интерпретировать как угрозу. — Ты смотрел слишком много фильмов про мафию, — сказал он. — Мм? — «Крёстный отец», «Славные парни», «Джон Уик», «Путь Карлито», «Охотники на гангстеров», фильмы про Бонда тоже? В реальной мафии нет кодекса чести, Розанов. Они не нанимают хоккеистов для спасения детей. Они нанимают тех, кто умеет убивать или может убить людей, закопать трупы, и сделать все это без лишнего шума. — Это художественное допущение. — Это дыра в сюжете, — отрезал Шейн. — С чего бы им выбирать меня? Я известный человек. Моё лицо висит на билбордах во многих странах Европы. Даже в Испании крутят рекламу с газировкой, в которой я снимался в прошлом году. Меня узнают в аэропортах. Я не могу просто исчезнуть на три дня и вернуться как ни в чём не бывало. Тренер бы не спросил: «Как твой отпуск, Холландер?» Он бы вызвал полицию или службу безопасности отеля. Потому что я всегда на телефоне. Ты вообще продумывал это? Розанов открыл рот. Закрыл. Он забыл, что рассказывал свою фантазию самому скучному человеку на свете, который вдобавок еще смотрел кучу фильмов и совершенно не понимал юмора. — И катер, — продолжал он, сев теперь полностью, спиной к изголовью. — Ты сказал, я угнал катер. В Неаполе. Ночью. Не зная акватории. Ты хоть раз был в Неаполитанском заливе? Там скалы и мели, там рыболовные сети, которые наматываются на винт. Я бы не ушёл от погони, я бы заглох через двести метров. Они бы застрелили меня прямо там. Конец истории. — Ты хоккеист, — слабо возразил Илья. — У тебя отличная реакция. — На льду, Розанов. Я катаюсь на коньках, а не управляю моторной лодкой. Это совершенно разные навыки. Ты вообще понимаешь, как работает катер? Там нет тормозов. Нет руля в привычном понимании. Если ты никогда не держал штурвал, ты разобьёшься через минуту. Я бы разбился. И мальчик вместе со мной. Спасибо за героическую смерть десятилетнего ребёнка. Розанов прищурился. Он явно не ожидал такой реакции на свою историю и теперь пытался понять, злится он или восхищается. — Ладно, — сказал он медленно. — Допустим, катер, слабое место в сюжете. Но остальное же работает. — Остальное? — Шейн фыркнул. — Сейф с кодом от альбома The Beatles? Серьёзно? — Ты же знаешь, что это за группа? — Да, мой отец их любит. Я слушал в детстве. — Шейн отмахнулся от того, что Розанов сбил его с мысли. — Главарь картеля, который коллекционирует пластинки, это даже не клише. Это клише клише. Ты взял персонажа из комедии девяностых и вставил в триллер. В реальной жизни он бы использовал случайный набор цифр. Или биометрию. Или вообще не держал бы документы в сейфе, потому что он не идиот. — Он был сентиментален. — Он глава картеля. Такие люди не доживают до его возраста, если используют информацию с пластинок, о которых знают все, как пароль. Его бы убрали свои же. Лет двадцать назад. — Розанов молчал. Шейн наклонил голову, изучая его лицо, и вдруг коротко усмехнулся, ему было весело. — Зачем мафиози вообще коллекционировать пластинки? Это непрактично. Они тяжёлые. Их сложно перевозить. Их нужно хранить в определённой влажности. Человек, который управляет нелегальной империей, не будет тратить время на винил. Он купит себе.. не знаю.. стриминг-подписку и не будет париться. — Ты хочешь сказать, что у Риццоли был Spotify? — тут уже смеялся Розанов. — Он вряд ли знает, что такое вообще существует. — Я хочу сказать, что твоя история не имеет смысла. — Ты просто скучный, Холландер, — беззлобно сказал Илья. Скучный, зануда, придирчивый или просто душнила. Он назвал его так про себя. В английском не было похожего слова, которое могло бы полностью передать столь уникальное русское понятие. Любой перевод был неточным. Убийца радости тоже звучало как-то не так. Поэтому он назвал его так, как называл прежде, а в своей голове остановился на этом. Иногда самый точный перевод, это отсутствие перевода как такового. Он подтянулся на кровати, приобнял ладонью его лицо и поцеловал коротко в губы, довольный тем, как сложилась их беседа. — Мне пора. Но поцелуй затянулся чуть дольше, чем планировалось. Илья тонул. Илье нужно было идти. Когда Розанов отстранился, то смотрел на него с тёплым, почти нежным выражением, от которого у Шейна в горле снова пересохло. Он же не сошёл с ума, верно? Этот взгляд.. — Не загоняйся по пустякам, — добавил Илья напоследок, легонько хлопнув его по щеке. Шейн поднял глаза и после некоторого колебания все же сказал: — Ты специально придумал эту чушь. Шейн почувствовал, как к горлу подступает ком. Или что это было за чувство. Благодарность? Нежность? Он не мог подобрать слово. Он вообще плохо умел называть свои чувства, этому его не учили ни в семье, ни в команде, ни в лиге. Или учили, а он был плохим учеником, раз не понимал. Он умел бить по воротам. Он умел держать удар. Он умел стискивать зубы и делать вид, что всё в порядке. А это? Что бы это не было. Этого он не умел. — Может быть. — Ты идиот, Розанов. — Я думаю, тебе это нравится.

***

Через несколько дней Розанову пришло сообщение от Джейн: «Хорошего лета!» И Илья ответил: «Не увлекайся весельем»