***
19 мая 2026 г., 13:02
Примечания:
еще раз предупреждаю, что содержит спойлеры 6.6
Дозволено прочесть лишь тому, кто носит имя, данное при рождении.
Извольте меня простить за эту излишнюю сентиментальность, которую вы не привыкли слышать с моих уст. Вы, привыкший к точности формул и строгости лабораторных протоколов, наверняка усмехнетесь, увидев конверт без штемпеля и обратного адреса. «Панталоне, ты рехнулся», — скажете вы, и в вашем голосе не будет ни капли удивления. Пишу сие письмо при тусклом свете наступающего утра в Снежной, пока пальцы еще слушаются рассудка. Вы, привыкший препарировать чужие души с бесстрастием хирурга, вскрывающего грудную клетку, на сей раз лишены возможности наблюдать за моей агонией, что разрастается во мне. И, быть может, это ваша неудача, которую я осмелюсь приветствовать.
Вы всегда считали меня расчетливым прагматиком. И ваша правда: я считаю мору, я веду счета, я оцениваю риски. Но вы никогда не верили, что за всем этим может быть что-то еще. Что делец способен на нечто иррациональное.
А я, Дотторе, иррационален донельзя. Я иррационален ровно четыреста лет – с той самой ночи, когда впервые был удостоен чести увидеть вас не как «второго предвестника» и не как гениального изгоя, а как человека в полосатой рубашке, что снова забыл о сне из-за своих вычислений.
Сейчас, когда до меня дошли вести о ваших поступках в Нод-крае и ваших планах в Сумеру, я пишу сие письмо. Не чтобы отговорить, не подумайте – я знаю, что такое сделать, увы, невозможно. И не чтобы попрощаться с вами. Я не собираюсь умирать, мне еще служить вашей бессмертной тени. Я пишу, чтобы вы знали.
Знаете, сколько раз я ложился под ваш скальпель? Настолько часто, что уже не счесть. Каждый раз – новая кожа, новые легкие, потому что курю до безумия много. Даже сейчас. Каждый раз – новая часть меня, которую вы вырезали и заменяли на лучшую. Вы говорили, что это «техническое обслуживание». Говорили, что «негоже, Феофан, самому богатому человеку Тейвата гнить заживо».
Я верил вам. Не как пациент врачу – как… не знаю даже. Как тот, кто решил довериться самому опасному созданию в мире просто потому, что в его холодных руках я почему-то совсем переставал испытывать какой-либо страх.
Вы брали меня за подбородок своими холодными пальцами, водили скальпелем по ключице и спрашивали: «Чувствуешь?». Я чувствовал, дорогой Дотторе. Абсолютно всегда. И не только боль, которую вы могли причинить мне.
Вы ни разу не поцеловали меня в лаборатории.
Но всего однажды. Я помню это так, словно это было вчерашним днем. Вы, может быть, забыли, потому что для вас это было лишь эксперимента ради. А для меня – сотрясение всех моих основ. Вы подошли ко мне в кабинете, когда я, склонившись над бумагами поздним вечером, подписывал очередной контракт. Вы так легко наклонились, будто без повода вовсе. Просто взяли мое лицо в свои ладони и поцеловали.
Это было не быстро. Не так, как я мог ожидать от вас – сухо, клинически, проверки ради. Это было тягуче, словно вы пробовали меня на вкус и все никак не могли решить, нравлюсь я вам или нет. Словно вы растягивали мгновение в вечность, потому что ваша душа не умела иначе показывать то, что находится у вас в сердце.
Я запомнил этот момент на все последующие века. И ни одна моя сделка, ни один контракт не дарили мне такого сладостного чувства победы.
Вы отстранились и сказали: «Это интересно. Твой пульс учащается быстрее, чем при введении адреналина». А потом ушли, захлопнув за собой дверь.
Вы ведь всегда норовили уйти. Даже когда оставались один на один со мной, вы были где-то далеко в своих мыслях и расчетах. В своей недостижимой мечте превзойти богов.
Я не ревновал вас к всевышним, Дотторе. Это было бы глупо с моей стороны. Я, признаться честно, ревновал вас к вашим мертвым копиям. К тем, кто смотрел на вас вашими же глазами, но никогда не просыпался темным утром от того, что вы снова уснули за своим рабочим столом с пером в руке.
Я знаю, что у вас на уме. Мне не нужно быть ясновидящим – за столько лет я узнал вас намного лучше, чем вам могло показаться. Тот огонь, что вы собираетесь зажечь, сожжет все. Включая вас самих. И вы, как присуще всем ученым, жалеть об этом не будете. Вы будете улыбаться – и это будет самая честная ваша улыбка за всю долгую жизнь.
А я останусь здесь, за этим письменным столом.
С моим новым сердцем. С моей новой кожей, хотя едва ли ее можно назвать новой. С моими легкими, которые до сих пор, кажется, пахнут вашими реагентами. Я останусь, словно ходячий памятник вашей гениальности и вашей жестокости.
Вы думали, вы не умеете любить. О, милый мой, как вы ошибаетесь. Ваша любовь не для всех. Вы любите как ученый – методом проб и ошибок. Вы вливали в меня эликсиры, чтобы проверить, выживу ли я. Вы проверяли мою лояльность сотней способов. Вы даже проверяли, как долго я буду ждать вас из командировок.
Я ждал всегда.
Знаете, я ведь мог купить любую любовь в Тейвате, даже будь она бесценна по меркам обычных людей. Самую красивую, самую преданную и искусную. Но я выбрал вас. Выбрал того, кто смотрит на меня как на перспективный удачный образец ваших экспериментов. Я выбрал того, кто называет наши проведенные совместно ночи «полевыми наблюдениями».
И, поверьте моим словам, ни разу не пожалел.
Потому что в редкие минуты, когда вы забывали быть «Доктором», вы становились просто Зандиком. Тем самым мальчиком из академии, которого гнали с вилами. Тем ученым, который хотел всего лишь доказать, что человек может быть величественнее богов. Тем мужчиной, который однажды взял меня за руку и не отпускал целый час, который длился для меня вечностью.
Я не знаю, помните ли вы это. Вы многое забываете сознательно. Потому что память – это нескончаемая боль. А вы не привыкли делать себе больно без веской на то причины.
Но я помню все.
Я помню, как вы впервые улыбнулись, без присущей вам насмешки и цинизма. Я помню каждую царапину на ваших руках, потому что мой взор падал на них чаще, чем на курсы акций.
Не подумайте, я не прошу вас остаться. Я давно смирился с тем, что вы всегда жаждите идти вперед, туда, куда я не могу последовать. Я прошу вас только об одном: когда будете гореть – вспомните.
Вспомните меня. Вспомните, что где-то в Снежной сидит старый делец, у которого болит спина от ваших операций, и который все еще ждет, когда вы вернетесь и скажете: «Панталоне, я хочу поделиться с тобой новой теорией».
Вспомните тот поцелуй. Долгий, тягучий, как агония. Тот поцелуй, после которого я, к своему удивлению, не мог дышать, а вы цинично отметили, что это «нормальная реакция на поцелуй с человеком, который сверху донизу облит антисептиком».
Дорогой Дотторе. Вы лгали. Вы ведь и сами не могли дышать. Я видел это своими глазами.
Когда я закрываю глаза и думаю о вас, а это, поверьте, случается часто, я вижу не злодея в маске. Я вижу Зандика.
Зандика, что в утешении гладил мои волосы, когда я просыпался после операции. Зандика, который так и не сказал мне главных слов. Но показал это своими руками, своими глазами. Тем самым поцелуем.
Со всей нежностью, на которую только способно мое черствое сердце, я хочу сказать тебе, мой милый Зандик, что любил, люблю и буду любить тебя до скончания моих дней.
Твой навеки,
«Панталоне» Феофан Сергеевич Вексель.
