Друг другу оставим рубцы

      Петр каждый раз думал, что это с ним что-то не так. Каждый раз думал о том, что у него большие проблемы, когда засматривался на спортивный силуэт, на светлые волосы, на карие, всегда щурящиеся от смеха глаза. У него руки в карманах сжимались в кулаки, ногти царапали ладонь до крови, пока он пытался восстановить дыхание. И не умереть, желательно.       Они с Женей были знакомы столько лет, сколько сейчас в браке не живут. Каждый день виделись, смотрели друг другу в лица, соперничали, ловили ухмылки сначала глазами, а потом губами. Горячими, сухими, сбивчиво целуя в темноте каморки, Женя, не стесняясь, стонал ему в рот, кусал губы до крови, прижимал к себе, злился. Или Петя злился. Или они оба злились друг на друга, ненавидели и презирали, запуская пальцы в короткие волосы на затылке, прижимаясь разгоряченными телами, что скрывали белые кофты с нашивками.       Жене было тогда около девятнадцати лет. Ему впервые стало обидно. Он даже не помнит, почему ему стало обидно, почему он, такой весь агрессивный, сильный, буквально за плечо вщебучил ничего не понимающего Гуменника в темную каморку, жестко ударив спиной в стену так, что Петр раздраженно застонал. А потом Семененко с остервенением целовал его, пытаясь всю свою злость показать, чтобы и Петя, такой спокойный, мерзкий, уебищный, почти всегда выше, больше, круче, сочился ядом. Желчью. Отравляющей, сжигающей рот желчью.       Они делали так постоянно. У них не было отношений, не было обязательств, когда Семененко впервые полез своей наглой рукой ему в штаны в туалете спортивного комплекса. Не было обязательств, когда он сжал чужой член, чувствуя накатанное после долгих, срывающихся поцелуев возбуждение. Петр не спрашивал, о том, кто они друг другу, когда трахал его, закрывая Евгению рот ладонью, пока тот кусал и слюнявил ее, пытаясь заткнуться.       У них все было резко, быстро, жестко, очень неприятно для многих, но так расслабляюще для них. Семененко помнит, как Петя сбежал к хуям собачьим после ЧР 2022. Помнит, как тот смотрел на него с опустошающей, что-то убивающей между ними двумя ненавистью. Женя помнит, как оббивал пороги владовской квартиры, как звонил раз сто Гуменнику на телефон.       У них не было ничего. Но это «ничего» все же умерло. Треснуло, сломалось и никогда не вернулось больше, никогда не осталось рядом, больше не грело душу, их самих. Что-то умерло, правда. Умерло. Женя, который думал, что это все — блажь божья, хуйня на немножко, потрахаются и забудут.. Женя ахуел.       А потом он так обиделся, что аж затрещало в висках. Зубная крошка ссыпалась в рот, казалось, со всех зубов разом, оставив пустую ротовую полость с языком. И покусанные в поцелуях когда-то губы.       Петя остыл только после Олимпиады, когда Евгений уже вернулся в Россию. Пытался наладить с ним контакт, даже поздоровался впервые за два-три месяца, в целом заговорил, но Женя на него даже не взглянул. С холодной и методичной уверенностью прошел мимо, даже не оборачиваясь, даже не тронув за руку. И тогда уже Гуменник понял, что «им» — конец. Что «их» больше не существует.       И, наверное, не существовало вовсе.       Петр старался забыть. Ушел в спорт полностью, насколько это было возможно, не смотрел в его сторону. Они избегали оба друг друга, ненавидели больше, чем могли бы себе представить. Но это, походу, вообще не была ненависть. Это была не ебучая ненависть. Поэтому «это» не проходило.       Семененко даже не находился рядом. Не смотрел, не хотел поцеловать, не хотел затащить в кабинку, чтобы его оттрахали, как следует, чтобы у в глазах искры стояли, звезды бились под веками, будто сварка. Он не хотел этого, совсем нет. Не хотел чужих, быстрых прикосновений, страстных, горячих, ебнутых абсолютно, как и они вдвоем. А потом.. все стихло. Быстро, потухло так же, как и когда-то загорелось.       Просто в один день они поздоровались. Оба. Не вздрогнули, просто тихо прошли мимо. Сказали друг другу это «Привет», складывающееся из букв, что резали когда-то давно горло.       Женя выходил с тренировки, а Петя на нее шел. Они поздоровались. Что-то внутри все же сжалось, они оба это поняли. Искорка, искорка надежды вспыхнула. И горела. Каким-то неярким, бесцветным огнем. Но горела. А потом разбилась в прах.       Чемпионат России 2025. Гул в ушах. «Пусть подавится». Петр — первый. Женя — второй. Второй. На Олимпиаду едет Гуменник. А Семененко — второй.       Они никогда не разговаривали с того дня больше, никогда. Ни разу не перекинулись ни единым словом. Женя ничего не сказал за его участие. Петя смотрел на него тем отрешенным взглядом, где была надежда, что встретилась со злой глубиной карих глаз. С той глубокой, пронизывающей до кости ненавистью. Огонь потух так быстро, что они сами и не поняли, как такое может вообще быть. Они и не хотели понимать. Особенно Гуменник. Петр смотрел, как человек, которого он.. что делал? Доводил до закатанных глаз в туалете Юбилейного? Агрессивно сминал в поцелуе его сухие от постоянного нахождения на льду губы? Давил большим пальцем на кадык, чуть придушивая? Что? Это он делал? Видимо, только это.       Наркотик — прикосновения, зависимость — чужая, злая улыбка, болезнь — его глаза. Редкие, нежные на прощание объятия, длившиеся меньше двух секунд. Это было давно. От этого Гуменник отвязаться смог. Отмыться в душе Олимпийской деревни, откатать на льду, отпереживать после короткой. Найти успокоение в голубых глазах. А потом..       Илья не был таким, как Женя. Они были какими-то то ли очень похожими, то ли очень, абсолютно разными. Илья был уверенным, он был звездой, он улыбался своей голливудской, ошеломляющей улыбкой, подмигивал в камеры, заводил публику. Катался так, как не катался никогда. Он знал, что его любят, что доказывать ему, вроде как, нечего. Петр помнит, какие разносы, безмолвные и жестокие, устраивал ему Семененко, стоило Гуменнику на интервью открыть свой рот в сторону Малинина. Позднее помнит, как сам Петя смотрел за его тренировкой. А потом нашел в интернете кадры, где Илья смотрит за ним.       Помнит, как они сидели, прикасаясь коленями, играя в какую-то дурацкую игру в номере у кого-то из мужчин одиночников, перекидывая карты. Помнит день произвольной. Помнит его крах. И помнит, как целовал отчаянно, выливая свою обиду на судей, на свое шестое, которое могло бы быть третьим, место. И как целовал его Илья.       И сейчас, смотря на белозубую, нежную улыбку, на мягкие объятия, на скучающие, правда, искренне, объятия, Петя, наверное, наконец-то отпустил. Он не знал, что именно. Не знал, кого. Но теперь он видел голубые, как озера, глаза. Светлые, мягкие волосы. Четверной аксель. Чувствовал ночами спокойное, теплое дыхание на своей шее и прикосновение холодного кончика носа к ней. Слышал мягкие, просящие стоны.       Гуменник не ждал чуда, не ждал, что это навсегда. Но он впервые осмелился сказать, что он любит. И это слово разбило в нем какую-то давнюю, давнюю боль. Наверное, слишком давнюю, чтобы об этом вспоминать.