Forever young: я нарисую слёзы на твоих глазах

Поздний дневной свет уже почти спрятался за горизонтом, оставляя на небе тонкий след из розово-оранжевых оттенков. Ветер разогнал облака, чтобы это смотрелось гармонично. Хёнджин стоял возле окна, затаив дыхание, наблюдал, как день медленно растворяется в сумерках, а в некоторых местах зажглись далёкие огни. В руках он вертел лезвие для заточки карандаша, предмет — никогда не видевший настоящей работы. Чёрная футболка облегала ещё живое тело, где просвечивались ребра. По комнате разбросаны незаконченные работы. На одной из них Хёнджин нарисовал свою нераздельную любовь. Он больше не хотел участвовать в борьбе, где шансов на победу очевидно не существовало. Он устал, прятать свои настоящие чувства за улыбкой и дружескими объятиями. Медленно, неуверенно, поднес лезвие к оголенным рукам. Прижал плотно. Надавил сильно. Провёл резко. Вдоль. Кровь потекла практически сразу, врываясь из вены, как из заточения. Хёнджин застонал от боли, повалившись на колени и выронив кусок металла, уставился на рану. Он чувствовал (и видел) как бьётся его потрескавшееся сердце, а пульс неторопливо угасал. В глазах поплыло, превращаясь в чёрное незримое полотно, куда ранее выплескивал свои эмоции. Мозг прокручивал моменты, где раньше он гулял по парку, держась за руки со своей влюблённостью. Предсмертная записка так и осталась лежать под почти исчезнувшими лучами, как и надеждами Хёнджина, скрючившегося от жгучего дискомфорта. Хёнджину хватило сил только слегка приподнять голову, когда в дверь постучали. А потом присутвие ужаса в пороге комнаты. Это был он. Феликс — его не взаимная любовь. Феликс в оцепенении завис, смотря как его друг сидит в луже собственной крови. —Джинни… — рванул к нему, с широко раскрытыми глазами, опустился на пол и двумя дрожащими, схватил распаренную руку, пытаясь соединить два островка кожи. Хёнджин застонал ещё громче, окончательно улёгшись на пол. И наступила полная темнота. Где-то в далеке, он ещё немного слышал, как Феликс всхлипывая, умоляет не покидать этот мир. Но было уже поздно. Он умер. А в письме говорилось: «Спасибо, что заставлял меня жить. Люблю тебя, Ликси.»