Фантики

      – Хей, Лан, - Оскар окликает его с привычной нежностью в голосе, и вместе с ней граничит какая-то непозволительная толика заботы и обеспокоенности, от которых у Ландо каждый раз болезненно сжимается сердце.       – М? - он отвечает скорее на автомате, уже привыкший к этому противному чувству тревоги, почти перед каждой гонкой.       Но сегодня всë ощущалось иначе. Он не мог объяснить себе, в чём дело, но его волнение превышало привычную планку, разбивая табло радаров. Странное предчувствие чего-то плохого зудело на языке, пульс бился чаще дозволенного, о чём напоминали часы на запястье. И не хотел признаваться себе, но он не мог справиться с этой тревогой, как бы не старался. Это было выше его.       – Всë хорошо? - мягкая ладонь Оскара легла на его плечо, позволяя расслабиться на долю секунды, но руки продолжали мелко дрожать. И Пиастри обхватил одну из его ладоней, привычно передавая конфетку в серебряной обëртке.       Ландо обыденно сжал чужую ладонь, поднимая глаза на напарника и читая в них знакомое «я рядом. мы справимся». Это было настолько приевшееся безмолвное послание, что почти стало ритуалом.       Перед каждой практикой, перед каждой квалификацией и гонкой Пиастри находил Ландо за несколько минут до начала и неизменно вкладывал в его ладонь этот чëртов австралийский виноградный леденец в серебряной обёртке. И в эти моменты Ландо позволял себе сжать чужую ладонь, впиваясь пальцами в мягкую кожу Оскара дольше, чем следовало бы. Он всегда давал себе ровно десять секунд на это прикосновение. Отсчитывая каждую грохотом в голове.       – Спасибо, - он улыбнулся, как и обычно, мягко расслабляясь, и отпустил Оскара к своему болиду.       Фантики.       Эти серебряные бумажки, что изящно заламывались, напоминая зеркала в кривой комнате, были вечным жутким напоминанием для Ландо, что они чужие друг другу. Что они не больше, чем напарники в одной команде, не больше, чем соперники на трассе. И иначе никогда не будет.       У Ландо была Магуи. Красавица, что заставляла влюбляться в себя каждого второго парня выбрала себе в спутники Ландо Норриса. Она была заботливой, нежной и чуткой. И он всецело принадлежал ей одной, целуя её тонкие светлые пальцы, позволяя ей зарываться ими же в свои кудри.       У Оскара была Лили. Она всегда одаривала Ландо милой приветливой улыбкой, спрашивала о его делах не для галочки. Она была прекрасна, как и Оскар, идеально смотрясь вместе. Они встречались давно, ещё до того, как Пиастри ворвался в мир формулы один. И Ландо знал, что у них всë серьёзно. Серьёзно до отчаяния и скорых новостях о свадьбе.       Они принадлежали своим спутницам, а друг для друга были никем. Так называемыми друзьями, которые не позволяли себе заходить дальше дозволенной черты.       Но у Ландо были фантики. Эти режущие глаза фантики, которые он никогда не выбрасывал в урну своей комнаты, а аккуратно складывал в задний карман и по приезде к себе домой в Монако, бережно складывал это напоминание, что Оскар никогда не будет его, в баночку.       Он не знал, зачем продолжал их собирать. Не знал, почему не может выбросить. Не знал, почему перед каждой гонкой ждал этих десяти секунд, чтобы забрать виноградный леденец из рук Оскара.       Но он знал, что был влюблён в своего напарника. Но это знание никогда не утешало. Оно втаптывало его душу в грязь. Это было неправильно. И он не давал своим чувствам вылезти наружу, хороня под желудком.       Тревога не ушла даже после того, как сок леденца полностью растворился в полости его рта, оставляя привычный виноградный осадок на нёбе. Сидя в болиде, преодолевая прогревочный круг, всë казалось неправильным. Что-то больно упиралось в задницу, вызывая дискомфорт. Кнопки реагировали слишком медленно, а колёса продолжали вилять в разные стороны.       – С машиной что-то не то, - пробормотал он невнятно из-за сбившегося от наплыва волнения голоса и отпустил кнопку радио.       Уилл ответил коротко: проверяю.       И оставил Ландо в этой гнетущей тишине, перебиваемой рокотом двигателей, до самого старта.       За пять секунд до начала, что было непозволительно поздно, гоночный инженер оповестил о том, что все настройки в норме. Ландо не стал злиться или ругаться, полностью доверяя своей команде, и старт вышел хорошим. Он ловко в первые секунды поднялся на две строки выше от изначальной позиции, занимая третье место в решётке, и выжал педаль газа на полную.       Всë пошло по одному месту на двадцать третьем круге, когда машина снова перестала слушаться, повторяя все те же проблемы, чтобы были на прогревочном круге. Колёса вдруг начали вилять из стороны в сторону, совсем не слушаясь пилота. Уилл в экстренном режиме пытался уладить ситуацию, дистанционно исправляя все помехи и продолжая разговор с Ландо, дабы успокоить его.       Но уже к двадцать пятому кругу, на третьем повороте, из которого совсем не получилось удачно выехать, Ландо понял, что влип по полной.       У него было непозволительно мало времени, чтобы осознать всю ситуацию.       Первая секунда: он потерял управление над машиной, словно её отключили от пульта управления, и теперь начала жить своей жизнью, вылетая из зоны трассы через поребрики.       Вторая секунда: всë тело пронзило волной животного страха из-за осознания отсутствия контроля над ситуацией. Он ничего не мог сделать с тем, что болид на высокой скорости стремился к забору из шин.       Третья секунда: сердце сжалось из-за тупой боли. Первая короткая мысль была «это конец». Он не думал о своей семье, не думал о команде и даже не думал о своей девушке Магуи. Он подумал об Оскаре. Второй мыслью стала более болезненная «я не успел ему сказать» и это било в тысячу раз сильнее, чем мысль о смерти.       Четвёртая секунда: он успел сгруппироваться так, как учили на инструктаже перед каждой гонкой.       Единственное, что он успел запомнить – это холод от собственной одинокой слезы, скатившейся по щеке и потерявшейся за чёрной тканью балаклавы, перед тем, как отключиться.       Белый голый потолок резал глаза своей яркостью. Он открыл веки медленно, но привыкнуть к яркости этого мира сразу не получилось. Вторым делом открылись уши, но уже резко ударясь о шум помещения, в котором он оказался. А пахло здесь до тошноты стерильно. Спиртом и лекарствами, присущими только единственному месту – больнице. Третьим ударом стала тупая боль в висках, словно его череп старались разрезать болгаркой. Четвёртой болью стали уколы на руке, откуда шёл длинный шланг, прикреплённый к капельнице.       – Боже! Ландо, я так перепугалась за тебя! - возле него рыдала девушка с длинными светлыми волосами. Под её глазами образовались огромные мешки, подобно глубокому озеру без дна. Ему сразу стало её жалко.       Он попытался что-то сказать, но так и не смог. Слова застряли в глотке, словно он никогда и не умел говорить.       Девушка коснулась его ладони, крепко сжимая пальцы в своих, и он совсем не был ей благодарен – боль усилилась в разы сильнее.       – К-кто вы? - в конечном итоге слова вышли из него с трудом, ударяясь о пластик аппарата жизнеобеспечения, и он с тяжестью откашлялся.       – Ландо... Я сейчас позову врача.       Она резко вскочила со своего стульчика, что из-за такого неаккуратного движения противно скрипнул, заставив Ландо плотно закрыть глаза. Звук прошёлся через уши ударом барабанных тарелок.       А после появился врач, который задавал странные и глупые вопросы, на которые, как ему казалось, он знал ответ, но когда решался озвучить его, выходило лишь непонятливое молчание.       И единственное, что он смог вспомнить сквозь режущую боль – собственное имя.       Он – Ландо Норрис. А за этим целое, пустое и бездонное «ничего», пропасть.       Ему диагностировали амнезию в следствии тяжёлой аварии во время Гран-при Германии. Сильная черепно-мозговая травма и удивлённое лицо врача: «мы не думали, что он выживет».       Но он выжил. И ни черта не помнит. Ни о себе. Ни о своем окружении, ни о жизни до.       Позади белый чистый лист.       К нему продолжали приходить самые разные люди, одаривая сочувствующими взглядами, полными сожаления. Они представлялись, как по методичке, говорили одни и те же слова, рассказывали о совместной работе, проведённом вместе времени, но их слова звучали как пустой звук, которому Ландо совсем не придавал значения.       Ему вдолбили, что он был гонщиком, лидирующим в чемпионате. Гонщиком, потерявшим всё из-за внезапной травмы.       Наверное, помни он свою жизнь до, его бы охватило огромное глубокое разочарование и чувство несправедливости. Но сейчас внутри продолжала распространяться пустота, которая не заполнялась даже благодаря любезным попыткам его «знакомых» восстановить прошлую жизнь.       А потом появился он. Оскар Пиастри, молодой парень, в глазах которого он увидел не наигранное сожаление, а реальную боль, словно травмы Ландо были его личными. Словно из него вырвали часть души.       Он не сказал ни слова, когда вошёл в палату. Но не осталось незамеченным, как его скулы сжались, ладони задрожали. Он так же молча сел рядом, нерешительно, словно первоклассник, впервые пришедший в школу.       Его подрагивающая ладонь схватилась за запястье Ландо, осторожно оглаживая кожу возле игл, что были воткнуты в вены, и Ландо позволил себе раствориться в этом болезненном ощущении.       Оскар опустил свою руку ниже, сжимая ладонь Ландо, и он почувствовал внутренней частью что-то колючее. А после какой-то странный толчок изнутри заставил его сжать это странное рукопожатие, хватаясь за него, как за спасательный круг. Это было что-то на уровне инстинктов, выработанных природой.       Отчего-то он ощутил важным в этот момент сжать его руку именно так, впиваясь подушками пальцев в эту бледную кожу и позволяя чему-то колючему вонзаться в собственную ладонь.       А после Оскар тихо заплакал, даже не пытаясь стереть слезы с щёк, и сердце Ландо сжалось до перехватывающего дыхания.       – Я... - начал он неуверенно, не справляясь с эмоциями. – Я Оскар, твой напарник по команде. Ты помнишь меня, Ландо? - с тлеющей надеждой произнёс он, и его губы скривились.       Ландо сожалеюще сжал зубы до скрипа, потому что за все эти долгих три дня Оскар оказался первым человеком, которого ему вдруг хотелось помнить. Словно он был чем-то важным для него в прошлом, до того, как его колоритный лист жизни не обнулился до скрипящей чистоты.       – Ничего страшного, если нет. Главное, что ты в порядке, - Оскар продолжал пускать пустые слёзы, его голос дрожал, и Ландо сильнее сжал его ладонь. – Я принёс тебе Иней, - прошептал он в сквозящую тишину палаты.       Ландо странно изогнул свою бровь, и тогда его напарник разжал их ладони, показывая конфету в обертке.       – Не знаю, можно ли тебе их сейчас. Но они всегда помогали тебе чувствовать себя лучше, - Оскар улыбнулся, но его улыбка сквозила натянутостью, словно он пытался себя заставить, убедить в том, что всë хорошо.       А Ландо почему-то не верил.       – Спасибо, - ответил он и аккуратно развернул круглую конфету. Она быстро полетела ему в рот, потому что терпеть пресную больничную еду он уже не мог, а ждать разрешения врача, которое было маловероятным, было бессмысленно.       Он аккуратно сложил серебристый фантик четыре раза и сжал в своих пальцах.       Оскар нерешительно начал рассказывать о них. Об их напарничестве в команде Макларен, об их соперничестве на трассе, где они безжалостно боролись друг с другом, но, как оказалось, вне её, оставались хорошими друзьями, которые часто проводили время вместе, даже в перерывы между гонками. Он рассказал об их любимой игре на приставке, в которой Ландо вечно ловко выигрывал Оскара. Рассказывал сплетни об их общих коллегах, которые тоже, скорее всего, ради дежурной галочки, навестили его по одному разу. Рассказывал о забавных историях, в которые вечно впутывался Ландо и прихватывал с собой Оскара. Рассказывал о своей девушке Лили, с которой они встречались ещё со школы. Рассказывал о Магуи, которая не отходила от него всё это время.       Оскар был единственным, кто говорил о тех вещах, которые Ландо бы хотелось помнить. Он слушал его мягкий голос, на дне которого лежал пепел боли, и впитывал каждое слово, задавая наводящие вопросы, тупо потому, что Оскара совсем не хотелось отпускать.       Но пришлось. Пока Ландо пытался вернуться к своей жизни, Оскару нужно было продолжать участвовать в борьбе за чемпионат.       И тогда Ландо остался наедине со своим телефоном и интернетом, где первым делом вбил в поисковик собственное имя.       Поначалу не было ничего интересного. Всë то, что было написано о нём в интернете, уже было озвучено сотню раз теми людьми, что приходили его навещать с целлофановыми пакетами, набитые фруктами.       Сотня новостных источников на самых разных языках мира подробно разбирали причины аварии Ландо Норриса. Обсуждали его состояние, в особенно смелых статьях журналисты писали, что он не вернётся больше в автоспорт. Что крест на нём поставлен и будущего у него нет. Он фыркал на эти строчки, игнорируя их, как пыль, которую не видно, и листал дальше.       А после он наткнулся на фанатские видеоролики. Те самые, где был он и Оскар. Где они гонялись на одной трассе, вместе выигрывали и проигрывали, шутили на интервью так, что смысл их шуток понимали только они оба и кидали друг другу взгляды, которые использовали вместо слов.       – Так вот какой ты на самом деле, Оскар, - бормотал он своему телефон, что бил своим ярким светом по сетчатке глаз, пока просматривал очередное их совместное видео.       На них Оскар был живее, но удивительно сдержанным. Он всегда смотрел на Ландо, словно его припечатали к одному объекту. И в зрачках блестела нежность. Тот Оскар, что приходил к нему на днях был совсем другим. По лицу было ясно, что он проплакал не одну ночь, переживая за напарника. Улыбки были натянутыми, а слова застревали комом в горле.       А после он стал заострять внимание на себе самом. На то, как он смотрит на Оскара, на всех этих интервью, как заливисто хохочет от самых глупых сказанным им слов. Как закусывает свои губы или что-то другое зубами, лишь бы скрыть своë смущение. И тогда к нему приходит чёткое осознание.       – Я любил его. Всë это время я любил его, - шепчет он в стерильность палаты, пока пазлы в голове продолжают пытаться выстроиться в правильную картину.       И эта, сделанная на одних только выводах от просмотра видеороликов теория подтверждается, как только он возвращается в свою квартиру в Монако и находит стеклянную трëхлитровую банку, заполненную до верху теми же серебряными фантиками, что привёз с собой из Германии.       Той самой конфеты, что Оскар передал ему первым делом в Германии.       Сотни фантиков Австралийского «Инея». И это было уже не подтверждение, а тотальная аксиома.       Ландо хранил каждый акт этой оскаровской заботы в маленьком аквариуме фантиков в Монако. В этой банке, куда он закупорил все свои чувства. И не понимал, почему. Что его останавливало открыть её и дать волю своим чувствам?       Восстановление шло довольно доброжелательным ходом. Он начал вспоминать своих родителей, когда те увезли его в Бристоль и обхаживали, как больную собачку. Мама показывала его детские фото, рассказывая предысторию каждой. А после Ландо начал сам вспоминать и поправлять её теми фактами, которые могли знать лишь они оба, чем довёл её до счастливых слез.       Магуи не отходила от него ни на секунду, продолжая беспокоиться о каждом его вздохе. Ландо, правда, был ей благодарен, она была единственной, кто продолжал быть рядом и пытался вернуть воспоминания о его жизни. Но у Ландо не получалось воскресить ни одно связанное с ней, словно она не имела для него такого сильного значения, чтобы вспомнить хоть что-то.       Оскар писал ему каждый день, справляясь о состоянии, но не превращал это в назойливую заботу, а спрашивал между делом, продолжая выдавать Ландо сплетни о пилотах.       Потом он вспомнил Карлоса и их общее время в Макларен. Их первые победы и падения. Их слезы друг другу в плечо, совместные походы в клуб, где тусовались до отрыва бошки и противного похмелья на утро и тихие секреты, выданные в тишине моторхоума.       Через неделю после этого Ландо решился позвонить ему, и тогда Карлос рыдал в трубку пол часа, болтая обо всём и ни о чём одновременно.       Ландо почувствовал, как несколько пазлов его жизни вставали на свои места, воссоздавая знакомую картину.       Он помнил свою семью и своё детство. Он даже вспомнил, как однажды насыпал горстку соли в кофе Зака Брауна и о других своих проказах в самом начале своей карьеры. Он вспомнил некоторую часть пилотов, что стали ему братьями ещё в картинге. Они даже встретились спустя некоторое время, по новой обучая Ландо играть в падел. Как оказалось – он всегда был в этом плох.       Но как бы не старался, Оскара не получалось вспомнить. Он точно знал, что воспоминания о нём были самыми важными из всех забытых, но в то же время те оставались при своëм характере, не желая возвращаться.       Особенно тоскливыми вечерами он открывал банку с фантиками виноградного Инея и разглядывал каждый, словно те несли в себе важные воспоминания. Но сколько не крутил обёртку между пальцами, ничего в подсознании не воскресало.       Оскар продолжал быть единственным, кого Ландо отчаянно пытался вспомнить, но не получалось. Словно каким-то странным образом его тело не хотело напоминать о чём-то важном, захоронив под тяжестью настоящего.       – Ландо, - Магуи осторожно провела пальцами по запястью Норриса, стараясь не касаться тех мест, где остались синяки от иголок. Она подняла голову с его плеча и заглянула в глаза. – Помнишь нашу первую встречу?       Она спросила это без какой-либо надежды, всë равно собираясь рассказать, как незабываемо это было для неё.       Ландо по инерции сжал ее талию, ощущая, что сделать так надо, чтобы дать ей ещё одну лживую надежду, и отрицательно качнул головой. Потому что она была рядом раньше, она рядом сейчас, и он не имел права менять это стабильное положение вещей.       И она начала рассказывать их первый день встречи, неловкие взгляды и смущённые разговоры. А в голове Ландо в этот момент – на его стыд – продолжал мелькать Оскар с его тихими сообщениями: «как ты?», «я скучаю. даже если ты меня не помнишь».       И его «ты меня не помнишь» били бóльшим стыдом и виной по сердцу, чем те же слова от Магуи. Он никогда не находил, что ответить ему, задавая вопросы на совсем другие темы. Желая узнать о новых забавных историях на гриде, но не затрагивать их прошлое.       Потому что пока Ландо не вспомнит, он не сможет смотреть Оскару в глаза, зная, что безумно любил его, но не помня, почему, молчал. И, честно говоря, даже находясь сейчас в таком положении, когда у обоих есть девушки, он не находил ответа на свой вопрос.       Во время летнего перерыва Оскар заглянул к нему в гости. Ландо не помнил, чья это была инициатива – Оскара или его, а может, они оба невольно этого желали.       Но самое важное, что Оскар приехал. Поначалу он неловко перетаптывался на пороге, будучи слишком смущённым и неловким. Словно он был для Ландо обжигающим огнём, который сожжёт его заживо.       Ландо это не нравилось. Не нравилось, что тот Оскар, что он видел в интернете, тот Оскар, который смотрел на него с тихим обожанием и нежностью на всех интервью. Тот Оскар, что всегда клал свою руку на талию Ландо во время их совместного подиума, исчез. Словно его никогда не существовало.       Теперь Оскар рядом с ним был предельно осторожен и аккуратен, словно боялся сорвать петли. Его взгляд был тусклым и печальным, от чего сердце сильно сжималось.       – Давай, проходи. И не смотри на меня такими грустными глазами. Я же живой, - попытался пошутить Ландо, поправляя края рубашки, и протолкнул Оскара внутрь сам, потянув за руку.       Ландо достал две консоли, удобно устроился на диване, а Оскар уселся на ковёр возле него, ненамеренно касаясь своими отросшими волосами коленной чашечки Ландо. И они начали играть в ту игру, что Оскар в тот день в Берлине назвал их любимой.       И, к удивлению Ландо, Оскар тогда ни на дюйм не преувеличивал. Руки и тело в целом, скорее всего, помнили, как это делать. И из раза в раз, катка за каткой, Оскар позорно проигрывал.       – Чëрт... Твои навыки всë так же на высоте, - пролепетал нарочито раздосадовано Оскар и зачесал взмокшие волосы назад, откидывая свою голову на диван ещё сильнее. А после взглянул на Ландо, и впервые за весь вечер грусть сменилась той самой нежностью, что Ландо видел на видеороликах.       Он увидел настоящего Оскара. Такого, каким он был с прошлым Ландо.       А после, пожевав около минуты свою губу, Оскар задал самый страшащий Норриса вопрос тихим и боязливым голосом:       – Ты так и не помнишь ничего обо мне? - глубокий вдох и выдох. Оскар прикрыл глаза, словно готовился услышать ответ, который уже знал.       Ландо не помнил. Он не смог это сказать своим ртом, но Оскар понял по громкому молчанию.       И тогда Ландо попытался улыбнуться, похлопывая по месту на диване рядом с собой.       – Расскажешь о нас? Я...я очень хочу тебя вспомнить, Оскар. Больше всего на свете. Поэтому, пожалуйста, расскажи о нас, - Ландо не плакал, но в его голосе звучала болезненная сухая мольба, словно правда о том, кем они являлись друг другу до аварии, станет для него необходимой водой.       Оскар улыбнулся уголком губ, сел напротив и взял ладонь Ландо в свою руку, но так и не осмелился поднять на него свои глаза.       По выражению его лица Ландо понял, что в Оскаре происходит гражданская война, на которой он пытался отсеять только то, что можно и нужно говорить. Он попытался приободрить его, сжав чужую ладонь, и поразился тому, насколько удивительно привычно ощущалось это касание.       Оскар сделал ещё два глубоких вдоха перед тем, как начать.       – Мы были напарниками, соперниками и друзьями одновременно. Три категории, которые не совместимы, но у нас всегда получалось балансировать. Да, мы ругались на брифингах, творили глупости на трассе, но никогда не позволяли конфликтам испортить наши отношения. Порой мне кажется, что за эти года в одной команде ты стал для меня самым близким человеком. Боюсь даже признать, что ближе, чем Лили. Никто не понимал меня так, как ты, - в конечном итоге Оскар поднял глаза, и всё это время Ландо думал, что ему легко говорить об этом, поскольку голос ни на мгновение не дрогнул. Но теперь его взору открылись скопленные в углу глаз капли слëз.       – У меня такое ощущение, что ты был для меня сильной опорой, Оскар, - когда Ландо коснулся его щеки, Пиастри не сдержался, и слёзы скатились по его коже, ударяясь о пальцы Ландо. Он не пытался их скрыть, ровно так же, как это было в больничной палате Берлина.       – Наверное, так и было...       Ландо понял, что для Оскара никогда не было чем-то постыдным или уязвимостью проявлять свои настоящие чувства перед Ландо. И, возможно, это работало и в обратную сторону. Ужасное предательство собственного разума – Ландо не помнит.       – Когда я вернулся сюда после всего этого. Нашел очень интересную вещь. Я не уверен, что это значило для того Ландо, но у меня сложилось впечатление, что я был влюблён в тебя, Оскар, - Ландо не понимал, почему говорит это, но в груди просто поселилось едкое чувство признаться. Скрывать это осознание только лишь в одной своей черепушке становилось всë сложнее. Потому что он всем своим существом чувствовал, что Оскар не осудит, он не рассмеётся или что-то прочее.       И это действительно было так. Оскар не был даже удивлён, его лицо лишь покрылось пеленой грусти и сожаления, а слова Ландо так и остались висеть в воздухе. И не чем-то некомфортным, а мелкими пузырями, витающими в нём.       Это не было разрушающей правдой для них обоих. Ни тогда, ни сейчас.       Потому что это была непозволительная тяга, которую ни один из них не мог остановить. Но они и не давали ей перерасти в нечто большее.       Потому что они принадлежали другим людям.       И это напоминание вернулось, когда Магуи открыла дверь их общей квартиры, врываясь с двумя заполненными до верху пакетами с продуктами. На её лице сияла счастливая улыбка, которой она одаривала Ландо каждый раз, чтобы скрыть боль внутри.       Она чмокнула его в висок и села на спинку дивана, оглядывая обоих парней. Оскара, что уже успел стереть слёзы, которые он мог позволить себе показать только Ландо. Ковёр, на котором валялись две консоли и экран плазмы с мигающими изображениями прыгающего персонажа.       – Как провели день? Повеселились? - заботливо спросила она, касаясь кончиками пальцев плеча своего парня.       – Я, пожалуй, пойду, - пробормотал Оскар, уже поднявшись с дивана. Его челюсть неестественно сжалась, делая черты лица грубыми и острыми, напоминая розу, что выпускала шипы в целях защиты.       И тогда Ландо действительно понял, его теория вновь подтвердилась.       – Уже уходишь? - удивленно спросила Магуи. – Не останешься на ужин? - она попыталась его остановить ещё другим способом: предложить совместную прогулку, ссылаясь на то, что Ландо поможет свежий воздух для восстановления в компании напарника и друга, но Оскар продолжал тактично отказываться, словно не мог выносить находиться втроём.       Он остановился у входной двери, натягивая кроссовки на щиколотки, пока Ландо незаметно наблюдал за его действиями.       – Ты же придешь ещё? - с чаянием спросил Ландо, хватаясь за свои острые локти ногтями, чтобы унять что-то тревожное внутри.       – Конечно, приду. Я буду заглядывать чаще, пока у нас летний перерыв.       Он улыбнулся, нежно, тепло и искренне, и сердце Ландо растаяло, успокоившись. Это маленькое обещание заставило его ожить немного.       – Ландо, - позвал его Оскар, протягивая свою руку, что он достал из кармана шорт. – Надеюсь, мы скоро продолжим нашу борьбу на трассе. Я скучаю по твоей оранжевой машине в зеркалах, - Оскар скривился в болезненной, действительно скучающей улыбке и сжал руку Ландо.       Со стороны это могло выглядеть как обычное прощальное рукопожатие друзей.       Но сердце Ландо вдруг пропустило сотню ударов в секунду, когда внутренней стороны ладони вновь коснулась колючая обëртка, и он машинально сжал свою руку.       По телу прошла волна, а голову захватило то самое чувство дежавю, когда ты помнишь, что проживал этот момент уже когда-то. И Ландо вспомнил не тот день в больнице, а сотни разных других дней – резко, болезненно, что моментально захотелось заплакать от нахлынувшего вихря воспоминаний.       Каждый божий раз, когда Оскар передавал ему виноградный Иней украдкой всплыл в памяти, сменяясь быстрыми картинками. Это было похоже на клип, который видишь в последние семь минут своей жизни. Но теперь Ландо не чувствовал, что умирал, а напротив – что-то старое, приятное и знакомое ожило внутри, распирая грудь от эмоций.       Это было первое пришедшее воспоминание об Оскаре. Но он не сказал ему, лишь плотно сжал его руку, отсчитывая ровно десять секунд, как делал это раньше, а после глубокого вдоха встретился с глазами Оскара.       Пустыми, но такими громкими. И в них он прочитал то, что Пиастри не мог озвучить.       «Я знаю» и «Я тоже». И это стало ответом на всë.       Они выбрались через некоторое время в место, которое Оскар назвал их любимым. Обычный парк, где в озере плавали уточки. Но воспоминаний в голове Ландо об этом месте совсем не было. Оно казалось незнакомым и далёким.       – Ты больше не смотришь на меня так, - грустно произнёс он слова, откидывая голову назад, чтобы удариться взглядом в небо, обвитое плотными облаками, и оперся руками о клеточное покрывало позади.       – Как «так»?       – Как раньше, - продолжил Ландо, и сказал он это таким тоном, словно пытался уколоть Оскара за то, что теперь он смотрит на него другими глазами. За то, что зрачки стали стеклянными, а цвет радужки – грустным.       – Ты не помнишь, как я смотрел на тебя раньше, - в тон ему колет Оскар и закидывает свежие ягоды себе в рот, не забывая предложить и Ландо.       – Я видел в интернете.       – То, что есть в интернете, не вся часть правды. Ты не знаешь, как я смотрел на тебя наедине, - Оскар вдруг осекся, понимая, что наговорил лишнего.       – А как ты смотрел? - продолжал не униматься Ландо, пытаясь вывести своего напарника на чистую воду. Он вытянул ноги вперёд, укладывая свои щиколотки на голени Оскара, и лукаво улыбнулся.       Но вместо ответа на вопрос Оскар выдал то, что выбило из груди Ландо весь воздух.       – Ты собирался сделать Магуи предложение. Ещё до аварии. Не успел, - сухо процедил Оскар.       И Ландо не был глупцом, чтобы понять, что стало той пробкой, закупорившей все чувства в банку.       Там, среди серебряных фантиков жила не только любовь Ландо, но и Оскара. Патологический запрет. И они оба продолжали закручивать крышку, чтобы содержимое не вылезло наружу, потому что Оскар продолжил этот приговор дальше:       – А я собирался сделать Лили.       Ощутив сильное обезвоживание, Ландо тянется за бутылкой и выхлëбывает половину за раз. Он чувствует, как голову прорезает сильная боль, и возвращаются отголоски воспоминаний. Того дня, когда они напару пошли в ювелирный салон, ища подходящие кольца. Те шутки о совместной свадьбе «лучших друзей».       Их выбор был сделан. И ни у одного в пользу другого. У них никогда не было права выбирать друг друга.       – Всë нормально? - Оскар приподнялся на локтях, обеспокоенно оглядывая Ландо, что ухватился за виски, пока воспоминания продолжали возвращаться. – Ты пил сегодня лекарства?       Но он вспоминал не Магуи, которая должна была стать его невестой совсем недавно, а Оскара, который предлагал разные варианты колец для предложения Лили. Он вспомнил ту тупую боль, что лежала на дне живота, пока указывал кончиком пальца на аккуратнее кольцо с тонким ребром и бриллиантом.       – Да, я в норме.       Но он не был.       Потому что те воспоминания, что каждый раз возвращались к нему, были не освобождением или облегчением. А бременем боли, которое он не мог в себе носить.       Порой, просыпаясь глубокой ночью в холодном поту, пока Магуи размеренно сопела в подушку, он не хотел вообще ничего вспоминать. Он ненавидел каждое возвращающееся воспоминаний, отмахиваясь от них как от мух.       Потому что каждая картинка, где мелькал Оскар, была пропитана болью и запретом.       Потому что они оба выбрали «своих» людей, строили планы на будущее. Они сами сделали этот выбор, несмотря на ту тягу, что была между ними.       И всë, что оставалось Ландо даже сейчас – это складывать новые фантики Инея, которые Оскар продолжал приносить на каждую их встречу.       Ландо вспоминал, но никогда не говорил об этом Оскару. Потому что боялся силы того, что было между ними раньше. Потому что это могло разрушить жизни их обоих, и если Ландо скажет это вслух, то уже никогда не сможет отпустить Оскара. Потому что точно будет знать, что любит не только он, но и его в ответ. Потому что он всегда знал, что они любили друг друга.       И пока Оскар думает, что Ландо не помнит. Это безопасно.       Он начал потихоньку возвращаться в мир формулы один. Это не было желанием Зака Брауна, что периодически навещал его. Нет, он даже не заикался о возвращении, делая упор на восстановление памяти Ландо. Его не подталкивал на это Оскар, он продолжал писать ему на ежедневной основе и появляться в их с Магуи квартире в свободные от гоночных уик-эндов дни. Он приносил новые виноградные конфеты, и Ландо продолжал тайно складывать их в банку, до сих пор не понимая, зачем это делает.       В конечном итоге он вернулся. Но никто даже не думал сажать его в болид. Всё началось с тренировок с невысокой нагрузкой, чтобы помочь восстановить былую форму. Оскар вызвался вместе посещать зал, и их новой рутиной стали утренние пробежки по Монте-Карло.       Ландо помнил, что у него есть девушка, что продолжала о нем беспокоиться, следила за питанием и приёмом лекарств. Ландо, правда, её любил, но это было не той любовью, которую он испытывал к Оскару. Это было что-то иного вкуса, скорее сознательная привычка и привязанность.       Но он всё равно искал поводов для встреч с Оскаром, даже если теперь они часто виделись в головном офисе Макларен.       Ему просто был нужен Оскар рядом, чтобы тревога не начинала охватывать всю голову.       – Ого. Это что, Ландо? - проходя мимо журнального столика, куда Ландо поставил ту самую банку с серебристыми фантиками от австралийского виноградного Инея, Магуи удивлённо приподняла брови и села рядом с ним.       – Я собираю это уже давно. Ещё до моей аварии и амнезии, - он подхватил один фантик, разглядывая его со всех сторон. Каждую складку, что поблескивала при свете настольной лампы.       – Погоди... Это же те конфеты, что с собой всегда носит Оскар, - Ландо не удивлялся её сообразительности. Всë же он был человеком с завышенными стандартами, и глупые люди не особо его интересовали.       – Ага. Те самые. Ровно четыреста сорок шесть фантиков, - сказал он это, как приговор себе.       Потому что это было так. Это были сотни напоминаний, когда Оскар выбирал его. А Ландо молча забирал эту заботу, это беспокойство, и он не побоится этого слова – его любовь. И хранил их, наполняя трехлитровую банку по возвращению домой.       Он не мог их выбросить, только бережно хранить и закрывать крышку с щелчком-напоминанием.       Магуи уронила свои руки на колени, тупо уставившись в эту серебряную банку, и её шестерёнки крутились, интенсивно, складывая деталь к детали.       Она точно не была глупа. Она понимает, что Ландо собирал не конфеты.       – Всë это время... - заключила она с понимающим шепотом, но к удивлению Ландо, в еë голосе не звучала обида или боль. Лишь тихое осознание и принятие.       – Всë это время, - виновато согласился Ландо.       Магуи не ушла сразу. Она не могла бросить Ландо вот так, только из-за того, что он её не любил. Не так, как этого хотела она. Не всецело. Она продолжала заботиться о его здоровье, водя на встречи с врачами, тренерами. Готовила вкусные ужины и всегда натягивала одеяло до ушей Ландо, но теперь не ложилась рядом.       Она устроилась в гостевой комнате, что до этого всегда ждала своего момента. И запретила убирать банку с фантиками вновь в тëмный угол.       Теперь это напоминание, как всеобщее достояние, красовалось в зале, продолжая пополняться фантиками. Четыреста сорок седьмой, четыреста сорок восьмой, и так по бесконечному кругу.       Оскар узнал об их расставании спустя долгое время, когда уже близился конец сезона и многие страны покрылись одеялом первого снега.       Он нашёл Ландо в симуляторе совершенно одного, пытающегося разобраться с особенно сложным поворотом.       – Ты слишком поздно тормозишь здесь, - учтиво подал голос он, когда Ландо в очередной раз врезался в стену.       Он вздрогнул от неожиданности, переводя взгляд на Оскара. Он уже стоял рядом, опираясь ягодицами о тренажёр, руки сложены на груди, а брови сведены к переносице в хмурости.       – Всë нормально? - обеспокоенно спросил Ландо.       Оскар глубоко вздохнул, прикрыв глаза, перед тем как сказать:       – Вы расстались? С Магуи? Лили созванивалась вчера с ней. Что у вас произошло, Ландо? Ты не хочешь... Я не знаю. Поговорить об этом? - он опустил руку на руль, накрывая ладонь Ландо, и сжал её, одаривая своим теплом.       – Не о чем говорить. Я просто не люблю её, и ты это знаешь, Оскар, - его ответ был усталым, потому что ему действительно уже надоело бороться с самим собой. И он совсем не считал нужным объясняться перед Оскаром, потому что ровным счётом это ничего не изменит, пока он принадлежит другой.       – Но ты собирался жениться на ней!? - Оскар сорвался, стискивая запястье Ландо до хрустящей боли.       – Я не помню этого! - возразил Ландо, резко вскакивая с кресла и путаясь ногами в проводах, которые почему-то никто не удосужился аккуратно скрепить.       Оскар поймал его за локоть, едва предотвращая болезненное падение или поломку дорогостоящего оборудования.       Глаза Ландо пульсировали от злости и огромной усталости, и он позволил себе размякнуть в чужих руках. Он обвил торс Оскара руками и уткнулся носом в место, где шея переходит в ключицу. И тихо заплакал.       Оскар прижал его голову к себе, позволяя намочить свою футболку слезами.       – Иней? - тихо спросил он, пропуская кудри сквозь свои пальцы.       И Ландо уже начинал ненавидеть эти австралийские конфеты, этого австралийского парня, который всегда был рядом, но никогда его. Но согласился, принимая серебряную этикетку своими дрожащими руками.       Их расставание с Магуи даже играет Ландо на руку. У него появляется больше возможности проводить время вместе с Оскаром. Потому что очередная его теория подтвердилась. Магуи была стеной, не позволявшей Оскару подступить ближе.       И хотя, с одной стороны, это стало своеобразным благословением, с другой – сердце Ландо разрывалось от боли. Это были две стороны одной медали.       Но он молчал каждый раз, когда новое воспоминание об Оскаре вгрызалось в голову. Он отрицательно мотал головой, когда в очередной раз Оскар спрашивал: «ты что-то вспомнил?». И он понимал, что причинял ему сильную боль, но так было правда безопасно. Ландо уже сломал жизнь себе и Магуи, и он не хотел этого для Оскара. Он не имел права ломать жизнь Лили.       – Хей, Оскар, а ты когда уже решишься сделать предложение Лили? - невзначай спросил Ландо, пока они смотрели теннисный турнир, потягивая банку короны. – Я хочу погулять на свадьбе.       Ландо был слегка пьян, потому что за диваном валялись уже банки три или четыре, полностью опустошённые. Оскар сжал свою жестянку, вгрызаясь ногтями в этикетку.       – Не думаю, что это случится, - несвязно ответил Оскар, приподнимая подбородок в нервном тике.       – Почему? Вы поругались? - недоумённо спросил Ландо, привычно располагая свои щиколотки на бёдрах Оскара, и тот в привычном жесте начал их массировать большим пальцем.       – Мы часто ругались с тех пор, как ты попал в аварию, - зачем-то сказал Оскар, собираясь озвучить совсем не это. Но он тоже устал от всего, с чем им пришлось столкнуться.       – В смысле? Из-за меня? - Ландо ощутил укол вины где-то под рёбрами и попытался убрать свои ноги с бёдер Оскара, понимая, что это уже слишком. Но Пиастри остановил эту попытку и оставил ногу Ландо в прежнем положении.       – Нет. Просто я умер в тот момент, когда ты потерял память, - Оскар продолжал откровенничать, болезненно стискивая челюсть, а сердце Ландо вдруг затрепетало так, как порхают бабочки.       Оскар звонко и жадно отпил из банки пива, хлюпая и облизываясь после этого. Он перевёл взгляд на Ландо, что старался превратиться в маленькую, непримечательную, незаметную точку. Но Оскар словно видел лишь его одного. Смотрел долго, не отрываясь, из-под дрожащих ресниц, и спустя некоторое время Ландо увидел на дне зрачков ту самую нежность и теплоту, что замечал видеороликах, что помнил сам. Того самого Оскара до аварии Ландо. Того живого Оскара Пиастри.       Ландо нервно сглотнул ком в горле.       – Оска... - отчаянно прошептал он, и его руки, не слушаясь совсем отключенного разума, потянулись вперёд.       Он осознал это не сразу, но голова забилась рокотом шума.       «Оска»       Он назвал его так. Именно так, как называл раньше, до аварии. Именно тем прозвищем, которое упорно пытался сдержать в себе сейчас. Он хотел закопать его где-то глубоко, чтобы вся правда о том, что Ландо помнил, не всплыла наружу. Чтобы Оскар продолжал думать, что ему нет места в памяти Ландо. И его сердце болело, болело и болело. Чтобы он не подходил близко.       Но это случилось. Ландо облажался. И Оскар услышал это до боли знакомое и любимое «Оска», его лицо скривилось, ресницы начали быстро дрожать, а уголки губ выдавали истерику, что он сдерживал в себе.       Не сдержал. Оскар расплакался. Сильно. Слёзы текли неумолимым водопадом из глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках. Сквозь них просачивалась улыбка долгожданного счастья.       – Ты помнишь меня... - шепнул Оскар, когда Ландо начал неуклюже стирать его слёзы. Он закусил губу до боли и сдержанно кивнул, потому что отрицать это сейчас было бессмысленно. Потому что одного прозвища хватило, чтобы Оскар понял. Он сжал его плечи, притягивая ближе к себе, и обнял всем своим телом. – Ты помнишь меня. Ты помнишь, помнишь, помнишь... - он продолжал шептать эти два единственных слова без устали в его макушку и сжимать тело Ландо в своих объятиях как нечто драгоценное.       Ландо позволил себе сжаться в маленький комок, оставляя заботу над собой Оскару, как это было всегда раньше. Как это и должно было быть.       И он осознал, как сильно скучал по этому. По старому, живому и настоящему Оскару. А не осторожному и аккуратному.       И они скучали в равной степени всë это время.       – Как давно? - Оскар оторвался от него, заглядывая в чужие глаза своими заплаканными. Его пальцы нежно оглаживали виски Ландо. И теперь Оскар стал совсем другим, но был тем же старым. Тем, что не умирал после аварии. Тем, кого Ландо любил всегда.       – Достаточно давно.       – Ты скрывал от меня? Зачем? - без какой-либо злости спросил Оскар, и в его голосе звучало понимание. Он не осуждал, не собирался ругаться, а понимал, что у Ландо могли быть на это свои причины.       Оскар всегда был таким для него.       – Я б-боялся... Боялся всë испортить. Твою жизнь, свою жизнь. Жизнь Магуи и Лили. Потому что я вспоминал то, что причиняло боль, а не давало облегчение. Я просыпался ото сна с твоим лицом и рыдал до самого утра. Просто потому... - он замолчал, но не по тому, что боялся силы слов, что хотел сказать. А потому, что собирался с духом перед этим важным прыжком. Он не сможет больше держать это в себе. – Потому что не имел права любить тебя. Но любил. Любил тогда, люблю сейчас. Каждый твой Иней, каждую твою улыбку, каждое твоё объятие. И я не мог просто забыть свою безнадёжную любовь. Но я мог её скрыть.       Ландо грустно улыбнулся. Озвучивание правды не дало никакого облегчения. С момента его пробуждения в больнице Германии ни один день не становился облегчающим. Лишь более тягостным, чем предыдущие. И сил теперь на ощущение лёгкости не осталось. Он просто сбросил это с себя, отдавая ответственность за то, что будет теперь Оскару.       Потому что у него Лили, даже если они ссорятся. Потому что он не в праве решать за Оскара, как ему распоряжаться своей жизнью.       Оскар не ответил на это болезненное признание словами, он сделал это тем действием, о котором Ландо даже не мог и мечтать. Его маленькие бледные руки обхватили шею Ландо, поднимая голову выше, и по щекам Оскара покатились новые слёзы перед тем, как он коснулся своими губами губ Ландо. Нежно, трепетно, осторожно. Это был поцелуй со вкусом винограда, сладкий и кислый одновременно. Это было их. Настоящее. Наконец-то.       Ландо обмяк, отвечая на поцелуй, и ухватился за запястья Оскара, ища опоры. Он чувствовал кожей прохладу влажных слёз Пиастри. Тепло его рук на своей шее, и всë наконец-то вставало на свои места.       Так должно было быть всегда.       Но когда они отстранились, Ландо настигло болезненное напоминание:       – А как же Лили? - виновато спросил он, стирая слёзы с щеки Оскара.       – Мы разошлись сразу после твоей аварии, Лан. Нет больше нас с Лили. В моей голове только ты. Всегда был только ты.       Оскар коснулся своим лба его, прикрывая глаза, и впервые его лицо было таким спокойным и умиротворëнным. Он притянул Ландо ближе, хватаясь за талию, и посадил себе на колени, запуская руку в кудри.       Ландо уложил свою голову на его груди, вслушиваясь в учащённое, но тихое сердцебиение.       – Я собирал каждый фантик Инея. С того самого дня, когда ты пришел в команду, - признался Ландо, приподнимаясь и придерживая себя ладонями, что упирались в плечи Оскара.       – Правда? Каждую? - Оскар расширил глаза, поглаживая виски Ландо.       – Мгм. У меня есть баночка с этими обëртками. Хочешь, покажу?       Оскар радостно кивнул, позволяя Ландо слезть с себя.       Они открыли банку, чтобы пересчитать все серебряные фантики, каждое «я волнуюсь», «я рядом», «люблю» и «скучаю». И пытались отковырять из затворов памяти каждый раз, каждый момент, когда Оскар доставал их из своего кармана, даря успокоение Ландо.       Только через некоторое время Ландо осознал, что он не сломал ничью жизнь своими чувствами к Оскару. Он ломал их до этого, отрицая всë, что между ними было. И только благодаря аварии – как бы уродливо это не звучало – он завершил все их страдания.       Ни Лили, ни Магуи не были помехами между ними никогда. Ландо извращённо нравилось думать, что они удерживают их обоих от роковой ошибки. Но на деле всë оказалось ровно наоборот. Он боялся признаться себе, боялся того, что им придётся это всë разруливать. Они своими же руками годами выстраивали эти мучительные стены, а потом каждый раз создавали трещины серебряными фантиками.       Когда закончился сезон и Оскар стал чемпионом, он сказал лишь одну вещь, что разбивала его сильнее всего.       – Жаль, что нам так и не удалось бороться вместе, - он шептал эти слова ему на ухо, целуя мягкую мочку, и говорил от самого сердца.       – У нас ещё будет возможность вместе гоняться, Оска, - ласково поцеловав Оскара в щëку, Ландо отправил своего чемпиона на пьедестал победителя под аккомпанемент We are the champions, не забывая забрать из его протянутой ладони виноградную конфетку.       Эти фантики и фиолетовые конфеты стали ключом ко всему. Ко всем тем дверям, что были плотно заперты.       И когда после окончания сезона они оба сидели в кабинете Зака Брауна, обговаривая вопросы возвращения Ландо в команду, Оскар крепко сжал его ладонь под столом, заставляя посмотреть на себя.       – Ты точно хочешь этого? Вернуться и продолжать гоняться? - Оскар, очевидно, переживал за него, пока проводил подушками пальцев по фалангам Ландо, словно пересчитывая каждую косточку.       – Хочу. Я потратил слишком много времени на восстановление. И я обещал тебе, что возьму свой первый титул, сражаясь с тобой на всëм этом пути.       Он нежно улыбнулся и переплёл их пальцы под столом. Было всё равно даже на то, что Зак мог что-то заподозрить.       Ландо устал бояться и прятаться. Устал скрывать, что поддержка Оскара была его необходимым источником жизни. Что каждый австралийский Иней вместе с виноградным соком разливал по телу что-то тëплое.       И всë это время его утешали не виноградные конфеты, не серебряные фантики, а Оскар Пиастри. ​