По следу Воющего Волка

      Лес сегодня был не таким, как обычно: пугающе, неестественно тихим. Не слышалось даже шелеста крыльев редких птиц, не говоря уже о хрусте веток под копытами крупной дичи. Воздух казался застывшим, густым и терпким от аромата влажной хвои.       Смольно-черный конь под Феликсом, на удивление, тоже притих. Он мерно ступал между вековых стволов по сочной траве, почти не приминая её. Уши жеребца были остро навострены и повернуты вперед — он, как и его хозяин, чутко прислушивался к этой гнетущей тишине.       Изредка до Феликса доносился мерный шаг коня Хосока — телохранителя, которого навязал отец. Король был непреклонен: у одиноких принцев-омег обязан быть защитник, даже если этот защитник лишь раздражал. Феликс обреченно закатывал глаза каждый раз, когда неповоротливый альфа за его спиной слишком громко втягивал воздух или лязгал стальной броней при каждом движении коня. Казалось, ещё немного и вся охота пойдёт прахом. Стоит лишь показаться на горизонте величественному оленю, хозяину этих мест, как Хосок снова шумно выдохнет, и рогач тут же скроется в чаще.       Феликс всматривался в изумрудный полумрак леса, пока слух не уловил чужеродный звук — ритмичный, стремительный конский топот. Омега не сразу осознал реальность происходящего, пока между столетних стволов не мелькнул стальной шлем. Яркое зеленое перо на нем и плащ того же цвета с чужим гербом резанули глаза своей неуместностью. Феликс готов был поклясться новыми и старыми богами: на щите незнакомца был не их родовой медведь, стоящий на задних лапах в момент нападения, а волк, воющий на полную луну. Сердце пропустило удар и пустилось вскачь. Феликс тут же пришпорил своего коня. Жеребец, тоже почуявший чужака, рванул с места, уносясь в погоню. В спину донеслось лишь отчаянное и тяжелое хосоково:       — Да что ж это такое!..       Всадники шныряли между деревьев, словно играя в догонялки. Конь Феликса был быстр, мышцы под седлом перекатывались тугими жгутами, но настигнуть неизвестного в два прыжка не удавалось. Омега видел лишь мелькание зеленого плаща и вызывающее перо на шлеме. Кто это? Разведчик? Или безумный странник из враждующих земель?       Когда казалось, что чужой конь должен был выдохнуться, тот, напротив, лишь прибавил темп. Расстояние увеличилось настолько, что сама попытка догнать его теперь казалась насмешкой. Феликс яростно пришпоривал своего верного вороного, требуя невозможного.       Впереди показался разлом. Незнакомец сделал последний рывок, его конь с невиданной легкостью и пугающим бесстрашием перемахнул через ров. Задние копыта едва не соскользнули в пропасть, но зверь каким-то чудом оттолкнулся от воздуха и приземлился на противоположной стороне, скрываясь в зарослях с прежней прыткостью.       Феликс с силой натянул поводья, останавливаясь у самого края. Конь замер, едва не сорвавшись вниз, в каменистое русло ручья, шумящего где-то глубоко внизу.       Омеге казалось, что он бежал сам, а не сидел в седле. Сердце бешено колотило в ребра, в легких не хватало воздуха, а ладони, сжимающие поводья, мелко дрожали от адреналина. Жеребец топтался на месте, тревожно прядая ушами и гогоча, пока Феликс пытался унять дрожь.       Чужак исчез.       Справа, тяжело дыша, вылетел Хосок на запыхавшемся коне. Его доспехи звенели, а лицо раскраснелось от скачки.       — Ваше Высочество, нам нужно... немедленно доложить об этом вашему отцу, — произнес он очевидную вещь, будто Феликс и впрямь мог скрыть такое вторжение от короля.       Омега лишь поджал губы, чувствуя, как внутри всё горит от неоправданного азарта. Он резко дернул поводья, разворачивая коня.       — Я знаю, — бросил Феликс и снова сорвался в галоп, оставляя телохранителя позади.       Охота была испорчена, но в голове набатом бился образ волка и холодный блеск чужого шлема.

***

      Возвращение в город всегда давалось Феликсу тяжело, но сегодня контраст казался особенно невыносимым. Стоило им миновать высокие крепостные стены, как на омегу тут же обрушилась удушающая волна городских запахов. Воздух здесь был густым, липким, пропитанным смрадом сточных канав, кислым потом толпы, гарью от многочисленных кузниц и запахом гниющих на солнце отбросов.       Феликс судорожно выдохнул и глубже зарылся носом в плотный воротник своей черной мантии. Он отчаянно пытался сохранить в легких хотя бы крупицу того чистого лесного воздуха — терпкого аромата хвои, влажной земли и... чего-то еще. Того самого дикого запаха озона и мокрой звериной шерсти, который принес с собой неизвестный всадник. Этот фантомный аромат сейчас казался Феликсу глотком абсолютной свободы. Именно ради таких моментов он и сбегал на охоту. Не ради трофеев или возможности пустить стрелу в оленя и показать, что он не просто нежный омега-принц, а ради возможности вырваться из этой зловонной каменной клетки туда, где можно было дышать полной грудью и не чувствовать на себе чужих взглядов.       — Ваше Высочество, прошу вас, не отрывайтесь вперед! — раздался позади натужный голос Хосока.       Феликс раздраженно передернул плечами и натянул на голову глубокий капюшон. Он хотел просто раствориться в толпе, проскользнуть по улицам незамеченным, не вызывая лишнего ажиотажа. Но какой в этом толк, если за твоей спиной едет громыхающая гора металла? Хосок в своих тяжелых, начищенных до блеска латах привлекал внимание всей улицы, работая как сияющая вывеска с надписью: «Принц едет здесь!».       Горожане поспешно расступались перед конями, прижимаясь к стенам домов и торговым лавкам. Феликс краем уха ловил их благоговейные перешептывания.       — Смотрите... это же он...       — Сам принц Феликс...       — Наш Солнцеликий вернулся...       Эти шепотки всегда вызывали у него лишь глухое раздражение. «Солнцеликий». Идеальный, хрупкий, опекаемый всеми принц-омега. Для них он был лишь красивой, недосягаемой и дорогой статуэткой.       Не желая слушать дальше, Феликс пришпорил вороного коня, пуская его в быструю рысь. Копыта звонко зацокали по брусчатке. Он стремительно проносился по извилистым улочкам, мастерски огибая повозки, пока впереди не показались массивные кованые ворота королевского замка. Стража едва успела вытянуться по стойке смирно и ударить древками алебард о землю, когда жеребец влетел во внутренний двор. Феликс резко натянул поводья, осаживая тяжело дышащего коня, и тут же грациозно спрыгнул с седла, даже не дожидаясь бегущих к нему конюхов.       Приземлившись на каменные плиты, омега тихо, сквозь сжатые зубы, выдохнул. Внутренняя сторона бедер тут же отозвалась резкой, пульсирующей болью. Мышцы предательски дрожали после целого дня напряженной скачки и той безумной, адреналиновой погони у лесного рва. Но Феликс упрямо вскинул подбородок. Сбросив капюшон, так что растрепанные светлые пряди отросших волос рассыпались по лбу, он решительно направился к парадным дверям замка.       Полы его длинной черной мантии разлетались при каждом шаге, открывая взгляду то, что было скрыто под ней: легкий, приталенный мундир из тонкого сукна и плотно обтягивающие ноги кожаные брюки. Этот наряд был сшит специально для верховой езды и нисколько не сковывал его быстрых, порывистых движений.       Феликс бежал по широким мраморным ступеням, держа путь прямо в кабинет короля. К своему отцу.       — Ваше Высочество! Да подождите же вы! — тяжело прокричал Хосок, который только-только спешился во дворе.       Каждый шаг давался телохранителю с громким лязгом брони. В своем полном обмундировании он выглядел неповоротливой черепахой на фоне стремительного принца.       — Ты слишком медленный, Хосок! — бросил через плечо Феликс, не сбавляя шага и даже не оборачиваясь. — А еще клялся отцу защищать меня от любой угрозы!       — Ваше Высочество, правила этикета... — попытался возмутиться запыхавшийся альфа, гремя железом на первых ступнях каменной лестницы.       — К черту этикет! — отрезал омега.       Стражники в коридорах лишь удивленно расступались перед проносящимся мимо принцем. Феликс не замечал их. В его венах всё еще гулял дикий огонь, а перед глазами ясно стоял образ стального шлема с зеленым пером и чужой, пугающий герб. Ему нужно было немедленно всё рассказать королю.       Тяжелые дубовые двери кабинета поддались с глухим скрипом, когда Феликс навалился на них всем весом. Охрана на входе, узнав принца, даже не попыталась преградить ему путь.       Король находился в кабинете один. Он стоял у массивного стола, заваленного картами королевства и свитками, хмуро вчитываясь в один из документов. Услышав шум, монарх поднял голову, и его суровое, испещренное морщинами лицо тут же смягчилось при виде тяжело дышащего сына.       — Феликс? — король отложил свиток, нахмурив густые, тронутые сединой брови. — Почему ты в таком виде? Охота должна была продлиться до заката.       — Отец, — омега сделал несколько шагов вперед, опираясь руками о край мастерски вырезанного под рельеф королевства, стола. Принц пытался отдышаться. Щеки его горели, а в глазах плясал не остывший огонь азарта. — В лесу чужак. Мы столкнулись с ним у восточного разлома.       Король мгновенно подобрался, вся его отеческая мягкость испарилась, уступив место холодной расчетливости правителя.       — Чужак? Лазутчик? Ты разглядел его герб?       — Да. Зеленый плащ и перо, — Феликс сглотнул, прямо глядя в глаза отцу. — А на щите — волк, воющий на полную луну.       В кабинете повисла звенящая, тяжелая тишина. Лицо короля потемнело, челюсти сжались так сильно, что желваки проступили сквозь кожу.       — Волки, — глухо процедил он, словно выплевывая это слово как яд. — Эти дикари осмелились перейти границу и зайти так глубоко в мой лес... Где Хосок? Почему он не схватил его?       — Чужак был на быстром коне, — быстро заговорил Феликс, не желая упускать инициативу. — Хосок был слишком медлителен и шумлив. Я сам погнался за ним! Я почти настиг его у каменистого ручья, отец, мой конь гнал его до самого рва, и если бы не...       — Ты что сделал?! — громовой голос короля эхом отразился от каменных стен, заставив Феликса вздрогнуть всем телом и замолчать.       Отец обогнул стол в два широких шага и навис над сыном нерушилой скалой. От него внезапно повеяло тяжелой, давящей аурой разгневанного альфы.       — Ты, мой единственный наследник, принц-омега, бросился в погоню за вражеским лазутчиком?! О чем ты думал, безрассудный мальчишка?! Он мог убить тебя! Мог взять в плен! Разве ты не знаешь, как опасны эти Волки?!       — Я уже не ребенок! — вскинулся Феликс, сжимая кулаки. Обида обожгла горло. — Я отлично держусь в седле, у меня был кинжал и арбалет в конце-концов! Я должен был узнать, кто он!              В этот момент в кабинет, громыхая доспехами и тяжело дыша, ввалился Хосок в сопровождении еще одного гвардейца — рослого, широкоплечего альфы с непроницаемым лицом.       — Ваше Величество... — начал было Хосок, склоняясь в поклоне, но король оборвал его резким жестом.       — Молчать. Твоя задача была беречь принца как зеницу ока, а не позволять ему играть в героя! — отчеканил монарх, сверля телохранителя уничтожающим взглядом. Затем король снова повернулся к картам. — Трубите сбор элитного отряда. Я лично возглавлю разведку на границе для устрашения. Если Волки решили прощупать нашу оборону, они умоются собственной кровью.       Гвардеец в углу кабинета, что все это время стоял тенью у стены, немо кивнул, услышав приказ и скрылся за дверью, в отличие от принца открыв её без сложности.       — Я еду с вами! — тут же выпалил Феликс, делая шаг к отцу. Его сердце в грудной клетке забилось быстрее. Он сам его выследил, он имел право быть там! — Я могу показать место, где он перемахнул через ров!       — Исключено, — отрезал король, даже не глядя на сына. Он быстро надевал перевязь с мечом, поданную слугой. — Ты останешься здесь.       — Но отец! Это несправедливо! — голос Феликса сорвался на отчаянный крик. — Почему вы вечно прячете меня?! Я не хрустальный! Я могу быть полезен!       — Ты омега, Феликс! — рявкнул король, оборачиваясь. В его глазах читалась непоколебимая, удушающая забота. — Ты моя главная слабость и их главная мишень. Если Волки узнают, что принц скачет по лесу без должной охраны, они откроют на тебя настоящую охоту. Твоя безопасность превыше всего. Хосок! Увести принца в его покои в Северной башне. И заприте двери. Пусть посидит там, пока его пыл не угаснет, а мы не зачистим лес.       — Нет! Не смейте! — Феликс отшатнулся, когда двое альф двинулись к нему. Внутри всё клокотало от ярости и унижения.       Он попытался вывернуться, когда Хосок потянулся к его руке, ударил подошедшего гвардейца по предплечью локтем. Но это было сродни попытке сломать каменную стену голыми руками. Омега сжал губы, чтобы не простонать от прошившей руку боли. Рослый альфа даже не моргнул. Он просто перехватил запястья Феликса одной своей огромной ладонью, а второй обхватил его за талию.       Секунда — и мир перевернулся.       Феликс ахнул, потеряв опору под ногами. Гвардеец без малейших усилий, словно принц был не живым человеком, а тряпичной куклой, перекинул его через свое широкое, закованное в сталь плечо.       — Отпусти! Немедленно поставь меня на пол! — в бешенстве закричал Феликс, брыкаясь и колотя кулаками по жесткой, металлической спине стражника. Но его удары не причиняли альфе никакого вреда. Гвардеец лишь крепче прижал его ноги, обтянутые черной кожей брюк, к своей груди, надежно фиксируя омегу, и ровным шагом направился вон из кабинета. За ними, виновато опустив голову, семенил Хосок.       Вися вниз головой, задыхаясь от унижения и подступающих слез бессилия, Феликс чувствовал, как внутри него что-то ломается. Его нос утыкался в жесткий металл чужого доспеха, а в легкие забивался тяжелый, грубый запах чужого альфы — запах пота, оружейной смазки и абсолютного, подавляющего физического превосходства.       Он брыкался, рычал сквозь стиснутые зубы, но его тело, тело омеги, было предательски слабым против этой первобытной силы. В этот момент Феликс ненавидел свою природу больше всего на свете. Его не воспринимали всерьез. Для отца и этих солдат он был не личностью, не воином, а просто дорогой, хрупкой вазой, которую нужно спрятать в самый высокий шкаф, чтобы, не дай боги, не разбилась.       Его несли по коридорам замка, и каждый шаг стражника отдавался гулким эхом в ушах Феликса, вбивая в его сознание одну горькую мысль: он полностью лишен свободы. Это жгучее, разъедающее чувство беспомощности и злости клокотало в его груди, оставляя после себя опасные искры.

***

      В покоях пахло лавандой и воском — стерильный, удушливо-сладкий запах клетки, который годами въедался в каменные стены Северной башни. Этот аромат должен был успокаивать, усмирять природный запах омеги, но сейчас он лишь сильнее раздражал Феликса, смешиваясь с его собственной, горькой от злости аурой.       Принц лежал на кровати, отвернувшись от окна. Дорогая шелковая перина казалась ему сейчас не удобным ложем, а насмешкой. Слуги уже успели переодеть его, избавив от практичного охотничьего костюма. Теперь на Феликсе был безупречный светлый китель из тончайшей шерсти, под которым приятно холодила кожу мягкая льняная рубашка, и белоснежные брюки. Наряд праздного, изнеженного наследника, которого держат на витрине. Единственным напоминанием о том, что еще несколько часов назад он был по-настоящему жив, оставалось тупое, тянущее натяжение в мышцах внутренней стороны бедер. Эта боль после безумной скачки была единственным настоящим ощущением во всем этом вылизанном, фальшивом мире.       Несколько часов подряд Феликс, замерев у подоконника в своих запертых покоях, наблюдал, как внизу, во внутреннем дворе, отец собирал элитный разведотряд. Король лично проверял подпруги коней, отдавал приказы, а потом во главе кавалерии унесся прочь — туда, к восточной границе. Очищать их земли от обнаглевших «волков».       «Почему ему можно?» — Феликс до боли закусил губу, утыкаясь лицом в мягкие перьевые подушки, по которым разметались его отросшие светлые волосы. — «Почему королю дозволено рисковать, ехать навстречу опасности, а мне, единственному сыну, суждено гнить в этой башне под замком? Только потому, что я родился омегой?»       Эта несправедливость выжигала изнутри. Обида душила, перерастая в глухую, ядовитую ярость, направленную на отца, на громыхающего за дверью Хосока и на весь этот треклятый мир, который видел в нем лишь хрупкую вазу. Феликс зажмурился, пообещав себе больше никогда не смотреть в сторону окна.       Вдруг комната изменилась.       Это произошло мгновенно. Из покоев исчезли все привычные шорохи замка. На секунду воцарилась пугающая, неестественная тишина — та самая, лесная, гнетущая тишина, которую Феликс слышал сегодня днем перед началом погони. Сердце принца испуганно пропустило удар. По лодыжкам лизнул резкий, ледяной сквозняк. Штора у окна качнулась слишком шумно и тяжело для слабого вечернего ветра.       Феликс не успел даже обернуться, как воздух в комнате взорвался. Стерильная лаванда и воск были мгновенно уничтожены, выжжены до основания чужим, невероятно мощным и густым запахом альфы. Хвоя, озон, мокрая после дождя шерсть и чистый, первобытный мускус хищника.       Омежье тело отреагировало быстрее разума: по венам ударила волна жара, а зрачки расширились, когда Феликс резко перекатился на спину.       Вскрик застрял в горле, так и не сорвавшись со звуком. На Феликса навалилась тяжелая, стремительная тень. Матрас под ними глубоко прогнулся, принимая вес двоих тел. Омегу намертво прижало к перине, а его рот мгновенно накрыла жесткая, мозолистая ладонь, пахнущая сырой кожей и сталью.       Феликс замер, широко распахнутыми, испуганными глазами глядя на того, кто возвышался над ним.       Это был он. Неизвестный всадник.       Чужак был в своем облегченном кожаном обмундировании глубокого коричневого цвета, без тяжелых лат, что позволяло ему двигаться бесшумно, словно призрак. С его плеч тяжелыми складками ниспадал тот самый зеленый плащ, влажный от ночного тумана. Эта ткань, сочного оттенка вековых лесных крон, теперь пачкала белизну королевской постели, словно заявляя: дикая природа ворвалась в твою сытую жизнь.       Контраст между ними был оглушительным. Феликс чувствовал нежной кожей груди, как сквозь тонкую, изысканную ткань его светлого кителя безжалостно давят холодные металлические пряжки и жесткие ремни чужого кожаного доспеха. Леденящий холод снаружи и обжигающее, жаркое, рваное дыхание альфы прямо в лицо.       Чужак не собирался убивать. Это была вылазка, полная чинейшей, безумной дерзости. Днем он увидел, как этот принц азартно, с диким огнем в глазах гнал своего вороного коня до самого обрыва. Волк понял, что этот омега — «с огоньком», совсем не такой, как домашние куклы из южных замков его владений. Альфа проник сюда, чтобы проверить бреши в охране перед настоящим нападением, но главной, эгоистичной целью было посмотреть в глаза тому, кто едва не поймал его. Это был его личный, безжалостный вызов королю:       «Ты уехал искать меня на границе, старик, а я уже в постели твоего сына».       Черные, глубокие глаза чужака опасно мерцали в сумерках комнаты, пригвоздив Феликса к месту сильнее, чем физическая сила. Альфа склонился к самому уху принца, едва заметно ведя носом по линии его челюсти, впитывая смешавшийся с испугом аромат лаванды.       — Тише, Солнцеликий, — прохрипел голос, от низких вибраций которого по спине Феликса пробежал мощный электрический ток, заставив мышцы бедер сладко потянуть. Лазутчик чуть сильнее прижал ладонь к его губам, ухмыляясь. — Твой верный пес за дверью услышит каждое твое «ох».       Феликс тяжело дышал через нос, чувствуя, как паника медленно растворяется, уступая место какому-то дикому, запретному восторгу. Волк пробрался в самое сердце логова медведя, обошел всю стражу, обхитрил короля и запертые двери башни ради одной-единственной добычи. Ради него. И Феликс, глядя в эти черные глаза, впервые за день почувствовал, что его видят настоящим.       Первые секунды — это чистая, отчаянная борьба. Феликс не собирается сдаваться без боя: он дергается, пытается выкрутиться из-под тяжелого тела альфы, дико извивается на прогнувшейся перине и пытается вскинуть ноги, чтобы скинуть с себя захватчика. Но стоит ему резко подать бедра вверх, как внутри вспыхивает белая вспышка боли. Отрезанные от реальности мышцы внутренней стороны бёдер, безжалостно забитые после целого дня сумасшедшей скачки, отзываются резкой, парализующей тянущей судорогой.       Ноги Феликса предательски слабеют, и он со стоном беспомощности обмякает. Чужак улавливает эту вспышку слабости мгновенно. В его черных глазах мелькает хищный, торжествующий азарт. Пользуясь секундным замешательством принца, он наваливается еще сильнее, жестко вжимаясь своими коленями в постель по обе стороны от бедер омеги, полностью лишая его возможности пошевелиться.       Альфа чуть ослабляет хватку на лице омеги, но не выпускает его губы окончательно. Его грубые пальцы смещаются, очерчивая контур челюсти и приоткрывая рот Феликса, но по-прежнему контролируя каждый его возможный звук. Лазутчик склоняется так низко, что шепчет прямо в приоткрытые, подрагивающие губы принца, издевательски дразня:       — Днём ты так смело пришпоривал коня, — его дыхание обжигает влажную кожу. — Куда делась твоя прыть, принц?       В этот момент снаружи, прямо за массивной дверью покоев, раздается тяжелый, размеренный шаг. Грузный металлический доспех Хосока характерно звякает. Телохранитель на месте. Он бдит. Он прямо за стеной.       Этот звук бьет по натянутым нервам Феликса, как плеть. Один крик. Ему нужно просто позвать по имени, и Хосок вышибет эту дубовую дверь в щепки. Но Феликс упрямо сжимает челюсти, а внутри него вскипает бешеная, ядовитая гордость. Позвать на помощь сейчас — значит признать свое поражение. Значит окончательно доказать отцу, что он действительно хрупкая, никчемная ваза, которую справедливо заперли в этой башне под замок. Феликс слишком сильно ненавидел свою физическую слабость, слишком сильно злился на Хосока, который совсем недавно тащил его на плече как безжизненную куклу, чтобы позволить альфам снова «героически» себя спасать. Нет, это была его охота, его лазутчик, и он не отдаст эту битву гвардейцам, даже если цена его упрямства окажется слишком высокой.       Чужак, не сводя темного, гипнотизирующего взгляда с больших глаз омеги, обрамленных пушистыми, подрагивающими ресницами, переставляет колено между бедрами принца и медленно двигает его вверх. Он продвигает его прямо между разведенных, дрожащих бедер и с силой, весомо давит массивным бедром прямо в его беззащитный, горящий пах.       Феликс замирает. Его зрачки мгновенно расширяются на всю радужку — сначала от дикого, парализующего ужаса быть пойманным в собственной постели в таком постыдном положении, а затем... от первой мощной, оглушительной волны возбуждения.       Организм омеги, уже до предела разогретый адреналином после дневной погони и злостью на отца, окончательно сдает позиции под натиском концентрированного, удушающе-притягательного запаха волка. Хвоя, мускус, горячее тело сильного альфы — этот аромат действует на Феликса как самый сильный яд. Предательское тело сдается без его ведома. Прямо под жестким, давящим бедром Хёнджина Феликс с ужасом и восторгом чувствует, как его тонкое шелковое белье моментально становится мокрым, пропитываясь обильной, горячей смазкой. Он потек. Потек так позорно быстро от одного лишь присутствия врага.       К животному страху примешивается удушающий, парализующий стыд. Феликс в панике осознает, если Хосок ворвется сейчас, он не просто увидит лазутчика — он почувствует. Этот сладкий, безумный, текущий аромат омеги, который его собственная природа выдала в ответ на феромоны дикого волка. Это было бы окончательным крахом. Уж лучше задохнуться под тяжестью этого наглого дикаря, чем позволить своему стражнику узнать, как позорно и быстро принц капитулировал перед первобытными инстинктами. Феликс заставляет себя замолчать, буквально выжигая внутри мысль о помощи.       Альфа ведет носом по его щеке, шумно втягивая изменившийся воздух. Запах лаванды и воска окончательно капитулировал перед ароматом созревшего, потекшего омеги. Альфа хищно, сыто ухмыляется, чувствуя, как принц под ним резко обмяк, теряя остатки воли к сопротивлению.       — Ты так отчаянно гнался за мной в лесу... — выдыхает Хёнджин ему в самую шею, пуская по телу Феликса табун диких мурашек. — Ну что, Солнцеликий, догнал?       Феликс задыхается от унижения, смешанного с животной похотью. В его глазах стоят слезы злости, но он упрямо находит в себе силы, чтобы, преодолевая давление чужой ладони, яростно зашипеть:       — Скажи... скажи мне свое имя, тварь. Чтобы я знал, кого проклинать до конца своей жизни!       Альфа замирает на секунду, а затем его лицо искажает дерзкая улыбка. Он перехватывает Феликса за затылок, заставляя смотреть только на себя.       — Хёнджин, — его голос звучит как раскат грома в тишине башни, хоть он и говорит шепотом. — Запомни это имя хорошенько, принц. Потому что это имя твоего будущего короля.       Чтобы закрепить свои слова, Хёнджин делает резкое, собственническое движение бедром вперед, вжимаясь еще жестче, заставляя кожу доспеха со скрипом потереться о ткань брюк принца.       Из груди Феликса вырывается судорожный, скулящий вздох, готовый превратиться в громкий, позорный стон. За дверью снова громыхает Хосок, привлеченный шорохом. Напряжение в комнате становится грязным, порочным и невыносимо острым.       Горячая, удушающе-сладкая волна свежей омежьей смазки окончательно затапливает постель, и прятать очевидное больше нет смысла. Хёнджин улавливает этот чистый, животный призыв каждой клеткой своего тела. Его ноздри трепещут, а на губах играет жестокая, торжествующая усмешка. Альфа наклоняется к самому уху Феликса, разогревая его нежную кожу горячим дыханием и влажными губами, и хрипло шепчет, едва не прикусывая мочку:       — Слышишь, как твой пес ходит за дверью? А ты уже течешь под врагом, принц. Какой позор.       Феликс отчаянно, дико мычит в вновь прижатую к губам ладонь. Слезы унижения и бешеного, уродливого экстаза обжигают глаза. Не в силах вытолкнуть чужой вес, он впивается зубами в жесткие подушечки пальцев Хёнджина, кусает их до боли, пытаясь излить в этот укус всю свою ярость. Но волка это только раззадоривает. Хёнджин не собирается церемониться с роскошными одеждами принца. Одним резким, безжалостным рывком он дергает за шнуровку и серебряные пуговицы светлого кителя Феликса. Ткань трещит, пуговицы с глухим стуком разлетаются по простыням и падают на каменный пол, на ковер у кровати. Следом пальцы альфы впиваются в тонкую льняную рубашку, с треском разрывая её от ворота до самого подола и полностью обнажая Феликса до пояса.       Прежде чем принц успевает сделать вдох, Хёнджин перехватывает его за лодыжку. Жесткая хватка оставляет синяки. Альфа с силой дергает омегу на себя, одновременно стягивая брюки вместе с шелковым бельем чуть ниже колен. Одежда комкается на щиколотках, намертво связывая ноги принца и лишая его малейшей возможности брыкаться или защищаться.       Этот контраст визуально доводит Феликса до ментального предела, заставляя сердце испуганно и сладостно замереть:

Он — полностью обнаженный, беззащитный, распятый на собственной постели омега.

И Волк — одетый в жесткий, пахнущий лесом кожаный доспех, неуязвимый и безжалостный альфа.

      Хёнджин наконец убирает ладонь от лица Феликса, но лишь для того, чтобы занять его рот глубоким и грязным поцелуем. Он впивается в губы принца, по-хозяйски проталкивая язык внутрь, выпивая его дыхание и глуша любые возможные попытки закричать. Одновременно с этим альфа железной хваткой перехватывает оба запястья Феликса одной рукой и с силой заводит их ему над головой, намертво фиксируя у резного изголовья кровати.       Принц оказывается полностью раскрыт, вытянут струной и абсолютно беззащитен. Хёнджин мимоходом, резким движением сдергивает связанные брюки с его ног окончательно, отбрасывая их на пол.       Не давая омеге прийти в себя после поцелуя, чужак бесцеремонно перетягивает его к самому краю кровати. Феликс оказывается спиной на матрасе, тогда как его мягкие, бледные ягодицы беспомощно свисают вниз. Альфа перехватывает его согнутые в коленях ноги и с силой закидывает их себе на плечи, еще сильнее раскрывая и без того доступное, податливое тело принца.       Без долгих прелюдий Хёнджин плюет себе на пальцы и резким, глубоким толчком вводит сразу два, а затем и три пальца внутрь Феликса.       Омега внутри оказывается невероятно горячим, пугающе узким, но уже настолько мокрым от собственной смазки, что пальцы альфы входят практически без сопротивления, с характерным, непристойным влажным звуком.       Феликс мгновенно выгибается дугой, судорожно впиваясь пальцами в простыни над головой, пока его запястья все еще намертво прижаты к простыням тяжелой ладонью Хёнджина. Из его горла вырывается хриплый, надрывный стон, который он беспомощно пытается подавить.       Хёнджин действует грубо, намеренно глубоко, до самых костяшек вбивая пальцы внутрь и безжалостно сминая чувствительную, сокровенную точку на передней стенке. Внутренние мышцы Феликса судорожно сжимаются вокруг чужих пальцев, а тело начинает буквально исходить обильной, густой естественной смазкой, которая крупными каплями начинает стекать вниз, пачкая дорогой ворсистый ковер под кроватью.       Реакция тела омеги оказывается мгновенной и бесстыдной. Аккуратный, истекающий предэякулятом член принца судорожно дергается каждый раз, когда пальцы альфы двигаются внутри него. Крупная, прозрачная капля смазки срывается с головки, капает на его натянутый, тяжело вздымающийся низ живота и тянется тонкой, липкой нитью, соединяя головку с кожей.       Феликс всхлипывает, теряя остатки разума от этой пытки удовольствием, но Хёнджин безжалостно навалившись, растянув натуженные мышцы бедер, затыкает его рот новым глубоким, тягучим поцелуем. Альфа грубо смешивает их слюну, слизывает ее с губ принца, полностью контролируя его звуки, пока его пальцы внизу продолжают быстро, размашисто растягивать и готовить узкое омежье тело к полноценному приему тяжелого члена.       Когда Хёнджин медленно, с тягучим влажным звуком извлек пальцы, Феликс почувствовал себя полностью опустошенным и раскрытым. Вход саднил от резкого растяжения, пульсировал в такт бешеному сердцебиению и беззащитно сжимался, истекая горячей смазкой.       Но альфа не спешил избавляться от собственной одежды. В этом жесте сквозила расчетливая, дикая жестокость, которая ломала гордость принца сильнее любого физического насилия. Хёнджин намеренно остался в своем тяжелом походном обмундировании. Одним коротким, отточенным движением он лишь расстегивает свои брюки, высвобождая налившийся, тяжелый, потемневший от крови член.       Хёнджин не тратит время на предупреждения. Поймав упрямый, лихорадочный взгляд Феликса, он крепче перехватывает его бедра, разводя их до предела, и входит в него одним мощным, сокрушительным толчком на всю длину, загоняя свой член по самое основание. Внутренности омеги обжигает пугающая, распирающая волна. Его спина мгновенно выгибается дугой, натягиваясь как струна, а пальцы на ногах судорожно поджимаются.       От резкого проникновения в узкое, хоть и подготовленное тело, у Феликса на секунду темнеет в глазах, а из легких вышибает весь воздух. И именно в эту секунду, когда из горла принца готов вырваться первый громкий крик, за дверью раздается отчетливый, тяжелый кашель Хосока. Следом слышится резкий лязг меча о стальные набедренники — телохранитель снаружи переступил с ноги на ногу, проверяя пост. Феликс испуганно вскрикивает, но звук обрывается, едва родившись. Хёнджин молниеносно наклоняется и впивается в его губы жестким, глубоким поцелуем, полностью глуша омежий вскрик в своем рту, кусая его губы и заставляя глотать собственный испуг, пока внизу начинает безжалостно задавать темп.       Движения Хёнджина мгновенно стали быстрыми, рваными, яростными. Это больше не прелюдия — это та самая сумасшедшая погоня, которую они устроили днем у лесного обрыва.       Альфа трахает его размашисто и жестко, врываясь на максимальную глубину при каждой фрикции. В тишине сумеречных покоев раздается оглушительный, мокрый, шлепающим звук бьющейся о плоть кожи доспехов, и Феликсу кажется, что этот грязный шум разносится по всей башне, затмевая собой замковый набат. При каждом сокрушительном толчке Хёнджин глубоко вбивает принца в податливый матрас. Его большие, мозолистые ладони мнут и сжимают нежную кожу на бедрах Феликса, оставляя наливающийся багровый рельеф от пальцев. Альфа терзает его плоть с жадностью хищника, добравшегося до долгожданного трофея.       Понимая, что Хосок стоит буквально в паре шагов за дверью, Феликс испытывает дикий, парализующий страх перед позором, который он просто не сможет перенести. Одной рукой он все еще прижат к простыням, но вторую, свободную руку омега в порыве отчаяния запихивает себе в рот. Он до крови прикусывает собственные пальцы и тыльную сторону ладони, заглушая скулящие, рвущиеся наружу стоны. Его уставшие бедра то и дело сводит болезненной, тянущей судорогой, в которой поровну запредельного экстаза и острой физической боли.       Хёнджин ведет себя как абсолютный хозяин положения, полностью контролируя чужие реакции. Чувствуя, как омега под ним содрогается от безмолвных слез и судорог, он внезапно меняет тактику, ломая ритм.       Альфа резко замедляется и начинает двигаться тягуче, невыносимо медленно, едва ли не полностью выходя наружу и снова погружаясь в обжигающее нутро, заставляя Феликса беззвучно выгибаться навстречу в поисках опоры. Своими полными губами чужак ласкает обнаженную, тяжело вздымающуюся грудь омеги, очерчивая горячим языком ключицы, а пальцами другой руки мерно, с легким шлепком похлопывает его по покрасневшим, дрожащим бедрам, заставляя перенапряженные мышцы расслабиться.       Но стоит Феликсу на секунду привыкнуть к этой тягучей пытке, как Хёнджин снова наращивает ритм до безумного, грубого максимума. Он резко подается вперед, вонзая зубы в беззащитное плечо принца и оставляя глубокий, кровоточащий укус, а затем опускает руку вниз. Его пальцы, мокрые от смазки, грубо очерчивают растраханные, горящие края входа снаружи прямо во время фрикций, доводя стимуляцию до предела. Феликс лишь сильнее зажмуривается, кусая руку до кровавых отметин и тихо скуля под тяжелыми, рваными толчками альфы.       Порочная, грязная эстетика происходящего затягивает его на самое дно, а мерный шаг Хосока за дверью лишь сильнее подстегивает это безумие.       Хёнджин не даёт ему ни секунды на передышку, превращая каждую секунду его плена в изысканную психологическую пытку. Одним резким, властным движением он заставляет Феликса перевернуться на живот, бесцеремонно ставя его на четвереньки и заставляя прогнуться в пояснице, отчего его грудь почти косается измятых простыней, а ягодицы — беззащитно и высоко взметнулись навстречу новому шлепку. Омежьи бёдра предательски дрожат, но альфа безжалостно фиксирует его, наматывая на кулак отросшие светлые волосы и сильно дёргая назад. Голова Феликса запрокидывается, обнажая натянутую, беззащитную линию шеи, а из горла вырывается глухой, сдавленный хрип, пока Хёнджин прижимается губами к его горячему уху, обжигая извращённой, липкой похвалой.       — Посмотри на себя, Солнцеликий... ты просто идеален под моим весом, — хрипло шепчет чужак, и его голос вибрирует от сытого, хищного удовольствия. — Какое великолепное, послушное тело. Твой отец запер тебя в башне, думая, что прячет сокровище, но он даже не представлял, какая горячесть скрывается под этими дворцовыми шелками. Ты так невероятно узок, но принимаешь меня всего, до самого конца, будто твоя природа изначально создавалась только для того, чтобы принадлежать дикому Волку.       Темп нарастает, превращаясь в безумный, размашистый шторм. Хёнджин вбивается в него до самого упора, и в тишине комнаты звуки их сталкивающихся тел сливаются в единый грязный ритм. Внезапно Феликс чувствует, как внутри него начинает происходить нечто необратимое и пугающее: у самого основания чужого члена разрастается плотный, обжигающий жар, и плоть альфы начинает стремительно раздуваться, заполняя собой всё его нутро, формируя узел. Омегу охватывает паника от этой удушающей, распирающей сытости; понимая, что сейчас он будет намертво привязан к врагу прямо под носом у собственной стражи, принц начинает отчаянно извиваться, пытаясь отползти и вырваться из капкана. Но Хёнджин лишь сильнее наваливается сверху, накрывая его спину своей грудью, блокируя любые движения и вдавливая принца обратно лицом в подушки.       — Куда же ты, маленький? Не беги от меня, — рычит Хёнджин, и его дыхание становится рваным, тяжёлым. — Почувствуй мой узел внутри себя. Твои стенки так сладостно, так крепко сжимают его, словно умоляют меня остаться внутри навсегда.       С коротким животным рыком Хёнджин подаётся вперёд до предела и вонзает зубы в чувствительную холку омеги. Это ещё не окончательное клеймо истинной связи, но укус выходит глубоким, до крови и багрового, рваного следа, заявляющего права Волка перед всем миром. Дикая боль от укуса, смешанная с невыносимым внутренним давлением раздувшегося узла, сносит последние барьеры в разуме принца. Феликс заходится в беззвучном стоне, утыкаясь лицом в измятую постель, и в этот же миг его накрывает сокрушительный, болезненно-острый оргазм — без единого касания к собственному члену, чисто от внутреннего распирания и мощных пульсаций альфы. Его тело содрогается в конвульсиях, пачкая светлые простыни под собой, пока их окончательно накрывает сцепка.       Альфа изливается внутрь него обжигающе горячими толчками, до краёв заполняя омегу своим семенем, даря Феликсу пугающее ощущение полной, абсолютной заполненности. Они застревают в этом порочном замке на несколько долгих минут, тяжело и хрипло дыша в унисон. Чужак не отстраняется, оставаясь лежать на его спине, придавливая принца к кровати своим тяжёлым, пахнущим лесом телом, пока внутри них медленно спадает узел. А за дверью, в звенящей тишине коридора, по-прежнему раздаётся мерный, спокойный шаг Хосока, который даже не догадывается, что его Солнцеликий принц только что был до основания покорён и заклеймён извращённой нежностью врага.       Когда обжигающий жар сцепки наконец начинает спадать, альфа делает последнее, медленное движение и с влажным, непристойным хлюпаньем выскальзывает из тела принца. Феликс издает тихий, надрывный всхлип, когда лишается этой грубой, распирающей полноты, теперь внутри него остается лишь липкое, обжигающее клеймо чужого триумфа. Хёнджин на мгновение задерживает руку на теле омеги, почти ласково оглаживая покрасневшую ягодицу и внутреннюю сторону бедра, прежде чем окончательно отстраниться.       Принц остается лежать на животе, уткнувшись лицом в измятые подушки. Он чувствует себя полностью выпотрошенным. Из его растянутого, пульсирующего входа на светлые простыни начинает лениво вытекать густая, горячая сперма альфы, пачкая шелк и напоминая о том, как глубоко враг проник в его святыню. Мышцы Феликса всё еще мелко дрожат, а укушенная холка горит огнем, пульсируя в такт его рваному дыханию.       В комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь шорохом одежды. Лазутчик, чья выносливость кажется почти сверхъестественной, уже стоит на ногах. Он не выглядит уставшим — напротив, в каждом его движении сквозит хищная бодрость. Он быстро зашнуровывает свои кожаные брюки, скрывая тяжелый член, и поправляет ремни доспеха. Затем альфа подходит к распахнутому окну и легко запрыгивает на широкий каменный подоконник, застегивая на груди тяжелую серебряную пряжку своего темно-зеленого плаща.       Тень от его фигуры, подсвеченная холодным лунным светом, падает прямо на кровать, накрывая обессиленного Феликса. Хёнджин медленно оборачивается, глядя на своего «трофея» сверху вниз. На его лице играет ухмылка, а в черных глазах пляшет опасный азарт. Он небрежным жестом утирает большим пальцем каплю крови со своей нижней губы — кровь Феликса, оставшуюся после укуса.       — Твой отец — глупец, Солнцеликий, — голос Хёнджина звучит тихо и хрипло, разрезая ночную тишину как острое лезвие. — Он повел свой лучший элитный отряд к восточному рву, думая, что охотится на одинокого Волка. На обычную шавку, а не на самого вожака, — Он делает короткую паузу, наслаждаясь тем, как Феликс замирает, вслушиваясь в каждое слово. — Жаль, что моя армия уже ждет его в засаде. Пока он ищет меня в лесу, я уже взял то, что мне нужно, в его собственном доме. Спи сладко, принц. Скоро этот замок, — он обводит свободной рукой комнату, — и всё, что в нем есть, станет моим.       Перед тем как Феликс успевает осознать весь ужас услышанного, Хёнджин делает шаг назад, в пустоту. Его зеленый плащ на мгновение взмывает вверх, словно крылья огромной птицы, и альфа бесшумно исчезает в темноте ночи, словно его и не было.       Принц остается один. В комнате всё еще висит тяжелый, дурманящий запах хвои, мускуса и семени, который теперь кажется ему запахом надвигающейся катастрофы. Он лежит в темноте, чувствуя, как холодный ночной воздух из окна лижет его обнаженную спину, а за дверью всё так же мерно и спокойно звучат шаги Хосока. Его спасителя, который опоздал на целую жизнь. Его отца, который скачет прямо в пасть смерти. Его королевства, которое этой ночью начало умирать под шепот дикого Волка.       Какая ирония в том, что в этой тишине и одиночестве принц продолжает чувствовать, как внутри него всё еще пульсирует жар Хёнджина, того, кто только что пообещал уничтожить всё, что Феликсу дорого.       Омега лежал неподвижно, глядя в темноту остекленевшим взглядом. Его тело всё еще помнило чужой вес, а внутренности горели от разлитого внутри жара, который теперь казался ядом.       Тишина башни была обманчивой. Настоящий ужас пришел не со стороны леса, а со стороны коридора.       Тяжелая дубовая дверь приоткрылась с привычным тихим скрипом. На пороге стоял Хосок. Его доспехи в последний раз за этот вечер глухо звякнули, когда он сделал уверенный шаг внутрь, собираясь произнести дежурную фразу о покое и пожелать принцу доброй ночи.       — Ваше Высочество, я запер внешнюю галерею и... — Хосок осекся на полуслове.       Он замер в трех шагах от кровати, и Феликс почувствовал, как воздух в комнате буквально наэлектризовался. Ноздри Хосока — сильного, преданного гвардейца, судорожно дрогнули, втягивая воздух. Стерильный аромат лаванды и воска, который Хосок привык чувствовать в этих покоях годами, был безжалостно растерзан. На его месте царил чужак. Запах гона, хвои, мокрой шерсти и терпкого, доминантного альфы ударил телохранителю в голову, пробуждая первобытные инстинкты.       Взгляд Хосока метнулся к Феликсу. Принц, дрожащими руками пытаясь сохранить остатки достоинства, приподнялся на локтях, натягивая на обнаженное, искусанное плечо разорванную льняную рубашку. Но ткань не могла скрыть главного. Светлые волосы спутались, открывая всему миру заднюю часть шеи, где на нежной холке алел глубокий, рваный укус — багровая печать, оставленная зубами хищника.       Лицо Хосока стремительно побледнело, становясь почти одного цвета с простынями. В его глазах отразилась целая гамма чувств: от абсолютного неверия до леденящего душу осознания. Он стоял за этой дверью. Он охранял этот покой. И пока он мерно шагал по коридору, прямо здесь, в нескольких метрах от него, враг клеймил его принца.       — Ваше... Высочество... — голос Хосока сорвался на хриплый шепот, в котором сквозило едва скрываемое отвращение и боль.       Рука телохранителя медленно, почти механически, легла на рукоять меча. Металл заскрежетал о ножны — звук, который в этой интимной тишине прозвучал как смертный приговор. Хосок смотрел на Феликса не как на господина, а как на оскверненную святыню. Альфа внутри него рычал от ярости, чувствуя маркер другого, более сильного самца, который буквально пропитал всё естество Феликса.       — Кто... здесь... был? — каждое слово Хосок выталкивал из себя с трудом, словно камни. Его глаза не отрывались от багровой метки на шее принца. — Чей это запах? Кто посмел коснуться вас в этом доме?       Феликс замер, прижимая ладонь к животу, где всё еще пульсировала чужая сытость. Он видел, как челюсти Хосока сжались до хруста. Паника ледяными пальцами сдавила горло. У него было всего несколько часов. Король скакал прямо в ловушку, Волчья армия уже занесла мечи над головами его народа. Ему нужно было кричать, поднимать тревогу, звать на помощь...       Но как он мог заговорить, если при каждом вдохе он чувствовал вкус Хёнджина на своих губах? Как он мог объяснить отцу и совету, откуда он узнал о засаде, если сейчас от него за версту пахло предательством, гоном вражеского волка и позорным, вынужденным удовольствием?       Феликс посмотрел Хосоку прямо в глаза — в них закипали слезы и ярость. Принц был загнан в угол собственным телохранителем. Грязная тайна, пахнущая лесом и озоном, висела между ними, и тиканье часов в углу отсчитывало последние мгновения перед тем, как это королевство окончательно погрузится в хаос.