Glide

***

Deftones — Rosemary Whirr — Leave Коридор спортивного общежития пах хлоркой, разогретым пластиком и чужим потом. Хён шёл босиком по линолеуму, сжимая в руке полотенце. После трёхчасовой тренировки на склоне мышцы гудели, но это было приятное чувство — то, что подтверждало: день прожит не зря. Он был здесь не впервые. Общая база для сборных — лыжники, биатлонисты, иногда фигуристы. Но в этот раз коридоры казались теснее. Или это он стал чувствительнее. Причина называлась Умути Турсксун. Хён завернул за угол и почти столкнулся с ним. Темные волосы, мокрые после душа, падали на лицо. Узкая футболка прилипла к груди. В руке — бита, которую он, очевидно, тащил на проверку инвентаря. — Смотри куда идёшь, лыжник, — сказал Умути, но в голосе не было злости. Только ленивая насмешка. — Это ты вылетел из-за угла. — Хён не посторонился. — Скорость превысил. — Я бейсболист. У нас другие единицы измерения. Они смотрели друг на друга три секунды. Может, четыре. Достаточно, чтобы Хён заметил родинку у Умути над ключицей. Достаточно, чтобы Умути заметил, куда смотрит Хён. — Соревнования завтра, — сказал Умути. — Ты готов? — Я всегда готов. — Это я заметил. Он ушёл, не обернувшись. Хён остался стоять, чувствуя, как внутри что-то ёкает. Не сердце. Что-то глубже. То, что он привык игнорировать. Они знали друг друга два года. Пересекались на сборах, сталкивались в столовой, иногда обменивались фразами — ничего личного. Хён был сосредоточен на лыжах, Умути — на бейсболе. Их миры пересекались только здесь, в этом коридоре. И почему-то в этот раз Хён засёк время. Посчитал дни. Понял, что ждал этой встречи. Логика подсказывала: это опасно. Чувства подсказывали: не включай логику. Вечером в общей гостиной собралась компания. Хару сидел на диване, поджав ноги, и красил ногти в чёрный. Рядом Руи читал что-то в телефоне, изредка комментируя вслух. Хён устроился в кресле с ноутбуком, делая вид, что разбирает свои заезды. На самом деле он ждал. Умути вошёл через десять минут. С мокрой головой, в растянутой кофте, с наушниками на шее. Сел напротив Хёна, вытянув ноги. — У тебя завтра первый заезд в девять, — сказал он, не глядя на Хёна. — Я смотрел сетку. — А ты мой тренер? — А ты мой соперник. — Умути поднял глаза. — В смысле… Мы соревнуемся в разных видах, но я имел в виду… — Я понял, что ты имел в виду. Повисла пауза. Хару поднял голову, перевёл взгляд с одного на другого, усмехнулся. — Вы двое такие странные, — сказал он. — Будто говорите на языке, который никто больше не понимает. — Это называется «спорт», — ответил Умути. — Это называется «напряжение», — поправил Руи, не отрываясь от телефона. — Сексуальное. От него трава зеленее. — Закрой рот, — сказал Хён. — А я ничего. Я просто констатирую. — Руи отложил телефон, посмотрел прямо на Хёна. — Вы знакомы сколько? Два года. И каждый сбор смотрите друг на друга, как кошки на сметану. Сделайте уже что-нибудь. Умути встал. — Я спать. Завтра рано вставать. Он вышел, не оглядываясь. Хён проводил его взглядом и почувствовал, как что-то щёлкает внутри. Замок. Или предохранитель. Он не понял. Хару вздохнул. — Иди за ним. — Зачем? — Затем, что если ты не пойдёшь, будешь жалеть до следующего сбора. А следующего может не быть. — Хару подул на ногти. — Не благодари. Хён встал. Вышел в коридор. Догнал Умути у его комнаты. — Ты слышал, что сказал Руи. — Я всегда слышу, что говорит Руи. В этом-то проблема. — Именно в этом? Умути повернулся. В коридоре горел только тусклый ночник, и его лицо было наполовину в тени. — Уф, — старший наигранно закатил глаза, показывая своё напускное недовольство, но потом продолжил, — проблема в том, что он прав. — Умути говорил тихо, будто сам себе. — Я смотрю на тебя. Ты смотришь на меня. Мы делаем это уже четвёртый сбор подряд. Ты можешь объяснить, когда это перестало быть просто случайностью? Хён подошёл на шаг ближе. Расстояние сократилось до ладони. — Случайность — это когда событие не имеет причины. А у нас причина есть. — Какая? — Ты. Умути замер. Секунду смотрел в глаза. Потом открыл дверь своей комнаты, жестом приглашая войти. — Докажи. Комната была маленькой. Две кровати, тумбочка, открытый шкаф с формой. Хару и Руи, видимо, жили где-то в другом крыле — здесь Умути был один. Пахло мятой и стиральным порошком. Умути закрыл дверь, прислонился к косяку. — Итак, лыжник. Что ты предлагаешь? — Я предлагаю перестать делать вид. — Хён стоял посреди комнаты, чувствуя себя чужим в этом пространстве. — Ты знаешь, зачем я пришёл. Я знаю, зачем ты впустил. Дальше — технические детали. Умути усмехнулся. — Ты всегда такой рациональный? — Только когда нервничаю. — А ты нервничаешь? Хён шагнул к нему, прижал к косяку, но не грубо — так, чтобы почувствовать тепло чужого тела. — Что думаешь? Умути смотрел снизу вверх. Разница в росте была сантиметров десять, но он не выглядел маленьким. В его позе была уверенность, от которой у Хёна немели пальцы. — Я думаю, — сказал Умути медленно, — что ты давно хотел это сделать. И я тоже. Но мы оба ждали правильного момента. Логика подсказывает: правильного момента не существует. Есть только сейчас. — Умно. — Я бейсболист. Мы просчитываем траектории. Хён поцеловал его. Первый раз — осторожно, будто пробуя. Губы Умути были прохладными, пахли мятой. Он ответил не сразу, но когда ответил, Хён понял: обратной дороги нет. Поцелуй углубился. Умути вцепился пальцами в его плечи, притягивая ближе. Хён провёл руками по спине, нащупывая край кофты. Ткань была мягкой, растянутой, и она легко скользнула вверх. — Кровать, — выдохнул Умути между поцелуями. — Если мы сейчас упадём на пол, завтра я не выйду на поле. — Ты и так не выйдешь, если я сделаю всё правильно. — Самоуверенность — плохое качество. — Это не самоуверенность. Это анализ данных. Умути засмеялся — тихо, хрипло. И толкнул Хёна в сторону кровати. Они раздевались медленно, без спешки. Умути стянул через голову кофту, остался в одних тренировочных штанах. Хён смотрел, как свет лампы скользит по его ключицам, по тёмным волоскам на груди, по линии живота. — Ты тоже раздевайся, — сказал Умути. — Нечестно. Хён снял футболку. Умути провёл пальцем по его ключице, по груди, по татуировке на плече — небольшой, геометричной. — Это новое? — Давно. — Я не видел. — Потому что ты не смотрел так внимательно. — А теперь смотрю. Они легли на узкую кровать. Умути оказался сверху, опершись локтями по бокам от головы Хёна. Тёмные волосы падали на лицо, щекотали щёки. — Ты уверен? — спросил Хён. — Я уверен, что если ты сейчас задашь ещё один вопрос, я уйду. — Тогда не уходи. Хён перевернул их, оказавшись сверху. Умути выдохнул, запрокинув голову. Шея открылась — длинная, бледная, с биением пульса под кожей. Хён поцеловал её, провёл языком по яремной впадине, почувствовал солоноватый привкус пота. — Я хочу, чтобы ты был нежным, — сказал Умути. Голос сел, стал ниже. — Я не люблю боль. — Я понял. Хён потянулся к тумбочке, где стоял флакон с лосьоном после загара. Умути усмехнулся. — Ты серьёзно? Лосьон? — Масляная основа. Подойдёт. — Хён выдавил немного на пальцы. — Проверено. — Проверено на ком? — На мне. Не ревнуй. — Я не ревную. Я уточняю. Хён улыбнулся — коротко, уголками губ. И опустил руку между ног Умути. Тот вздрогнул, сжал плечи Хёна. — Тепло, — прошептал он. — Хорошо. Хён действовал медленно. Сначала гладил, привыкая к чужому телу. Потом нашёл вход, начал подготавливать. Один палец. Два. Умути дышал тяжело, запрокинув голову, пальцами вцепившись в простыню. — Ещё, — попросил он. — Не торопись. — Я не тороплюсь. Я хочу чувствовать тебя. Хён добавил третий палец, растягивая, подготавливая. Умути застонал — тихо, сквозь зубы. На лбу выступила испарина. — Готов, — выдохнул он. — Пожалуйста. Хён убрал пальцы. Надел презерватив, смазал себя. Навис сверху, глядя в глаза Умути — тёмные, расширенные, беззащитные. — Смотри на меня, — сказал Хён. — Я смотрю. Он вошёл медленно. Дюйм за дюймом. Чувствовал, как мышцы раскрываются под напором, как Умути задерживает дыхание, а потом выдыхает — шумно, с тихим всхлипом. — Всё, — прошептал Умути. — Я чувствую тебя. — Теперь двигайся. — Нет. — Умути покачал головой. — Теперь ты двигаешься. Я просто буду лежать. Хён усмехнулся. Начал двигаться — медленно, глубоко. Смотрел на лицо под собой — расслабленное, красивое, без масок. На родинку над ключицей. На тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. Умути сжимал его плечи, иногда впиваясь ногтями. Не больно — так, напоминание: я здесь, я чувствую, не останавливайся. — Быстрее, — попросил он. — Ты хотел нежно. — Это и есть нежно. Просто быстрее. Хён ускорился. Ритм сбился, стал глубже, настойчивее. Кровать скрипела. Где-то за стеной упало что-то тяжёлое. — Я сейчас, — выдохнул Умути. — Смотри на меня. Умути посмотрел. В тот самый момент, когда волна накрыла. Он кончил с тихим стоном, выгибаясь дугой, сжимаясь вокруг Хёна так, что тот не выдержал. Рванул вперёд, входя в последний раз, и кончил следом — глубоко, заполняя. Долго лежали молча. Только дыхание, тиканье будильника на тумбочке и далёкий звук шагов в коридоре. Потом Умути отстранился. Хён убрал презерватив, завязал, кинул в урну. Лёг рядом, притянул Умути к себе. Тот уткнулся носом в плечо, провёл пальцами по груди. — Это было… — Что? — Хорошо. Очень хорошо. — Умути поднял голову, посмотрел на него. — Но завтра мы всё равно соперники. — Да. — И я не буду с тобой милым. — Не надо. — И на завтрак я сяду за другой стол. — Обидно. Умути улыбнулся — тепло, по-настоящему. — Но вечером… — Он замолчал, подбирая слова. — Вечером я буду здесь. — Я тоже. Они лежали в темноте, слушая, как общежитие затихает. Где-то смеялся Руи. Где-то Хару включил музыку — тихую, вязкую. Хён гладил Умути по спине, чувствуя, как тот расслабляется, как дыхание становится ровным. — У тебя завтра финал, — сказал Умути сонно. — У тебя тоже. — Кто выиграет — угощает ужином. — А если никто? — Так не бывает. Хён поцеловал его в макушку. — Тогда готовь деньги. Он не знал, что будет завтра. Не знал, сколько ещё раз они пересекутся. Но сейчас, в этой комнате, в этой кровати — было правильно. Было логично. И этого хватало.

***

Хён выиграл золото. Умути — серебро. Они встретились у награждения, пожали руки, как и положено соперникам. Но пальцы задержались на секунду дольше, чем требовал этикет. — Ужин за мной, — сказал Хён. — Я не проиграл. Я взял серебро. — Золото вкуснее. Умути усмехнулся, но не ответил. Вечером они сидели в парке за общежитием. Пицца остыла, чай допит. Звёзды только начинали зажигаться. — Ты сожалеешь? — спросил Умути. — О чём? — О том, что сделали. — Нет. — Хён посмотрел на него. — Сожалеют о том, что не сделали. Мы сделали. Значит, сожалеть не о чем. Умути помолчал. — Я тоже не сожалею. — Он взял Хёна за руку. — Но я боюсь. — Чего? — Что это было разово. Что завтра ты проснёшься и решишь, что это была ошибка. Хён сжал его пальцы. — Я не решаю. Я анализирую. Анализ показывает: когда я рядом с тобой, я перестаю считать. Это нетипично. Следовательно, ты влияешь на мою систему координат. Ошибкой это назвать нельзя. — Это комплимент? — Это констатация. Умути рассмеялся. Тихо, счастливо. — Ты невозможен. — Я знаю. Они сидели в парке, держась за руки, и не думали о завтра. Потому что завтра будет новый сбор. Новые коридоры. Новые встречи. А пока было сейчас. И этого было достаточно. Потому что формула наконец сошлась. И ответ был не в цифрах.

***