Вальс

Половицы дубового пола скрипнули, в широкую спальню князя Петра Огарева ввалились двое. Если быть точнее, то вывалился один, причём по вине другого. А разворачивалось все так: — Пётр Александрович, не тащите меня так! Чтоб вас, это настолько срочно? — Срочнее некуда, друг мой! — воскликнул тянувший, наконец-то отпуская товарища. — Это непосредственно относится к делу о возможном покушении. По моим сведениям, старшую дочь императора, Ксению Александровну, собираются отравить на предстоящем балу и она... — Знаем, слышали уже! До сих пор не понимаю почему бы ей просто не идти туда, где её могут прихлопнуть, — Левша встал посередине комнаты и вопросительно склонил голову на бок. — Прихлопывать, Николай Семенович, вы мух будете у себя в Туле, если продолжите так высказываться о великой княжне! — беззлобно съязвил офицер, начав расхаживать по комнате. Он ходил, вдруг останавливался, направлялся то к окну, то к кровати. Вдруг повернулся, отошёл, упер руки в стол. Замер, склонился над ним, сделал вид, будто что-то рассматривает. Неужто нервничает? Взгляд Николая невольно скользнул по чужому затылку, шее, плечам, пробежался по позвоночнику... Он резко отвернулся и посторался сосредоточиться на том, что говорил офицер, — ...и если она не пойдёт, покушение наверняка перенесут и в следующий раз мы можем о нем и не знать. Боле того: она все ещё не замужем и император ужасно прогревается если помолвка с князем Федотовым сорвётся. Догадаетесь в чьём имении устраивается бал или подсказать? — Помню я, помню... Но к чему тут я? Разве не будет полезней засесть в мастерской и собрать что-то подходящее? — Ни в коем разе, Николай Семенович, вы будете нужны мне там, — Пётр Александрович всё таки перестал метаться по комнате и встал напротив тульского мастера. Его пальцы потянулись к чужому воротнику, начав его поправлять. — Пётр Ал... — Молчите, я и так не знаю, как правильно подобрать слова. — Скажите как есть, я не возражаю, — Николай Семенович пожал плечами. — Да, естественно. Тоесть не совсем, но всё же. Я имею ввиду... — офицер отнял руки от воротника и взялся теребить край своего рукава. — Пётр. Скажите. Как. Есть. — Я должен научить вас танцевать, — произнёс Огарев, подняв взгляд и чуть нахмурив брови. — Нахера? — Вам придётся прибыть на бал со мной. Я вам уже говорил, без вас я там не обойдусь. Нам придётся разделиться. Мы не имеем знаний о том, как точно будут действовать преступники. Никому другому я не смогу доверить это дело и вы об этом знаете. — Та понял я это! Спрашиваю, танцевать мне нахера? — Сдерживайте себя в выражениях, Николай Семенович. Безусловно, если вы собираетесь прибыть на бал и весь вечер стоять в углу — воля ваша. Но когда вас заподозрят и утащат в подворотню от меня помощи не ждите. — Прям уж таки не ждать? — усмехнулся Левша. — Несомненно. Так что вы решили? Помирать в подворотне или учиться вальсу? Николай Семенович задумался. Человеку, прожившему всю жизнь в так называемой глуши учиться танцевать скорее всего было всё равно, что суп дырявой ложкой есть - бессмысленно. Однако смерть от рук бандитов едва ли звучала лучше, пусть Николай и понимал, что при первой угрозе его жизни товарищ сорвется с места. Эта мысль радовала. — Давайте сюда свой вальс. Долго вообще учиться надо? — О, друг мой, вы даже не представляете насколько! Для начала: держите спину ровно, — офицер с видом учителя обошёл друга кругом и легонько похлопал его по спине. Тот мгновенно вытянулся по струнке. — Да, вот так. Не напрягайтесь вы, держитесь расслабленно. "Держитесь расслабленно! — передразнил в мыслях Сурин — Может ещё за хер подержаться!? С ним рядом не расслабишься..." — Вы надели тот протез, что я просил? — спросил Огарев, вновь встав напротив Николая. — Да-да, конечно, — Левша продемонстрировал левую руку с подвижными пальцами на шарнирах, собранную не так давно в мастерской, — Но вы же знаете, я всё ещё не так хорошо с ней управляюсь. — Ничего страшного, сейчас он понадобиться нам только взамен раскрытой ладони. А теперь смотрите: при танце ваша правая рука берет руку дамы, — Пётр взял чужую ладонь в свою, — а левая ложиться чуть ниже лопатки. Да, сюда. Понимаете, для чего мы делали этот протез? — А? Д-да, — Николай запнулся, не мигая глядя на свою лжеладонь, расположившуюся где-то на талии офицера. Сейчас он думал далеко не о дамах и протезах. — Кхм, да именно так, — "учитель" положил свою свободную руку на плечо мастера, — Как только начинает играть музыка, вы должны начать танцевать. Для начала делайте шаг вперёд правой ногой. Нет, правой, это левая. Не отдавите мне пальцы, чтож вы так! Ступайте сначала на носок, потом на полную стопу. Правильно! А вы быстро учитесь! — Огарев восторженно взяглянул на Сурина, — Теперь приставляйте к ней левую, да. Будьте аккуратней. Запомнили? Николай неопределённо кивнул. Голова уже начинала пухнуть и совсем не от танца. Он подумал о том, что последний раз такое волнение накатывало на него при извлечении пули из этого самого чертового офицера. Этот самый чёртовый офицер сейчас как казалось слишком самодовольно смотрел, слишком крепко держал за руку, слишком мягко удерживал ладонь на плече, слишком хорошо вальсировал и ещё тысячу раз "слишком". В какой момент он начал занимать так много места в его голове? — Николай Семенович, все хорошо? Вам нужно сделать шаг назад. Нет, не левой, правой. Вот так, прекрасно! В этот раз всё запомнили? Хорошо, тогда теперь повороты. Раз, два, т... Нет, не совсем так. Первый поворот в правую сторону. Во-о-от! Раз, два, три... Дальше пошло чуть быстрее. Левша было привык к близости офицера и едва смущали лишь злосчастные повороты, при которых необходимо было держать партнёра ближе обычного. В такие моменты становилось сложнее дышать, а рука начинала подрагивать. Слава Богу, поворот был быстр. Потом танец протекал в том же спокойном, будто летняя утренняя речка, темпе. Через некое неопределённое время, нить которого Николай в танце полностью утратил, танцевать стало ещё проще и свободней. Однако Пётр начал позволять себе некоторые вольности. То бедром толкнет, то носком туфли штанину подденет. Последней каплей стало простое движение большим пальцем руки, лежащей на плече Сурина. Вперёд-назад. Если прошлые моменты можно было счесть за случайность, то это — ни в коем случае. — Что вы это делаете? — Учу вас танцевать, — Огарев сделал абсолютно невинный взгляд. — Вы знаете, что я не о том. — А о чем именно? — Об этом, — Николай скосил глаза на свое левое плечо. — Понятия не имею, о чем вы, — с усмешкой ответил офицер. Ну и как с ним нормально разговаривать? Левша глядел на Петра с укором, приподнимая брови, и мол говоря "да что вы". Князь на это лишь отводил взгляд своих голубых, как небо высоко в горах, глаз и "незаметно" улыбался. Тем не менее, танец продолжался. Все движения выходили чётко и выверено. — Ну и почему вы мне солгали? — вдруг спросил Огарев. — Теперь не понимаю, что вы хотите этим сказать я. — Почему вы солгали, что не умеете танцевать? — Тут вы ошибаетесь, Пётр Александрович. Я такого не говорил, — улыбнулся Левша, не заметив что они в своем танце начали смешаться с намеченной траектории. — Хорошо, мой промах. Тогда почему вы не сказали, что умеете танцевать? — А вы и не спрашивали. Но как вы догадались? — Совсем легко! Я, еще будучи совсем юнцом, учился этому очень долго, неделями и месяцами вместе с другими княжескими детьми. Нас штрудировал учитель и довольно больно бил по лодыжкам гибким прутом, заметив ошибку. До сих пор остались шрамы, зато не забыл вальса. Вы думаете я бы поверил, что вы танцуете впервые? — Едва ли. Просто вы недооценивате Тулу. Люди там тоже чему-то учатся. Вальс я приловчился танцевать ещё годов в пятнадцать на свадьбах родственников и отцовских друзей. — Удивительно! Я не на секунду в вас не сомневался, Николай Семенович, — Пётр весело улыбнулся, и от его зажмурившихся глаз разошлись редкие морщинки, точно солнечные лучики. Солнце это пекло Сурина нещадно и безжалостно, не боясь обжечь и даже не осознавая, что способно на это. Оно жгло правую ладонь, плечо и, казалось, ещё немного и к чертям поплавило бы протез, — Ох, друг мой, пред балом вы будете просто обязаны причесать свои волосы, —Огарев потянулся к беспорядочному вороху соломенных волос на чужой макушке. Он привстал на носки, придвинулся ближе, начал их поправлять, пропуская сквозь пальцы. Солнце опалило щёки и нос своей близостью и тульскому мастеру точно грозил солнечный удар. Воздух вокруг разом загустился. Гул сердца, будто отдаваясь от невидимых стен барабанил в ушах, выбивая одному только ему известный ритм. Глаза метались из одного угла спальни в другой, будто стараясь спастись, однако не найдя ожидаемой помощи ни у недописанной картины, ни у позолоченного торшера, покорно встретились с глазами хозяина спальни. Потом невольно и совсем неведомо как метнулись к губам и вернулись на место. Пётр это, к превеликому сожалению обладателя этих глаз, заметил. Заметил он также и резкий рывок Сурина вниз, сделанный явно под чьим-то нечеловеческим влиянием, ведь сам Левша в жизни бы такого себе не позволил. За рывком последовало такое же быстрое торможение, кажется, в одном миллиметре от чужого лица. Всё вокруг замерло. Даже мотылёк, бившийся о стекло, остановился, глядя на невообразимых олухов. Они тоже замерли. Стояли, боясь вздохнуть и шевельнуться, пялились друг на друга и молчали. Однако тишина никого из них не тяготила, они её попросту не слышали. В ушах бешено продолжало биться сердце. Ритма у биения уже не было, это был просто гул, барабанная дробь. Дробь убийственно громкая, хоть бери и заживо вались. Однако вместо того, чтобы свалиться, Сурина будто подкинуло, ведь чужие губы в мгновение ока премкнули к его губам. Мягко, взволнованно и пылко. Танцевальная позиция распалась, руки Петра перекочевали на спину товарища. Голову вскружило окончательно и бесповоротно. Солнечный удар грянул, оглушил. Ладонь Николая легла на чужой затылок, встрепенула ровно улегшиеся локоны, зарылась вглубь. Поцелуи, рьяные и прекрасные, осыпали губы, щёки, стремились к вискам и лбу. Они кружили, укутывали. Огарев продолжал, тянул ближе. И вдруг... Всё оборвалось. Великолепный, возвышенный полет кончился, встретил огромный тёмный обрыв. Они полетели вниз вместе, но вместо острых камней их встретила постель князя. — Кхм... Боюсь, я поздно понял, что при танце не гоже болтать — можно сбиться с места, — смущённо произнёс Петр, пытаясь осторожно освободить ноги из под приземлившегося на них Сурина. — А... Ничего, так даже лучше, — Николай зачарованно глядел на растрепанного, сконфуженного, чуть недовольного, красного как рак Огарева и никак не мог отвести взгляд. Казалось, если бы князя раздели догола и выставили на Дворцовой площади он был бы смущён менее, нежели сейчас. Это невероятно забавило. — Вас что-то радует? — Да. — И что же? — Вы, — не задумываясь выдал Сурин, придвигаясь ближе. — Раз так, я не могу этим не воспользоваться, — Петр нежно поцеловал товарища снова. Он почувствовал, как чужие руки ложатся на его плечи и легонько сжимаются. Стоп, две руки? Офицер отстраняется и, игнорируя чей-то возмуженный взгляд, косится на механическую руку товарища, сжавшую ткань его мундира, — Вы... Научились ей управлять? — Видимо да, но... Мне кажется она работает криво. Если бы она прикреплялась и подчинялась... — глаза Николая расширились, он одним движением вскочил на ноги, — Я сейчас! Ждите здесь, тоесть... Никуда не уходите! Пару минут..! — тульский мастер выбежал из комнаты и, Огарев не сомневался, что направился тот в мастерскую. Он был влюблен в чудака.