Уцелевший

Истошный крик доносится с другого конца коридора. Он длинный. Без дверей. Тусклые лампочки одна за другой противно мигают, добавляя головную боль к непрерывному шуму в ушах, будто напоминают, что выхода отсюда нет. Я знаю о том, что происходит в той комнате. Знаю, что это ждет и меня. Двое людей стоят по обе стороны от меня, пристально следят и сверлят и без того больной затылок, будто у кого-то из здешних есть хоть малейший шанс сбежать. Это место с недавних пор стало моим домом. Но не потому, что здесь я чувствую себя своим, а потому, что деваться мне больше было некуда. Я не помню, как жил раньше. Не помню, что было до того момента, как я здесь оказался. Иногда проскакивают воспоминания со школьных времен и лица людей с чьих-то похорон, но и те размыты, как и то, что каждое утро я пытаюсь разглядеть в отражении зеркала. Немногие из нас помнят почти все и постоянно твердят, что у нас всегда есть возможность вернуться в прошлое, к самым отвратным моментам из жизни. Но даже тот, кто хорошо помнит прошлое, не всегда застрахован от повторения своих ошибок. Нам пытаются вбить в голову, что мы делаем благое дело и что только так мы не будем несовершенными и убогими. Но я не верю. И не хочу верить. Будь у меня выбор между смертью и нахождением здесь, я бы безоговорочно выбрал первое. В конце концов мученика под руки вытаскивают из комнаты, его ноги еле передвигаются, пока и вовсе не стали волочиться по полу. Он одет так же, как и я. В эту противно-серую рубашку и такие же штаны. Пуговицы расстегнуты, ткань свисает вниз, видно, что одевали его нехотя, небрежно. Совсем худой, ребра словно были готовы прорвать кожу и с треском выйти наружу. Бледный. Глаза закатываются. Пытается отдышаться. Длинные, по плечи, черные, с отросшими корнями и мокрые от пота волосы прилипают к его лицу. Он больше напоминал мне мертвого с возможностью существовать, чем еще живого человека. Слева, на его груди, четко выжжено: «объект 4».

***

Я бы соврал, если бы сказал, что не скучаю по тому времени, когда ноющая девятка на коже изо дня в день напоминала о себе. Но теперь я свободен, теперь я могу делать все, что захочу, но неосознанно все еще ограничиваю себя в действиях, иногда забывая поесть или сходить в душ, если не поставлю себе напоминание об этом. Все было как по часам, за тебя все решали: что ты будешь есть, когда пойдешь в туалет и во сколько ляжешь спать, хотя, вроде, ты уже достаточно взрослый, чтобы решать это самому. Конторку эту накрыли по каким-то серьезным причинам, в которые я никогда особо углубляться не хотел. Я все еще ничего не помнил и приходилось верить всем людям на слово, когда те представлялись моими родственниками после моего нецелесообразного возвращения. Конечно, были кучи бумаг, что служили подтверждением нашего родства, но мне мало что об этом говорило. Мой биологический отец умер пять лет назад, это произошло еще до того, как я начал числиться среди пропавших. Мать пошла за ним следом, но уже во время моего пребывания в лаборатории. Остались только бабушка с дедом да отчим, который уже успел найти себе новую женщину и не торопился встретиться со мной. Дéла мне до этого никакого, в принципе, не было, я не помнил даже их имен, что уж говорить о том, кто и как меня воспитывал. Я ничего не помню. И не жалею. Прошел уж год, какое-то время я жил в доме своего лучшего друга, по крайней мере, таким он был раньше, ибо сейчас меня раздражало в нем все. Он слишком энергичный, слишком эмоциональный, слишком… добрый. Слишком хороший, чтобы быть в моем окружении. Поэтому теперь я шляюсь где попало, от скуки заскакивая во всякие кружки анонимных алкоголиков, сексоголиков, наркоманов и подобному им сброду. Сейчас у меня нет проблем. То есть вообще никаких. Ни матери. Ни надоедающей работы. Ни лучшего друга-идиота. Ничего. Совсем. Я ничего не чувствую. Конечно, трахаясь с первой попавшейся женщиной в церковном туалете после того, как нам уйму времени рассказывали о двенадцати шагах и как избавиться от вечной тяги к сексу, я больше думал о том, как бы продлить этот момент, в котором я забываю о том, кто я, чтобы не кончить прямо сейчас. Я говорю ей комплименты, о том, какая она красивая, как нужна мне, и прочую ерунду, которую я продолжаю стелить из раза в раз, пока она продолжает двигаться на мне вверх-вниз. Потому что, когда все закончится, мы сразу же возненавидим друг друга. А больше всего — себя. Когда мы оба дойдем до оргазма, нам не захочется даже смотреть друг на друга. Только в эти моменты я могу чувствовать себя человеком. Только в эти моменты я не чувствую себя одиноким. Она спрашивает: — Когда ты познакомишь меня с мамой? Мы проводили не так много времени вместе. Скорее, она спросила это чисто чтобы разбавить привычный нам обоим конец, нежели она действительно хотела бы знать мою мать. Я отвечаю: — Никогда, — ну, это во всех смыслах невозможно. Точно. Мама. Я успел забыть о ней. Стоя у ее могилы, я чуть наклоняюсь к памятнику, чтобы прочесть, как ее звали и годы жизни. — Стукни один раз, если гордишься мной, — говорю в пустоту. Ответ дает лишь тишина, а мне больше и не надо. Я чуть усмехнулся, выдумывая себе сцены о нашей встрече. Наверное, она была бы рада. Наверное, она бы кинулась мне в объятия, выкрикивая: «Сереженька!» или «сынок!», но ни того, ни другого она не сказала. И не скажет. Плевать. За последнее время мне все чаще стали говорить, что я изменился и что раньше я таким не был. Откуда мне, да и им тоже, знать, каким я был? Им не нравится моя молчаливость, не нравится мой образ жизни, не нравится то, что они больше не играют никакой роли в моем сюжете. Они ни капельки не сомневаются, что у них все тоже будет хорошо. Когда-нибудь в будущем. Они еще пока не понимают и вряд ли поймут, что надежда — это просто переходный период, который нужно перерасти. Даже удивительно, как они прожили так долго. Сейчас я направляюсь в другую церквушку, к наркозависимым, притворяясь там самым отшибленным торчком и выдумывая несуществующую историю моей жизни, ее проблемы и как я подсел, повторяясь из раза в раз, будто это как-то поможет. Я сижу в кругу этих полуживых людей с большими впалыми глазами и трясущимися руками. Может, я тоже с ними чем-то схож? Была бы у меня только возможность посмотреть на себя и вспомнить свое лицо, я бы не обдумывая это сделал. Но не могу. Не вижу. Не вижу своего лица. Вот он, единственный минус моего прошлого нахождения в отрезанном мире. Или не единственный. Психологи в интернете говорят, что плохое всегда забывается. А может, я просто был плохим, и поэтому ничего не помню. Поэтому не могу разглядеть свои черты. Может, дело было вовсе не в препаратах. Я ничего не помню. И это к лучшему. Причина, по которой они все сюда ходят, остается мне непонятной. Они срываются, а затем приходят снова и снова, снова и снова, снова и снова. Приходят, чтобы заново слушать одну и ту же историю. Приходят, чтобы заново рассказать одно и то же о себе. Приходят, чтобы разныться, чтобы кто-то их услышал, чтобы кто-то им помог. Когда понимаешь, что все бессмысленно, то уже все равно, чем заниматься. Этим людям нужно просто забыться. Забыть обо всем. Хотя бы на пару минут. Но от чего хотелось бы забыться мне? Или же, может, все гораздо проще, и я хожу просто так. Краем глаза я вижу те черные волосы, но уже подкрашенные у корней. Он все такой же тощий, такой же бледный. Его взгляд уставлен в никуда, будто пустой, его голова проходится кругом и останавливается на мне. Он смотрит. Смотрит не на меня, а сквозь. Я забыл, но он явно все помнит. Отпечаталось в памяти так же, как и в моей его чуть ли не оголенные кости с уродливым шрамом на груди. Вдруг я перестал о чем-либо думать. Очередь говорить доходит до меня, но я молчу. Молчу, потому что ничего в мысли больше не лезло. Я не мог врать, когда тот, кто знает и помнит все, находится напротив меня. Время идет, но мы все так же продолжаем смотреть друг на друга. Точнее, я пытаюсь смотреть за ним со стороны, а он — через меня. Незаканчивающиеся разговоры становятся фоновым шумом, я уже перестал разбирать слова, чужие движения, раздражающая жестикуляция бестолковых торчков становится размытой, каждая минута ощущалась быстрее, и я будто застрял в этом пространстве, где есть только я, он и противный звук чужих ртов, которые исторгают свои пустые мысли. Один за другим они уходят. Оставляют меня наедине с ним. Бросают. Хотят, чтобы я наконец понял, чтобы побыл на их месте. В зависимости. Чем дольше мы так сидим, тем больше у меня начинает болеть что-то внутри. Внутри головы. Болезненными вспышками мелькают моменты прошлого, которое вспоминать я не намеревался. Проходится по мне так, будто знал, о чем я думаю. Залез в мою голову и порылся в этом склизском сгустке кишок. Вытаскивает все переваренное наружу и съедает, выплевывая остатки прямо мне в лицо, показывая всем своим видом, что вот он ты, открыт и ясен. Я не замечаю, как он уже стоит около меня в пустой комнате. — Привет, девятый. Я ничего не помню. И в данный момент это перестало приносить мне какое-либо удовольствие.