Wrong side

В их доме никогда не было тихо. Но сегодня стояла звенящая, какая-то ватная тишина. Чимин сидел на кожаном диване в гостиной, читая какую-то книгу по экономике, которую велел освоить отец. Свет торшера рисовал мягкие тени на его лице, делая его ещё более юным, почти хрупким. Когда хлопнула входная дверь, Чимин не вздрогнул. Узнал. Шаги Юнги всегда было слышно издалека: тяжёлые, резкие, — но сегодня они звучали иначе. Волочась. Юнги появился в проёме гостиной, и Чимин невольно замер. Галстук ослаблен, рубашка расстёгнута на три пуговицы, под глазами тени от усталости. Взгляд был тяжёлый, затуманенный. Обычно Юнги проходил мимо. Игнорировал. Бросал что-то колкое вроде «не свети тут своим нимбом, ангелочек» — и исчезал в своём крыле дома. Но сегодня он подошел ближе. И просто сел рядом. Чимин не дышал, чувствуя, как пружинит диван под весом старшего брата. А потом произошло невероятное — Юнги наклонился и уронил голову ему на плечо. Нос уткнулся в изгиб шеи, горячее дыхание обожгло кожу. — Ты чего, Юнги? — голос Чимина прозвучал испуганно и тонко. — Молчи и не двигайся, — глухо ответили ему в плечо. Но не грубо. Просто выдохли. — Ты устал? — Да, — он выдохнул это, будто делал одолжение, — Сделка была дерьмовой. Так они сидели несколько минут. Юнги не двигался, только иногда тяжело вздыхал. Чимин замер, боясь спугнуть этот странный, невозможный момент. А потом Юнги сполз ниже. Медленно, устало, словно всё его тело состояло из свинца. Он лёг, положив голову на колени Чимину. Чимин ахнул, но рука сама потянулась к чёрным, спутанным волосам. — Ты ранен? — прошептал Чимин. — Нет. Голос Юнги звучал непривычно — без металлических ноток, без насмешки. Просто. Человечно. Чимин начал перебирать его волосы, легонько массируя кожу головы. Юнги издал низкий, почти звериный звук — то ли стон, то ли рык, — и сильнее вжался лицом в мягкую ткань домашних штанов Чимина. — Ты их убил? — голос Чимина звучал слишком нелепо для этой ситуации. Как-то мягко и по-детски слащаво. — В процессе. Чимин кивнул, хотя в душе стало что-то сжиматься от мысли, что кто-то умрет от рук его сводного брата. — Ты слишком мягкий, — вдруг сказал Юнги не поднимая головы, прочитав его. — Весь. Твой запах. Твои руки. Ты же знаешь, кто я. Знаешь, что я делал сегодня? Почему не боишься? — Потому что уже ничего не изменить. Юнги издал глухой смешок, от которого живот Чимина завибрировал. — Умный мальчик. Но это не ответ на вопрос. — Лучше я буду делать вид, что не боюсь этого. Юнги медленно приподнял голову, его взгляд наконец встретился с глазами Чимина. В них читалось что-то между раздражением и странным любопытством. – И что даёт тебе это "лучше"? — Ты хотя бы меньше ругаешь меня. — Ты все равно делаешь то, что захочешь, потому что знаешь, что тебе сойдет это с рук, – в его словах звучала ирония. Чимин невинно улыбнулся, произнеся лишь губами: «хен». — Не хенкай мне тут. Мне тридцать один, забыл? — Еще помню, — Чимин наклонился ближе. Юнги перевернулся на спину и посмотрел снизу вверх — и в этом взгляде не было ничего от мафиози. Только странная, почти детская растерянность. — Ты должен меня бояться, — прошептал Юнги. — Почему ты не боишься? Почему ты позволяешь мне лежать у тебя на коленях, как щенку? Чимин улыбнулся краешком губ. Без страха. Без игры. — Потому что я знаю тебя другим. — Хватит. Эта невинность меня бесит больше, чем твоя привязанность ко мне. Сколько раз я говорил — здесь нет места доброте. Особенно ко мне. — Но ты же не делал мне больно. Юнги резко сел. В одно движение сбросил с себя усталость, как скинул оковы. Теперь его лицо было слишком близко, рука легла на шею Чимина — не сжимая, просто держа. Контролируя. — Тебе напомнить, каким я могу быть, Пак Чимин? Воздух между ними загустел. Чимин вдруг остро почувствовал каждый сантиметр своего тела. — Напомни, — выдохнул он, и сам удивился своей смелости. Чимин протянул руки вперёд. Открыто. Принимая. Юнги смотрел на эти руки секунду, другую. А потом мир перевернулся. Чимин оказался на спине с руками над головой. Юнги нависал сверху, тяжёлый, горячий, пахнущий дымом, кожей и опасностью, держа его за запястья. — Я предупреждал, — прошептал Юнги, вжимая его бёдра в кожаную обивку. — Ты не должен был просить. Поцелуй вышел грубым. Юнги кусал губы, врываясь языком, не спрашивая разрешения. Чимин застонал ему в рот, цепляясь за плечи, — и это только возбудило Юнги больше. — Тише, — выдохнул он, спускаясь к шее, оставляя следы зубами, которые будут темными завтра утром. — Ты сам захотел вспомнить. Он стянул с Чимина футболку одним резким движением, задирая выше, обнажая живот. И замер на секунду, глядя на эту бледную, гладкую кожу, на рёбра, которые проступали при каждом сбитом дыхании. — Красивый, — сказал Юнги неожиданно тихо. — До зубовного скрежета. И спустился губами по груди, прикусывая сосок, заставляя Чимина выгнуться дугой. Но когда его пальцы скользнули ниже — к резинке домашних штанов, — движения вдруг изменились. Стали медленнее. Почти изучающими. Юнги стащил с него штаны вместе с бельём одним движением, но не резко — а так, словно разворачивал долгожданный подарок, в который не верил, что его можно получить. Чимин лежал перед ним, раскрасневшийся, с припухшими от поцелуев губами, и его дыхание сбивалось просто от взгляда. — Не двигайся, — буркнул Юнги, даже не глядя ему в лицо. Он потянулся за лубрикантом — Чимин не видел, откуда тот взялся, но пальцы Юнги уже блестели. И он был не против такого окончания дня, ведь такое было часто в секрете от родителей. Когда первый палец коснулся входа, Чимин забыл о своих мыслях. Он ожидал, что Юнги будет резким: делать больно, брать, доказывать. Но Юнги замер. Пальцы вошли медленно, осторожно, словно он проверял каждый миллиметр. Чимин выдохнул, прикусывая губу, и услышал над собой тихое: — Терпи. Просто «терпи» — но сказано так, что Чимин вдруг понял: на самом деле это «я сделаю так, чтобы не было больно, просто не мешай мне об этом заботиться». Второй палец вошёл следом, но не грубо. Юнги двигал ими с какой-то пугающей внимательностью — разводя, растягивая, находя угол, от которого Чимин выгибался и бессознательно царапал его плечи. И каждый раз, когда Чимин морщился, Юнги замирал на долю секунды. Он ждал, когда Чимин расслабится, и только потом продолжал. — Разве так вспоминают? — прошептал Чимин, задыхаясь от этого медленного, почти жестокого в своей аккуратности темпа. Его собственный член уже стоял, упираясь в живот, и хотелось большего — резкости, движения, Юнги внутри себя прямо сейчас. — Не указывай мне, — отрезал Юнги, но в голосе не было прежней грубости. Он добавил третий палец, и Чимин вскрикнул, двигаясь бедрами навстречу. Юнги слегка ускорил. Пальцы другой руки легли на внутреннюю сторону бедра Чимина, погладил — почти незаметно, почти случайно. Чимин чувствовал, как этот человек, который во всём остальном был собран из стали и острых углов, сейчас напряжён не от желания — от попытки не сделать ему больно. И это было страшнее любой грубости. — Достаточно, — выдохнул Чимин, касаясь пальцами его щеки. — Юнги, достаточно. Пожалуйста. Юнги убрал пальцы. Чимин почувствовал пустоту, жадно открывая глаза. Юнги смотрел на него сверху вниз — с тенью под глазами, с непроницаемым лицом. И только когда он приставил головку к влажному, расслабленному входу, в его глазах мелькнуло что-то — вопрос без слов. Чимин кивнул. Кивнул так отчаянно, что Юнги не смог больше ждать. Он вошёл. Медленно. Так медленно, что Чимин ощутил каждый сантиметр, каждый толчок пульса внутри себя. Юнги держал его за талию — крепко, но не больно, вжимая в диван не силой, а весом собственного тела. — Так ты меня боишься сейчас? — спросил Юнги, замирая внутри, давая привыкнуть. Он почти не двигался — просто был там, полный, горячий, невыносимо близкий. Чимин вцепился ему в шею, ноги обвили поясницу, прижимая ближе. Глаза блестели, губы дрожали. — Нет, — прошептал он. — Нет, Юнги... И это было правдой. Тогда Юнги начал двигаться. Ритмично, ровно, нащупывая тот темп, от которого дыхание Чимина сбивалось в короткие стоны, но не срывалось в крик. Он не вбивался — он входил глубоко, плавно, ловя каждый вздох, каждую дрожь вокруг себя. И когда Чимин выгнулся, чувствуя, как головка попадает на то самое место, Юнги ударил именно туда — не случайно, а выверенно, под тем углом, который выбрали ещё пару минут назад его пальцы. Чимин кончил беззвучно, с зажмуренными глазами, и в этот момент Юнги позволил себе ускориться — всё ещё не грубо, всё ещё контролируя каждое движение, — и кончил следом, уткнувшись лицом в ложбинку между плечом и шеей. Тишина вернулась. Чимин гладил его по спине, легонько, успокаивающе. Пальцы путались в чуть влажных от пота волосах на затылке, водили по позвонкам, которые слишком отчётливо проступали под тонкой кожей. — Ты не ел сегодня, — тихо сказал Чимин. Не вопрос — утверждение. Юнги замер на его груди. Не поднял головы, но Чимин кожей почувствовал, как напряглись его плечи. — Откуда ты знаешь? — Ты выглядишь худее, чем неделю назад. И пахнешь кофе и никотином. И когда ты устал по-настоящему, у тебя вот здесь, — Чимин провёл пальцем по виску Юнги, — вздрагивает мышца. Юнги молчал. Долго. Так долго, что Чимин уже думал — не ответит, встанет, уйдёт, как всегда. Но Юнги вдруг выдохнул, шумно и обречённо, и сильнее вжался лицом в его ключицу. — На кухне есть рис, — глухо сказал он. — Я вчера... ну. Заказал. Тот, который ты любишь. Стоит в шкафу, второй полка, чёрная пачка. Чимин перестал дышать на секунду. Юнги заказал для него тот самый жаренный рис? Который привозят из маленькой лавки в Ханнаме, который Чимин ел только раз, полгода назад, и потом обмолвился при нём, что это лучшее, что он пробовал в жизни? — И холодильник пустой, — добавил Юнги так, словно оправдывался. — Я не успел. Скажешь повару, он пожарит. Только не смотри на меня так. — А как я смотрю? — голос Чимина сел до шёпота. — Как будто я котёнка принёс, блять. Чимин не удержался — рассмеялся тихо, по-детски, и от этого смеха Юнги отпрянул, как ужаленный. Сеанс нежности для него закончен. Он сел, натягивая джинсы, пряча лицо за чёлкой. — Ты идёшь? — спросил он жёстко, не глядя на Чимина. — Рис. Надо пожарить. Я сам. А то я выкину, ты знаешь, я могу. — Не выкинешь, — сказал Чимин, всё ещё лежа на диване, растрёпанный, голый, довольный, с припухшими губами. — Чего это? — Потому что ты уже три дня не мог его выкинуть. Потому что он мне нравится. Юнги замер. Повернулся. Глаза — чёрные, злые, почти испуганные. — Откуда ты, блять... — Я тебя знаю, Мин Юнги, — Чимин наконец сел, потянулся к своей футболке, не глядя на брата. — Ты можешь быть кем угодно для тех людей. Для меня ты — тот, кто помнит, какой рис я люблю. Повисла пауза. Юнги сжал челюсть так, что заиграли желваки. — Свари пельмени, — бросил он резко. — Я тоже хочу есть. И вышел в коридор, не оборачиваясь. Чимин долго сидел на диване, приходя в себя. Чимин натянул футболку Юнги. Большую, чёрную, пахнущую табаком и тем самым гелем для душа с древесными нотками. Она доходила почти до середины бедра, и Чимин вдруг поймал себя на мысли, что не хочет её снимать. Он прошёл на кухню. Тихо. Осторожно. Открыл шкаф — вторая полка, чёрная пачка. Рис. Тот самый. — Дурак, — прошептал Чимин. Пока варился рис, он нашёл в морозилке пельмени. Тоже какие-то особенные — с кроликом и трюфелем. Такие Чимин ел один раз на дне рождения какого-то друга Юнги, куда его не приглашали, но он случайно зашёл на кухню. Юнги тогда сделал вид, что не заметил, как Чимин утащил три штуки с тарелки. Значит, запомнил. Чимин поставил сковороду, бросил пельмени, убавил огонь под рисом. На кухне запахло домом — тем самым, которого у них никогда не было. Он работал одной рукой, второй — листая планшет с отчётами. Отец просил проверить несколько счетов, работа была нудной и совершенно не его. Но Чимин вникал, морщил лоб, поправлял сползающий рукав чужой футболки и не замечал, как время идёт. Он не слышал шагов. Просто вдруг почувствовал тепло. Чьи-то руки легли на его талию — широкие, горячие ладони легли поверх чёрной футболки, а потом скользнули под неё. Чимин вздрогнул, выронил ложку. — Я сказал, не смотри на меня, как на котёнка, — голос Юнги раздался над самым ухом, хриплый, сонный, чужой и родной одновременно. — Не сказал, что нельзя. Пальцы замерли на голой коже живота. Там, где футболка задралась, когда Чимин тянулся за солью. Юнги провёл большими пальцами вдоль рёбер — медленно, почти благоговейно. Словно изучал. Словно пробовал на вкус чужую уязвимость, которую ему позволили трогать. — У тебя талия, — сказал Юнги, не заканчивая мысль. Он прижался грудью к спине Чимина, уткнулся носом в шею, вдохнул. — Я заказал тебе ту футболку. Ту, которую ты хотел. С вырезом. Приедет завтра. — Какую? — Чимин не дышал. Он чувствовал каждую подушечку пальцев на своей коже. — С переливами. Розовую. Ты смотрел на неё три недели в витрине на Чхондам-дон, думал, я не заметил. Чимин повернул голову, пытаясь поймать его взгляд. Юнги отдёрнул руки, но не убрал — просто положил на плечи, сжал. — Рис сгорит, — сказал он севшим голосом. — Юнги... — Я сказал, сгорит. Чимин послушно выключил огонь. И остался стоять, чувствуя позади тяжесть чужого тела, чужое дыхание на шее, чужие пальцы, которые всё ещё лежали на его плечах, сжимали ткань футболки, мяли её. — Спасибо, — тихо сказал Чимин. — За что? — резко. — За футболку. Что заметил. Юнги не ответил. Только сильнее прижал его к себе на секунду — и тут же отстранился, будто обжёгся. — Пережарил, — буркнул он, глядя в кастрюлю. — В следующий раз сам буду готовить. Ничего не умеешь Чимин улыбнулся, зная, что следующего раза будет. Потому что Юнги будет готовить сам. Для него. Как и всегда, когда речь заходила о том, что любит Чимин. Он просто никогда об этом не говорил.