п

Выкидывать цветы всегда грустно. Даже если знаешь, что за забором можно набрать новых, свежих, живых, пахнущих утренней росой. Тэхён ставит пустую банку на стол и даже не думает о том, чтобы выйти в поле. И сами цветы, и дом, и вся эта ферма вдруг потеряли для него значение.Дедушкина ферма кажется слишком большой и пустой для одного человека, особенно после того, как он провел целый вечер и целую ночь в доме Чонгука. В том доме, где всегда кто-то есть. Где смеются, спорят, звенят тарелками, кричат друг на друга из разных комнат. Где даже тишина кажется живой и наполненной.Ему там понравилось. Тэхён не хотел себе в этом признаваться, но сейчас, стоя посреди пустой, комнаты, врать самому себе не было смысла. Да, он почти не разговаривал с родителями Чонгука, если не считать коротких фраз за ужином. Да, большую часть времени его терроризировали тройняшки. Но он не расстроился, когда уходил спать. Он расстроился утром, когда проснулся и понял, что дома никого нет, что он снова один.Шарлотта ушла помогать Чоне с магазином — перед полнолунием в городе становится больше туристов, и одной Чоне не справиться. Джахён забрал тройняшек на лесопилку, где он работает, мальчишкам нравится возиться с деревом, и отец не против, что они путаются под ногами. А Чонгука оставил дома, якобы для того, чтобы тот присмотрел за Тэхёном. Хотя Тэхён подозревает, что настоящая причина была в другом.Он проснулся в пустой комнате. Это было плохо, но и в этом «плохо» таилось что-то почти приятное, он почувствовал запах подгоревших вафель и сладкого джема еще до того, как открыл глаза. Матрас был сдвинут, одеяло сползло на пол, подушка валялась в ногах и никто не мешал ему раскинуться так, как хочется. Он даже не почувствовал смущения от того, что лежит голый. Только больная спина напоминала о последствиях жаркой ночи, да отсутствие постельного белья на кровати. Чонгук, видимо, решил закинуть простыни в стирку.Чонгук ждал его на кухне. Стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде, и делал вид, что не заметил его прихода. Тэхён босиком, в чужих шортах и чужой футболке, забрался на маленький диванчик под окном, тот самый, с которого видно двор, плиту, самого Чонгука, и просто смотрел. Не говорил ничего, не просил. Сидел, поджав ноги, и смотрел, как тот готовит завтрак.Это было так странно и так правильно. Будто он и Чонгук, всегда просыпались вместе, всегда завтракали в тишине, чувствовали друг друга без слов. В сердце поселился трепет, когда Чонгук напомнил: «Сегодня идем на свидание». Не спросил, не предложил — сказал. И Тэхён не стал спорить.Теперь он стоит в своей комнате, в доме деда, напротив старого зеркала в поцарапанной раме. Одежду, в которой был вчера, он сразу закинул в стирку, она пропахла едой, лесом и потом, и носить её без напоминаний о прошедшем дне было бы невыносимо. Но футболку и шорты Чонгука снимать не спешит. В них он выглядит странно, нелепо. Чужеродно на фоне этой старой мебели и выцветших обоев.И всё равно приятно, ткань хранит его запах.Тэхён не узнаёт себя. Не из-за выражения лица, не из-за одежды или прически. Что-то в его глазах изменилось, в том, как он держится. Как будто за одну ночь он стал старше или просто другим. Тэхён не знает, пугает его это или радует. Но никак не разочаровывает.Чонгук обещал зайти за ним ближе к часу. До встречи оставалось минут двадцать из тех двух часов, что ему давались на сборы. Тэхён мог бы успеть переделать кучу дел, но вместо этого лишь занимался хозяйством, и то нехотя, из-под палки. Воду носил, потому что надо. Сено кидал, потому что коровы не поймут, если он решит устроить выходной. Яйца собрал, потому что курицы несутся независимо от его душевного состояния. А потом долго сидел на корточках у будки, пока Руди вышагивал по двору, делая вид, что не замечает хозяина. Так наивно и глупо было ждать, что пёс снова подойдёт, ткнется носом в ладонь, попросит почесать за ухом. Но Руди только косился на него из-под настороженных бровей и держался на расстоянии.Тэхён пахнет не только собой. Запах Чонгука въелся в его кожу, волосы, одежду, смешался с его собственным, стал частью его. И Руди чувствует это. Чувствует хищника, чужака, альфу. И не подходит.Шорты Чонгука он снимает неохотно. В них было странно и нелепо, но удобно.Ткань хранила запах и, отдаляясь от него, Тэхён словно терял часть той уверенности, что появилась за эту ночь. Он надевает свои, по размеру, с нормальной талией, в которых не нужно подворачивать пояс. Рубашку свою, льняную, любимую, сквозь которую на ярком солнце можно разглядеть силуэт. В зеркале отражается кто-то почти незнакомый. Не городской парень в мешковатой одежде, а другой. Тэхён не знает, нравится ему этот новый или нет. Но в глазах больше нет того тупого, бесконечного страха, который жил там неделю. Только тихая, спокойная решимость.Он ничего не берёт. Зачем, если он не знает, куда Чонгук поведёт его и что они будут делать. Сборы проходят медленно, тягуче, хотя Тэхён ждал этой встречи. Обещанного свидания, шанса. Непонятно, зачем он согласился. Сейчас, в тишине пустого дома, когда феромоны рассеялись и сознание прояснилось, он задаёт себе этот вопрос снова и снова.Зачем?Под наваждением чувств и запахов, когда каждое слово Чонгука произносилось, как молитва, а тело реагировало раньше, чем разум успевал обработать информацию, отказать невозможно. Тэхён помнит себя вчера — податливого, мягкого, почти ручного. Сейчас ему стыдно. Не за то, что сделал, а за то, как легко согласился. Не будь феромонов, не будь этого дурмана, который заполняет легкие при одном только присутствии Чонгука, Тэхён бы долго мялся, взвешивал все за и против, перебирал аргументы. И в конце концов сказал бы «нет». Четко и твердо, без вариантов.Обида все еще не может выветриться. Слова, сказанные в магазине, поступки, совершенные в амбаре и до него, — всё это сидит в голове глубокими занозами, которые не вытащить за одну ночь. Обида съедает всё хорошее, всё приятное, что делает для него Чонгук. Тэхён помнит, как тот приносил ягоды, как сидел под окном всю ночь, как смотрел на него утром на кухне — заботливо, почти нежно и подкладывал вафли. Но между этими воспоминаниями — боль. И Тэхён не знает, сможет ли когда-нибудь отделить одно от другого.Но у него почти не осталось времени. Пять дней, даже меньше. Дед вернётся, Тэхён отдаст ключи, закроет за собой дверь и уедет в тот же день. Без прощания, без объяснений. Без этих тяжелых, полных невысказанного взглядов. Он сядет в такси, потом в автобус, достанет наушники, включит музыку и будет смотреть в окно, пока ферма и Стиллуотер не исчезнут за горизонтом. А потом будет то, что будет.Даже если город окажется для него ловушкой, бесконечной камерой пыток, где запахи душат, а звуки разрывают барабанные перепонки, — пусть так. Он купит беруши, будет мазать нос кремом перед выходом, лишь бы заглушить этот вечный запах. Он выживет. Здесь ему нет места и не было с самого детства. Пришло время это признать.В дверь стучат — три коротких, уверенных удара. Тэхён вздрагивает, поправляет волосы, которые лезут в глаза, и выходит в коридор. Сердце колотится где-то в горле, хотя он не понимает, чего боится.Чонгук стоит на пороге. В одной руке — рюкзак, в другой — сумка, из которой тянет едой, свежим хлебом, чем-то сладким и, кажется, бутылкой с чем-то покрепче. Он одет просто — джинсы, белая майка, кеды, но на его фоне даже самая нарядная одежда Тэхёна выглядела бы странно. Не потому, что Чонгук красивый, чтобы не надел — он просто другой. Из другого мира.— Ты уже готов? — Чонгук почти незаметно заглядывает в дом, будто проверяет, не забыл ли он  что-то важное. — Да, — Тэхён запирает дверь, проверяет замок дважды, хотя знает, что воровать здесь нечего. — Идём.Он спускается первым, будто знает, куда идти. Руки в карманы, взгляд в землю, Тэхён смотрит под ноги, иногда пинает камни, провожает их взглядом, пока те не исчезают в траве. Солнце печёт так, будто оно всего в паре сантиметров от его лица, и даже теплый ветерок, который иногда пробирается под рубашку, нагло задирает её, открывая вид на талию, не спасает, только злит, щекочет кожу, заставляет жмуриться.Чонгук идёт сзади. Тэхён чувствует его взгляд не на затылке, а на пояснице, на том месте, где ветер поднимает ткань. Это не пугает, не раздражает. Просто непривычно, будто его раздевают, не прикасаясь.Он останавливается у забора. Осматривается — поле, лес вдалеке, тропинка, которая ведёт в никуда. Непонятно, что он хочет увидеть. Может, знак, повод развернуться и уйти, пока не поздно. Но ничего не происходит. Только пчелы жужжат, бабочки летают, и Чонгук терпеливо ждёт, не торопит.— Куда идём-то? — спрашивает Тэхён отстраненно, щурится от света, который режет глаза.— На озеро, — Чонгук обходит его, кивает на тропу, ведущую в лес. — В такую жару только туда и идти. Родители всегда водили купаться, когда мы были маленькими.Тэхён кивает. У воды действительно прохладно будет. Может, получится искупаться и смыть с себя эту липкую, душную тоску. Он сомневается, что Чонгук не рассчитывал на купание, слишком основательно тот подготовился. Рюкзак, сумка, полотенце, которое торчит из нее. Всё продумал.Они идут через поле. Трава высокая, почти по пояс, но кто-то протоптал здесь узкую тропинку, видимо, местные часто ходят к озеру. Вокруг настойчиво и деловито жужжат пчёлы, бабочки цвета шоколада суетятся, летают над пестрыми цветами, садятся на дорогу и не боятся. Тэхёну кажется, что они даже не замечают их.Рука Чонгука иногда задевает его, случайно или нарочно, Тэхён не понимает. Локоть касается локтя, пальцы — запястья. Не задерживаются, не сжимают. Тэхён не знает, хочет ли касаться его. Даже слегка, даже недолго. Насколько это уместно в первую очередь для него? Ведь свидание уже началось, а на свиданиях люди держатся за руки. Целуются. Строят планы на будущее. У Тэхёна нет планов с Чонгуком. И будущего тоже нет, только пять дней, которые он должен как-то дожить.Он сжимает кулаки так крепко, что ногти впиваются в ладони. Он обещал дать шанс, но не говорил, что после что-то последует. Что они будут встречаться. Что это перерастёт во что-то большее. Страшно давать надежду Чонгуку, кем бы он ни был, как бы ни поступал. Он ждал его столько лет, что теперь совесть не позволит Тэхёну обещать то, чего он делать не собирается. Просто дать шанс — ничего не значит. Это не «да», это «посмотрим». Это «может быть», которое с вероятностью девяносто девять процентов превратится в «нет».— Что-то случилось? — Чонгук замечает его поникший взгляд, печаль на лице, которая, кажется, написана там крупными буквами. Он наклоняется, пытаясь разглядеть хоть каплю радости, хоть намёк на ту нежность, что была утром, когда они сидели на кухне и Тэхён улыбался ему. Но там ничего. Пустота, за которой трудно разглядеть что-то живое.— Нет, всё хорошо, — Тэхён врёт, не думая, уголки губ тянутся вверх. — Просто неважно себя чувствую. Наверное, из-за жары. На озере, надеюсь, станет получше.Чонгук смотрит на него долго, тяжело, будто пытается заглянуть в душу, вытащить наружу правду, которую Тэхён так старательно прячет. Но ничего не говорит, только кивает, выпрямляется и идёт дальше, не касаясь.— Скоро придём, — бросает он через плечо. — Потерпи.Тэхён не отвечает. Переставляет ноги, чувствуя, как земля скрипит под подошвами, пот стекает по вискам, а тяжелый воздух давит на грудь. Он не знает, что это — предчувствие или просто усталость от самого себя и всей этой суеты, на которую не рассчитывал, когда сидел в автобусе и ехал на ферму. Тогда всё казалось проще: ухаживать за животными, дождаться деда, уехать и забыть. Теперь забыть не получится. Он обещал дать шанс. И пусть этот шанс — всего лишь формальность.Лес встречает их прохладой. Здесь, под пологом старых деревьев, воздух кажется гуще, влажнее, будто природа нарочно спрятала всё самое драгоценное от посторонних глаз, создав зелёную подушку из мха, папоротника и мягкой, податливой земли. Тэхён ступает осторожно, чувствуя, как трава пружинит под ногами, тени играют на лице, свежий, почти прохладный ветерок треплет волосы. Он выдыхает, сам не замечая, что задерживал дыхание.Чонгук то и дело останавливается, наклоняется и срывает с кустов землянику, малину. Показывает ему, потом протягивает на ладони. Тэхён сначала отказывается, неловко, неуютно брать что-то из его рук. Но Чонгук уговаривает без слов, смотрит темными глазами и ждёт. Тэхён сдаётся. Берёт ягоду, пробует. Сочная мякоть тает на языке, оставляя привкус леса и солнца. Послевкусие остается надолго — сладкое, чуть терпкое, как поцелуй. Тэхён отгоняет эту мысль и делает вид, что рассматривает деревья.Он то и дело ловит на себе взгляды Чонгука. Они недоверчивые, подозрительные, но вопросов не задаёт. И хорошо, потому что врать не хочется. Правду говорить — тем более.Иногда им попадаются еле заметные следы, на которые Чонгук гордо указывает: «Это лиса, видишь, как лапы ставит?», «А это кабан, у него копыта шире, чем у оленя». Тэхён слушает вполуха, кивает, но запоминает. Единственное, что находит он сам, — это две белки, перепрыгивающие с ветки на ветку. Замечает их чисто случайно, рыжая вспышка привлекла внимание, и останавливается, показывая пальцем вверх. Чонгук смотрит, улыбается уголками губ и только одобрительно кивает. Тэхёну почему-то приятно, что он нашёл их первым.Узкая звериная тропинка обрывается резко, как будто кто-то ножом отрезал. Они выходят на небольшой пустырь из глины и песка, и Тэхён замирает. Среди деревьев, будто кусок неба, упавший на землю, раскинулось лазурное озеро с прозрачной, почти стеклянной водой. Оно переливается на солнце, искрится, манит наконец-то окунуться, избавиться от липкой, душной жары, которая преследовала их всю дорогу.— Здесь так красиво, — Тэхён не узнаёт собственный голос — тихий, почти благоговейный.Он идёт не спеша, осматривает округу, не понимая, почему об этом озере ему не было известно раньше. Кристальная вода, живописная природа — такое место не могло остаться незамеченным. Ни местные фермеры, ни городские, ни случайные туристы, никто не прошёл бы мимо. Но следов присутствия нет: ни окурков, ни бутылок, ни старых кострищ, ни даже следов. Только травы, песок, деревья, вода и тишина. Сложно поверить, что озеро дикое и о нём никто не знает.Всё встаёт на места, когда на валунах у воды Тэхён замечает выбитые и выцарапанные силуэты. Волки на задних лапах. Полная луна, с лучами, расходящимися в разные стороны. Символы, которых он никогда не видел — закорючки, круги, перекрестья. Древние, грубые, но от этого не менее пугающие. Тэхён подходит ближе, присаживается на корточки напротив камня и проводит пальцами по линиям, собирая пыль. Камень хранит тепло, и Тэхён чувствует, как оно перетекает в него, будто сама земля хочет сказать, что-то важное.— Нам точно можно здесь быть? — спрашивает он, не оборачиваясь.Чонгук скидывает вещи на песок, рюкзак шуршит, сумка глухо ударяется о землю. Садится рядом. Слишком близко, локти и колени почти касаются, и даже сквозь ткань Тэхён чувствует его тепло. Запах доносится слабой волной, как бриз, который невозможно поймать, но который окутывает, проникает под кожу, заставляет сердце биться чаще.— Можно, — голос Чонгука звучит уверенно, спокойно. Он накрывает его руку своей, не сильно, но ощутимо, пальцы сжимают запястье, удерживая, не давая отстраниться. — Здесь раньше проводили обряды очищения. Перед родами, перед первыми обращениями. В полнолуния устраивали ужин, приносили в жертву луне овец. Вырезали символы для защиты, для благословения.Тэхён смотрит на их руки, на переплетённые пальцы, и думает, что это неправильно. Не должно быть так приятно. Не должно быть так спокойно, когда человек, которого ты боялся, держит тебя за руку.— Так что, — Чонгук поворачивает голову, ловит его взгляд, — можно сказать, ты имеешь полное право здесь находиться. Обращённые — тоже часть нашей истории. Хочешь ты этого или нет.— Ну, — Тэхён отводит глаза, усмехается криво, чтобы скрыть смущение, — рожать-то я точно не собираюсь.— Почему?Вопрос виснет в воздухе. Тяжелый, странный, липкий. Тэхён не знает, как на него ответить. Язык не поворачивается, слова застревают в горле, потому что вопрос не имеет под собой никакой логики. Будто Чонгук никогда не учил ни анатомию, ни биологию. Будто в его мире вопрос «почему нет» возникает сам собой. Тэхён смотрит на него, пытаясь понять, шутит ли он, или говорит серьёзно. Но лицо Чонгука не выражает ничего, кроме искреннего непонимания.— Я парень, Чонгук, — Тэхён говорит медленно, как ребёнку, который не может усвоить очевидных вещей. — А парни не рожают. Так устроен мир, знаешь ли. У меня нет ни матки, ни яйцеклеток, ни всего того, что нужно для этого. Поэтому нет. Я не собираюсь рожать. И не смогу, даже если бы захотел.Чонгук молчит. Смотрит на него долго, тяжело, будто обдумывает услышанное. Его пальцы всё ещё сжимают запястье Тэхёна не больно, но заметно. — Но ты омега.Должно ли это иметь смысл для Тэхёна или нет, но уверенность, с которой Чонгук это произносит, заставляет напрячься. В этом голосе нет сомнений, нет вопроса. Есть только холодное, почти пугающее знание того, чего Тэхён не понимает и, кажется, не хочет понимать. Он выдергивает руку, встаёт, придерживаясь за колени, чтобы не упасть, в висках стучит, и он не знает, от жары это или от абсурдности происходящего.— И что теперь? Омега и омега, — Тэхён чувствует, как голос срывается, становится выше, глупее, беспомощнее. — Я до сих пор не понимаю, что это за странные разделения. Думал, это просто позиции в сексе.— Омеги рожают, — Чонгук идёт за ним, не отстаёт, нависает сзади, и Тэхён чувствует его взгляд на своём затылке. Тяжёлый, уверенный. — Не важно — мужчина или женщина. Какого бы пола ни была омега, у неё есть матка.Как по щелчку пальцев все логичные объяснения и мысли пропадают. Исчезают, оставляя пустоту, из которой не достать и слова. А спросить хочется много чего. Например, всё ли в порядке у Чонгука с головой или по нему дурдом плачет. Тэхён открывает рот, закрывает, снова открывает.Требуется некоторое время, чтобы собрать всё в кучу. Тэхён перебирает слова в голове, отбрасывает, оставляет те, что подходят лучше всего.— Ты совсем ебанулся? — выдыхает он, и в этом выдохе — всё его непонимание, вся злость, весь страх перед тем, что это может быть правдой.Чонгук расстилает плед на песке, под старым раскидистым деревом, которое даёт густую, спасительную тень. И громко, открыто, заливисто смеётся так, что Тэхён чувствует себя глупым школьником, который сказал что-то нелепое на серьёзном уроке. Смех Чонгука разносится над озером, пугает бабочек. Тэхён смотрит на него и не может отвести взгляд.Кажется, это впервые за всё их знакомство. Он был уверен, что Чонгук не умеет ни смеяться, ни улыбаться, слишком серьёзный, слишком мрачный, слишком похожий на монстра из детских кошмаров. А увидеть это — всё равно, что впервые попробовать кока-колу, впервые пробежаться по полю на закате, впервые закурить после долгого воздержания. Впервые полюбить и быть любимым. В груди разливается что-то тёплое, почти нежное, и Тэхён не хочет признавать, что это, чёрт возьми, умиление.— Скажи, что ты пошутил, — просит он, уже не надеясь.— Нет, — Чонгук сразу отрезает, перестаёт смеяться, но улыбка никуда не пропадает. — Ты можешь забеременеть и выносить ребёнка от альфы.— Но у меня нет матки.Тэхён садится на плед, помогает расставлять керамические тарелки, странной формы, из разных наборов, с трещинами. Он раскладывает еду из крафтовых пакетов, аккуратно, стараясь не смотреть на Чонгука, потому что не знает, что увидит в его глазах. Насмешку? Желание? Уверенность в том, что он, Тэхён, просто не понимает своего счастья?— Пока нет, — Чонгук опускается на плед рядом, помогает ему, пододвигает тарелки ближе. — Но после первого обращения твоё тело изменится. Ты этого не почувствуешь, не переживай.— Мне кажется, — Тэхён берет виноградину, крутит в пальцах, разглядывает на просвет, — из-за матки в мужском теле как раз-таки и надо переживать.— Нет, — голос Чонгука спокоен, терпелив. — Это заложено в природе проклятия. Оно не различает мужчин и женщин. Только альф и омег. И это так же естественно, как дыхание и правильно, как сердцебиение.— Для меня не правильно.Тэхён выкладывает фрукты на тарелку — виноград, яблоки, черешню. Последние точно из сада перед домом, он помнит их запах, когда проходил мимо. Несколько вафель, которые Чонгук выпекал утром, пока Тэхён спал. Несколько видов сэндвичей — с сыром, с ветчиной, с чем-то зелёным, что похоже на песто. Пара маленьких, изящных пирожных, с кремом и ягодой сверху. И много закусок к вину — оливки, маслины, вяленые томаты, сыр, нарезанный тонкими ломтиками. Бутылку с алкоголем Чонгук не достаёт, а наоборот прячет в рюкзак, подальше от солнца, чтобы не нагрелась.Тэхён скептически на него смотрит. Пить в жару — не самая лучшая идея. Тем более когда почти нет нормальной еды, не считая тонких ломтиков бекона. Сам он всегда хорошо переносил алкоголь, напивался за всю жизнь не больше трёх раз, чем не могли похвастаться его друзья, каждый раз ставившие себе недостижимую цель — напоить его.— Сейчас неправильно, — голос Чонгука звучит успокаивающе, мягко. — Но ты привыкнешь. Тем более я всегда буду рядом.«А я не буду», — хочет ответить он, но прикусывает язык. Не время для таких разговоров. И свидание портить не хочется. Тэхён удивляется сам себе, что ему вообще не всё равно. Вся еда разложена, в железных чашках с потрескавшейся глазурью разлит сок, пахнет яблоками и мятой. Даже природа просит его придержать язык за зубами, успокоить негативные мысли и дать себе время насладиться моментом.Около озера колышется высокая, жёлто-зелёная трава, пахнет сухостью и нагретой землёй. Стрекозы зависают в воздухе, будто пытаются его рассмотреть, понять, кто он и зачем пришёл на их территорию. Тэхён подносит чашку к губам, вдыхает запах сока, который кажется слишком приторным. Но не успевает сделать и глотка.Щелчок.Громкий, резкий, странный в этой тишине. Тэхён оборачивается, любопытно наклоняя голову, и видит Чонгука с камерой. Старой, квадратной, белой — полароид, из тех, что были популярны лет двадцать назад. Чонгук встряхивает снимок, и Тэхён следит за его длинными пальцами с бледными шрамами на костяшках.— Дай посмотреть, — тянет он, и Чонгук протягивает фотографию, ещё тёплую, пахнущую химией.На снимке — он. На фоне лазурной воды и зелёных деревьев, с немного печальным, но ясным взглядом. Тэхён рассматривает себя — растрёпанные волосы, которые ветер сдувает на лицо, льняную рубашку, в которой видно очертания груди. Взгляд — будто у того, кто видел больше, чем должен, и потерял больше, чем хотел.— Страшная фотография, — говорит Тэхён, отдавая снимок.— Красивая, — Чонгук прячет фото в карман и тянется за соком. — Ты красивый.Тэхён отворачивается, солнце дробит воду на на тысячу мелких осколков.Допивает сок и ложится на плоскую подушку, которую Чонгук предусмотрительно подкинул ближе к нему. Тэхён слышал много раз, что у него привлекательная внешность. Не раз с ним знакомились на работе, не раз намекали на то, что он мог бы получать больше, если бы согласился работать не только руками, но и лицом. Дело даже не в том, что он стоял за баром и разводил на чаевые пьяных гостей лестными разговорами с замашками высокой психологии, а в том, чтобы быть приятным для клиента, ничего личного не было. Он не старался быть тем, кем не является, и люди это чувствовали, шли на приятный голос, на улыбку, на внимательный взгляд. Не раз упоминали его запоминающуюся улыбку. Хотя что именно в ней запоминающегося, он так и не понял. Ничего такого, за чем хотелось бы наблюдать часами. Но Чонгук, кажется, думает иначе.Солнце больше не светит на лицо Тэхёна. Он открывает глаза и скользит взглядом вверх по торсу, по ключицам, по губам, до тех пор, пока не встречается с чужими глазами. Чонгук стоит над ним, загораживая телом жаркие лучи, и от этого кажется ещё больше и шире.— Пойдём в воду.Он расстёгивает джинсы, не сводя глаз с Тэхёна, и Тэхён понимает, что это провокация. Медленно, нарочито медленно, Чонгук тянет молнию, отводит ткань в сторону, и Тэхён смотрит, как пальцы расстегивают пуговицу, как скользят по бедру, стягивают джинсы вниз. Потом он стягивает майку через голову, отбрасывает в сторону. Почти обнажённое тело Чонгука смущает даже после совместно проведённой ночи. И бесит то, как оно выглядит — идеально, будто его лепили скульпторы, а не рожала женщина. Упругие мышцы золотит светом солнца, кожа кажется загорелой, поджарой, обжигающе горячей. Такой, что можно обжечься, если провести пальцами по животу, по груди, по рёбрам. Тэхён спешит отвести взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Поднимается, аккуратно расстёгивает рубашку, пальцы дрожат, пуговицы не слушаются. Он думает: а может, искупаться в ней? Всё равно высохнет быстро.— Помочь раздеться? — Чонгук тянет к нему руку, но Тэхён успевает отойти, что-то промямлив в ответ.Рубашку и шорты складывает аккуратно, кладёт под рюкзак, чтобы ветром не унесло. Выпрямляется, поднимает голову. Чонгука на пляже нет. Он уже в воде, заходит медленно, с предосторожностью, пару раз чуть не падает, ноги скользят по гладким камням. Зовёт Тэхёна к себе, уверяет, что вода тёплая.Песок под ногами жжётся, жалит, как змея. Тэхён морщится, переступает с ноги на ногу, но идёт. Медленно, неуверенно, вытягивая шею, чтобы разглядеть дно. Подходит к краю, слегка касается редких, медленных волн, ступням холодно, но приятно. Сквозь воду просвечиваются большие и маленькие камни, стебли высокой травы, которые оберегают озеро от навязчивых взглядов, прячут его от случайных гостей. Чонгук не соврал, вода действительно тёплая. Хотя на контрасте с нагретой кожей на мгновение кажется ледяной, почти обжигающей. Трусы мокнут и облегают бедра, как вторая кожа. Как бы Тэхён их ни поправлял, они подчёркивают всё, что должны скрывать. От этого становится неловко — не потому, что он стесняется тела, а потому, что чувствует на себе чужой взгляд.— Тут не глубоко, заходи, — просит Чонгук, снова протягивая обе руки. — Я стою, всё хорошо.Тэхён смотрит на воду, которая доходит Чонгуку почти до шеи, и не верит. Чонгук выше его на голову, на полторы, может, на две. Если ему по шею, то Тэхёну — по макушку.— Это тебе не глубоко, — говорит он, останавливаясь.— Разве? — Чонгук делает несколько шагов вперёд. Вода становится мутной, но Тэхён всё равно видит, как он приближается. Руки тянутся к нему, пальцы смыкаются на талии.Он даже понять ничего не успевает, как оказывается в чужих крепких объятиях, прижатый к груди. Ноги не чувствуют дна, он висит, держится только на руках Чонгука, и от этого внутри всё сжимается. Паника? Или что-то другое?— Теперь тебе тоже не глубоко, — Чонгук приподнимает его выше, и Тэхён на рефлексах обхватывает его за шею, вцепляется в мокрые волосы, прижимается всем телом, чтобы не упасть, не соскользнуть, не утонуть в этой тёплой, прозрачной воде.Волосы прилипают к лицу, мешают смотреть. Кожа трётся о кожу, влажная, горячая. Прохлада воды держит в тонусе, не даёт расплавиться, но Тэхён и так чувствует, как внутри всё течёт, переливается через край. Он давно понял, что теряет голову, когда Чонгук касается его. Всё тело превращается в одну сплошную эрогенную зону, но только для него, для альфы, предназначенного природой. И Тэхён не знает, бороться с этим или просто плыть по течению.Он пользуется моментом. Смотрит на Чонгука с такого близкого расстояния, что видно каждую ресницу, каждую родинку. Шрам на скуле — старый, белый, почти незаметный. Густые брови, которые сейчас расслаблены, не нахмурены, не сведены к переносице. Глаза, так открыто и ясно смотрящие на него, будто чего-то ожидая. И не сложно догадаться чего.Тэхён легко, почти невесомо проводит пальцами по его щеке, касается шрама, скулы, уголка губ. Чонгук замирает, перестаёт дышать. И Тэхён чувствует это — как замерли его мышцы, перестала подниматься и опускаться грудь, напряглись руки на его талии.— Если я тебя поцелую, — шепчет Тэхён, и собственный голос кажется чужим, низким, хриплым, почти интимным, — ты отпустишь меня?— Нет, — Чонгук отвечает сразу, не думая.—  Значит, отпустишь, если не поцелую?—  Тоже нет.Тэхён усмехается. Коротко, почти беззвучно, одними уголками губ. Внутри всё трепещет от этой игры, близости, от того, что Чонгук держит его так, будто боится, что он растворится в воде, исчезнет, если ослабит хватку. Наверное, так и есть. Чонгук чувствует его нерешительность, страхи, его желание сбежать, спрятаться, закрыться. И держит крепче, чем надо.Он наклоняется, закрывает глаза. Неуверенно касается губами чужих губ — мягко, почти невесомо, будто проверяет, не исчезнет ли Чонгук, если он сделает это слишком резко. И чувствует, как тот выдыхает ему в рот, тёплый, сладковатый воздух смешивается с его дыханием, становится частью его самого. Чонгук утягивает его в поцелуй, но не навязывается, не давит. Позволяет Тэхёну вести, чувствовать себя главным хотя бы в этом. Мягко улыбается сквозь поцелуй, и Тэхён чувствует эту улыбку кожей, губами, языком. Невольно улыбается в ответ, сильнее сжимает чужие щёки, притягивает к себе, углубляя поцелуй, делая его жаднее, настойчивее.Но Чонгук, на удивление, первым разрывает поцелуй. Отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза, и Тэхён тонет в этом взгляде — тёмном, глубоком, таком, от которого хочется закрыть глаза и провалиться куда-то, где нет ничего, кроме них двоих. Чонгук кладёт голову ему на плечо, утыкается носом в шею. Тэхён чувствует его горячее, влажное дыхание на коже.— Ты мне нравишься, Тэхён, — говорит он, и голос приглушённый, еле слышный.Одно дело — знать это. Чувствовать по взглядам, по жестам, по тому, как Чонгук смотрит на него, как касается, как замирает, когда Тэхён с ним говорит. Совсем другое — слышать. И Тэхён не понимает, что с ними делать. Он знает, научен жизнью и романтическими фильмами, что надо ответить тем же. Хоть как-то намекнуть, сказать, но язык всё ещё за зубами, слова застревают в горле, не выходят наружу. Он может подобрать ответ, может, даже знает, что сказать на это ненавязчивое признание в чувствах, о которых не догадается только глупый. Только слова имеют способность бить больнее кулаков. Тэхён не решается произнести «нравишься», боится, что это прозвучит фальшиво, неискренне, неправильно. И не хочет рушить летнее свидание, от которого трепещет сердце. Это свидание — может быть, единственное хорошее общее воспоминание. Он хочет, чтобы Чонгук запомнил этот день надолго.Тэхён обнимает Чонгука в ответ. Зарывается пальцами в мокрые волосы, прижимает его сильнее, ближе. Как хорошо, что Чонгук сейчас не видит его растерянности, потерянный взгляд, дрожащие губы — они всё ещё опухшие после поцелуя, всё ещё хранят чужой вкус. Тэхён не знает, как долго они так стоят, минуту, две, десять. Вода колышется вокруг них, солнце печёт спину, ветер играет с волосами. Это даже хорошо, что Чонгук не требует ответа, но это лишь оттягивает момент жестокой реальности.***Все границы, которые Тэхён так усердно выстраивал, исчезают так же неотвратимо, как солнце тянется к горизонту. Пустая упаковка от сока смята и засунута в сумку, вкус яблок сменился на кислый виноград, который оставляет на языке терпкое, чуть вяжущее послевкусие. Вино будто и не заканчивается, хотя они оба уже дошли до той кондиции, когда пить из горла считается вполне приличным.— Мне кажется, тебе пошёл бы розовый, — говорит Чонгук, разглядывая Тэхёна с ленивой, пьяной задумчивостью. — Необычно. Я не видел никогда людей с яркими волосами.— Нет-нет-нет, — Тэхён делает глоток вина, чувствует, как оно тёплой волной разливается по телу, и переворачивается на живот, подкладывая руки под подбородок. — Это было самое отстойное решение в моей жизни. Всё вымылось в рыжий, волосы стали сухими, как солома, и я ходил полгода с видом одуванчика. А вот тебе бы пошёл фиолетовый. Точно говорю.Алкоголь туманит разум, но не доводит до опьянения — только снимает внутренние зажимы. Жара уже не такая противная, как днём, ветер наконец-то начал приносить прохладу, играет с волосами, целует разгорячённую кожу. Трусы Тэхёна давно высохли, но надеть шорты или хотя бы рубашку даже в голову не пришло. Все мысли заняты короткими ненавязчивыми поцелуями и томными взглядами, которыми Чонгук его пожирает.— Думаешь? — Чонгук рассматривает прядь своих волос, будто всерьёз задумывается о покраске, и Тэхён невольно усмехается.— Конечно. Ты ещё спрашиваешь.— Тогда, может, ты и покрасишь?Пьяная улыбка на секунду сползает с лица. Не хочется отвечать на этот вопрос, не хочется загадывать о будущем — для них его нет. Тэхён делает ещё один глоток, тяжёлый, почти невкусный, и мастерски переводит тему, даже не дожевав закуску.— Ты пойдёшь ещё купаться?— Если ты пойдёшь — то и я.Тэхён не отвечает. А в воду уже не хочется, хотя бы потому что он не знает, что взбредёт в его пьяную голову, когда он окажется в прохладной глубине, прижатый к чужому горячему телу. Слишком много границ уже сломано за последние дни. Слишком много обещаний дано вслух и про себя. Ещё одна — и он может не выдержать.Тарелки с едой медленно пустеют — кто-то съел последний сэндвич, кто-то доел пирожное, кто-то выловил из общей миски последнюю клубнику. Навязчивые пчёлы уже не прилетают на запах сладкого, вместо них появляются назойливые комары, которые вьются над головой и противно пищат. И если выбирать из них, Тэхён предпочёл бы пчёл. Хотя бы те не лезут в лицо.Он потягивается, разминает спину, с непривычки лежать на жёстком пледе больно, и снова переворачивается, теперь уже на спину. Складывает руки за голову и смотрит в небо. Оно сиреневое у горизонта, переходящее в глубокий синий, а облака словно в пожаре горят рыжими, оранжевыми, золотыми оттенками. На их фоне бледная, почти прозрачная луна подсматривает за ещё не ушедшим солнцем.— Чонгук? — Тэхён поворачивает голову, смотрит на него снизу вверх, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. — Каково это — впервые обратиться? Твой отец сказал, что ты не можешь это контролировать. Почему?Чонгук задумчиво вздыхает. Поднимает взгляд в небо, провожает глазами облака, которые медленно плывут куда-то на запад. Губы сжимаются в тонкую линию, и Тэхён видит — ему тяжело об этом говорить.— М-м-м... — Чонгук мнётся, подбирает слова, будто не знает, с чего начать. — В первый раз обращаться страшно. Мне казалось, что я больше никогда не смогу стать человеком. Останусь волком навсегда, и убью всех, кого увижу.Он замолкает на секунду, проводит устало и тяжело рукой по лицу.— Даже иногда винил маму, что она родила меня таким. Полукровкой. Мне рассказывали, как контролировать волка во мне — подавлять или высвобождать, слушать инстинкты и отбрасывать их. Но я никогда не чувствовал волка внутри. Совсем. Просто пустота, и никакого зверя, которого можно было бы позвать или прогнать.Тэхён ловит себя на мысли, что никогда не видел Чонгука таким уязвимым, открытым, почти беззащитным. Даже в его голосе нет привычной уверенности, только тихая, давно затаённая боль.— Поэтому, — он поворачивается к Тэхёну, и в его глазах — тоска, смешанная с надеждой, — я не смогу тебе помочь завтра ночью. Не научу, не подскажу, не объясню, как это делать правильно. Я такой же беспомощный, как ты.Тэхён сглатывает. Внутри всё сжимается от страха, но он сдерживается, не показывает.— Но я буду с тобой, — сразу же добавляет Чонгук, будто боится, что Тэхён передумает. — Ну, если ты захочешь, конечно. Ты говорил, что против, а Чона сказала тебя слушать, поэтому я тебя слушаю и...— Хочу.Чонгук замирает.— А?— Мне кажется, — Тэхён сам не понимает, оправдывается ли он за своё решение или просто объясняет его. — Если ты рядом, мне не так страшно будет. И если я не смогу обратиться, то не так отстойно. Потому что позор семьи — это ты.Чонгук смеётся. Громко, открыто, запрокидывая голову назад. Он приподнимается на руках, нависает над Тэхёном, отбирает у него бутылку, в которой ещё плещется вино и отставляет в сторону.— Позор семьи, значит, — говорит он, наклоняясь ближе, почти касаясь губами его лба. — Ну, тогда тебе нужно компенсировать честь нашей семьи.Тэхён закрывает глаза. Тёплые губы касаются его кожи легко, почти невесомо. Завтра он превратится в волка. И понятия не имеет как изменится его тело. Будет ломаться, перестраиваться, инстинкты скажут ему выть на луну. Это, наверное, самое страшное и самое неправильное, что случится в его жизни.От Чонгука пахнет вином и немного озерной водой. От него, наверное, так же — смесью алкоголя и дикой природы. Тэхён вдыхает этот запах, смешанный с вечерней прохладой, и почти успокаивается. Но сквозь эту пелену, сквозь мягкий, убаюкивающий свет заходящего солнца и тяжёлые, мокрые запахи леса, доносится что-то чужое. Незнакомое, заставляющее напрячься.Тэхён открывает глаза. Оборачивается туда, где лес становится гуще, где старые, раскидистые дубы сплетаются кронами, не пропуская свет, а бурелом наваливается на тропинки, делая их непроходимыми для случайных путников. Там темнеет быстрее. Воздух тяжелеет, становится плотным. Птицы не поют. Не видно ни белок, ни зайцев, ни тех назойливых стрекоз, что кружили над водой весь день. Даже их присутствия Тэхён не чувствует, будто лес вымер, будто все живое спряталось.Но что-то там есть. Что-то, от чего мурашки бегут по спине крупной дрожью, а волосы на затылке встают дыбом. Что-то, что смотрит на него из темноты, из-за стволов, из-за веток, из-за той невидимой границы, где свет перестаёт быть светом, а тени обретают жуткую форму.Тэхён чувствует этот взгляд. Отчётливо, настойчиво, почти физически. Кровь по венам бежит быстрее, воздух в лёгких становится тяжелее. Он ищет сам не понимает что или кого. За стволом раскидистого дуба — нет. За зелёным кустом — пусто. Где-то между веток бурелома — только тени, сухие листья и чернота, которая сгущается с каждой секундой. Он не может найти, не может понять. Но предчувствие подсказывает — не надо искать. А зарождающаяся внутри, ещё не до конца проснувшаяся волчья сущность, просит уйти.— Что такое? — Чонгук аккуратно касается его подбородка, пальцы ложатся на линию челюсти, мягко, но настойчиво поворачивают голову к себе.Тэхён смотрит в его глаза — тёмные, почти чёрные в сумерках, и на секунду страх отступает. Но только на секунду.— Нет, ничего, — он мнётся, не зная, стоит ли говорить о предчувствии. Вдруг это просто нервы? Вдруг ему кажется? Вдруг проклятая волчья сущность уже начинает играть с ним злые шутки? — Просто показалось. Не обращай внимания. Осталась ещё земляника?Перевести тему оказывается легче, чем он думал. Чонгук не настаивает, не лезет с расспросами, даже не смотрит в сторону леса, будто и сам хочет отвлечь его и увести разговор в другую сторону, сделать вид, что ничего не случилось.Последние ягоды Тэхён ест без особого удовольствия — сладость кажется приторной, почти отвратительной. Вино застревает в горле, не хочет глотаться. Его бы чем-то запить, но уже ничего не осталось — ни сока, ни воды. Ветер вдруг становится холоднее, пробирается под рубашку, покрывая кожу мурашками. Комары назойливее, лезут в лицо, в глаза, в уши. Резко становится не до разговоров с Чонгуком, не до тех томных взглядов, которыми они обменивались ещё минуту назад. Вся легкость ушла вместе с солнцем, растворилась в сумерках, спряталась в темнеющей воде.Тэхён одевается быстро, натягивает шорты, застёгивает рубашку. Старается не смотреть в лес, помогает Чонгуку собирать тарелки, чашки, мусор — всё, что осталось после их пикника. Тот иногда шутит, что-то спрашивает, но не получая желаемой реакции, продолжает монологом — рассказывает странные и смешные истории из подросткового возраста, про школу, про первую драку, про то, как он случайно поджег сено в амбаре, потому что хотел сделать сюрприз на день рождения отца. Тэхён слушает вполуха, кидает «ага», «угу», «бывает», но мысли далеко. Там, за спиной, где темнота сгущается с каждой секундой.— Я снова что-то не так сделал? — Чонгук вздыхает, застёгивает рюкзак, подходит ближе, заглядывает в лицо, внимательно изучая каждую эмоцию, которую Тэхён так старательно прячет.— Нет, — Тэхён отводит взгляд, смотрит куда-то в сторону. — Просто не по себе как-то.— Плохо себя чувствуешь? Голова кружится? Опять видения? — Чонгук касается его лба тыльной стороной ладони, проверяет температуру, будто это может что-то объяснить.— Нет же, — Тэхён собирается повернуться к лесу, убедить себя, что ему просто показалось, что нервы шалят, что предчувствие — всего лишь игра воображения, но Чонгук не позволяет. Он загораживает его собой, широкой грудью, сильными плечами, и Тэхён утыкается носом, вдыхает знакомый, почти родной запах, смешанный с чем-то тревожным.— Давай вернёмся ко мне домой, — голос Чонгука звучит глухо. — А завтра провожу на ферму.Глубоко вздохнув, Тэхён чувствует, как внутри всё сопротивляется. Не хочет возвращаться в тот дом, где пахнет лесом и так уютно, где ждёт ужин и родители, где всё слишком правильно, слишком хорошо, по-настоящему. Он убеждает себя, что не хочет быть так близко к Чонгуку. Что это опасно. Что он не должен привыкать. Что через пять дней, или меньше, он уедет и больше никогда не увидит ни этого дома, ни этих людей, ни Чонгука.— Не хочу, — говорит он, и голос звучит глухо, почти неслышно.Чонгук не спорит. Не уговаривает, не пытается переубедить, только кивает один раз и поднимает плед с земли. Тэхён отходит в сторону, ближе к озеру. Прикусывает ноготь, смотрит на воду, покрытую мелкой рябью от дуновения ветра. В отражении синеет и темнеет небо, облака кажутся грязными, а луна — слишком бледной.Чонгук подходит сзади, накрывает его плечи пледом. Ладони скользят по предплечьям, по локтям, застывают на талии. Прижимают к себе, не позволяя отстраниться, сбежать, спрятаться.— Мне, конечно, нравится смотреть на твои соски, просвечивающиеся сквозь рубашку, — голос Чонгука звучит с лёгкой усмешкой, и Тэхён чувствует его дыхание на своей шее — горячее, прерывистое. — Но не хочу, чтобы ты замёрз.— Чонгук, — Тэхён выдыхает, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой попытки разрядить обстановку, которая стала напряженной из-за него. — Не порти момент.— Какой момент? — Чонгук утыкается носом в его макушку, вдыхает запах волос, и Тэхён слышит, как тот улыбается. — Момент, самого лучшего свидания в твоей жизни?— В моей жизни? — Тэхён усмехается, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Ты слишком высокого мнения о себе.— Я реалист.— Всё, отстань от меня, — Тэхён мягко отстраняется, поправляет плед, который сползает с плеча. — Идём уже домой. Не хочу в темноте по лесу слоняться.Он закутывается в плед, придерживая его на груди, и делает шаг в сторону тропы, но останавливается у кромки леса. Не решается зайти туда без Чонгука, темнота кажется слишком густой, слишком живой, враждебной. Тишина давит на уши, и в этой тишине каждый шорох, каждый скрип, каждый вздох ветра кажется шагами того, кто прячется за стволами.Чонгук подходит через минуту, застёгивает рюкзак, поправляет лямки, окидывает поляну последним взглядом. Молча кивает в сторону леса, обгоняя Тэхёна.В лесу темнеет не так, как в городе. Там сначала розовеет небо, потом синеет, потом звёзды зажигаются одна за другой. Здесь будто кто-то щёлкает выключателем, и из волшебного, наполненного стрекозами и солнечными бликами, лес превращается в жуткий квест, где хочется держаться ближе к тем, кто может защитить. И если что, бросить на произвол судьбы. Тэхён старается не смотреть по сторонам, но то и дело оборачивается на любой шорох, скрип, протяжный стон деревьев, который кажется звериным. Ему мерещится, что в кустах кто-то есть, что кто-то следят за каждым его шагом, что чьё-то дыхание смешивается с его собственным, становится быстрее, тяжелее, громче.Лес не принимает его. Тэхён чувствует это каждой клеткой, отвергает, пугает, будто хочет сказать: ты здесь чужой. Каждый лист, каждая иголка, каждая коряга напоминают ему, что он не часть этого мира, что он захватчик, зашедший слишком далеко на чужую территорию. Но рядом с Чонгуком не так страшно. Рядом с ним лес становится чуть светлее, чуть тише, чуть безопаснее. Запах ягод и озера, смешанный с чем-то родным, знакомым, окутывает его и греет плечи. И чтобы окончательно не погрязнуть в дурном предчувствии, Тэхён берёт Чонгука за руку.Пальцы касаются запястья, скользят вниз, сжимают ладонь. Чонгук не сжимает в ответ, только проводит большим пальцем по костяшкам, успокаивая, и опускает руку на талию. Прижимает Тэхёна к себе сильнее, почти несёт, оберегая от каждой тени, что дрожит за стволами. Так идти сложнее. Ноги путаются, плечо задевает за плечо, рюкзак Чонгука то и дело толкает его в спину. Но моральным духом он воспрянул. Ничто так не убеждает его, что всё в порядке, как большой и страшный оборотень, который признал в нём своего омегу. Даже лес начинает казаться чуть менее враждебным.Тропа становится шире. Тэхён узнаёт некоторые особо странные деревья. Значит, они уже не так далеко. От Чонгука исходит тепло, оно пробирается сквозь плед, сквозь рубашку, до самых внутренностей, и становится жарко. Пот стекает по спине и шее. Тэхён пытается скинуть плед, дёргает плечом, ослабляет хватку, но Чонгук быстро пресекает попытку.— Не снимай плед, — голос низкий, почти рык. Чонгук смотрит вперёд, будто что-то выискивает, принюхивается, прижимает плед сильнее к его телу.— Почему? — Тэхён дёргается, пытаясь высвободиться. — Мне жарко. Я сейчас задохнусь.— Потому что я так сказал.Грубый тон, о котором Тэхён позволил себе позабыть, вновь навивает воспоминания. О том, как Чонгук стоял у ворот и смотрел на него жёлтыми глазами. О том, как говорил "ты мой омега" без права выбора. Внутри поднимается злость, почти забытая. Он раз за разом задаётся вопросом: а в своём ли вообще уме, что до сих пор находится рядом с Чонгуком?Лес остаётся позади чёрным пятном, которое становится всё меньше, всё дальше. Поле встречает теплотой и щекочущей травой, которая касается колен, щиколоток, ласкает кожу. Дышать становится легче, глубоко, свободно, без этой давящей тяжести, которая сковывала грудь. Пропадает дрожь, исчезает ощущение взгляда на спине, растворяется страх, который преследовал его весь путь. Ничто не вселяет ужас, особенно когда ферма уже так близко.Чонгук убирает руку только тогда, когда доводит его до ворот калитки. Тэхён пользуется моментом, наконец-то скидывает плед, глубоко вдыхает свежий, уже почти ночной воздух. Останавливается на ступеньках, и теперь они почти на одном уровне — разница в росте не так заметна, когда ты выше на две ступени. Впервые лицо Чонгука кажется таким холодным, почти диким. Будто он не на Тэхёна смотрит, а сквозь него.— Думал, свидание будет хуже, — Тэхён накидывает плед на плечи Чонгука, поправляет, чтобы не сползал. — Но мне даже чуть-чуть понравилось.— Я рад, — Чонгук отвечает с облегчением, но улыбка выходит натянутой, едва заметной. — Тогда спокойной ночи.— Спокойной ночи.Взгляды пересекаются и застывают. Сердце Тэхёна колотится где-то в горле, щёки заливает румянец, ладони становятся влажными. Никто не делает первый шаг. Никто не делает порыв ни к поцелую, ни к объятию, ни даже к простому "до завтра". Тэхён убеждает себя, что не ждёт хотя бы поцелуя в щёку на ночь. Но отчего-то сердце трепещет, как у влюблённого подростка, и он ненавидит себя за эту слабость.Наперекор всему, Чонгук сгребает его в объятия. Резко, сильно, почти больно. Зарывается пальцами в волосы, прижимает к себе, и Тэхён чувствует, как бьётся чужое сердце — быстро, сбивчиво, так же, как его собственное. Он не знает, что делать с руками. Повисают вдоль тела, потом поднимаются, пару раз слегка бьют по спине. А потом опускает, не обнимает в ответ, но и не отталкивает.— Запри двери и закрой все окна, — голос Чонгука звучит глухо, приглушённо, куда-то в макушку. — Сегодня обещали холодную ночь.— Хорошо, — Тэхён не знает, о какой погоде говорит Чонгук, ведь небо чистое, звёздное, ни облачка. Но кивает.Чонгук нехотя отпускает его. Поправляет плед, лямки рюкзака, который сполз на плечо. Разворачивается и почти бегом, в считанные секунды, покидает ферму. Тэхён смотрит ему вслед, пока силуэт не сливается с темнотой леса.Когда он пропадает окончательно, Тэхён заходит в дом. Включает свет везде — в коридоре, на кухне, в гостиной, в своей комнате. Щёлкает выключателем за выключателем, пока дом не начинает светиться, как новогодняя ёлка. Проверяет замки, входную дверь, запасную, окна на первом этаже, даже то, маленькое, в кладовке, которое давно никто не открывал. Как просил Чонгук.***Кровать кажется слишком пустой и огромной. Тэхён лежит на спине, раскинув руки в стороны, и чувствует, как простыня холодит ладони, одеяло сбивается под боком, подушка, одна-единственная, слишком низкая и слишком жёсткая. Комната кажется пустой и холодной, хотя за окном лето. Жил бы он тут по-настоящему, может, развесил бы плакаты. Хотя даже в бурные подростковые годы не занимался подобным. Может, начал бы что-то коллекционировать — книги, пластинки, странные камни с берега озера. Лишь бы стены не были такими пустыми, как больничная палата, из которой он скоро выпишется. Тэхён не помнит, чувствовал ли он себя так же покинуто, когда жил в городе. Когда возвращался из бара в пустую квартиру, где пахло жареным маслом соседей сверху и нестиранными вещами, холодильник светил пустыми полками, а телевизор работал фоном, чтобы заглушить тишину. Чувствовал ли он то же самое, когда мать уходила из дома, хлопнув дверью, и возвращалась через день, то и два, и три? Или то было облегчение? Свобода от постоянного напряжения, от вечных ссор, от необходимости быть удобным, тихим, незаметным мальчиком? Тэхён не знает. И не хочет знать.Он переворачивается на бок, холодной подушки касается щекой, поджимает колени к животу. Тело не ноет от усталости, не требует отдыха, не валит с ног, но усталость есть где-то внутри, под рёбрами. Её достаточно, чтобы мысли не мешали сну. Они становятся всё тише, тише, тише, как радио, которое кто-то медленно выкручивает на ноль. Даже волнение от завтрашнего полнолуния отступает на второй план, превращаясь в далёкий, почти неразличимый шум.Но всё портит стук в дверь.Тэхён открывает глаза. Сначала думает, что показалось, мало ли, скрипнула половица, ветер ударил ставни, мышь пробежала по крыше. Но он отчётливо слышал два быстрых, уверенных удара. Чонгук? Или Чона? Тэхён тянется к телефону, щурится от яркого света экрана. Ни одного нового сообщения. Ни одного пропущенного звонка. Чонгук писал последний раз час назад — «спокойной ночи, спи хорошо». Чона замолчала ещё раньше. К тому же они попрощались пару часов назад, зачем Чонгуку возвращаться? Может, сосед? Но до ближайших соседей ехать долго, а идти — тем более. Может, мимо кто-то проезжал, случилось что-то, нужна помощь? Но почему тогда всего два удара? Почему нет голоса, нет крика, нет просьбы открыть?Тэхён откидывает одеяло, встаёт, старается не скрипеть досками, ступает на пятки, переносит вес медленно, осторожно. Идёт к двери на цыпочках, неуверенно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он уже давно позабыл свои ночные страхи и кошмары, те, что мучили его в первую неделю на ферме. Шаги за стеной, звериное дыхание, будто из самой преисподней. Казалось, они исчезли навсегда, растворились в дневном свете, в запахе выпечки и звоне колокольчиков и мягких поцелуях. Но вот он снова, страх хватает ледяными костлявыми руками за ноги, пробирается выше, сжимает, бьёт, душит.Тэхён прикладывает ухо к двери, закрывает глаза, прислушивается. Шаги тяжелые, неуклюжие, будто и не скрываются. Он слегка отодвигает шторку у самого края на сантиметр, не больше, чтобы мог разглядеть хоть что-то. За ней — ничего. Загоны, амбар, будка Руди, из которой никто не высовывается, овцы, которые снова спят стоя. И резкий, едкий запах, пробирающийся сквозь крохотные щели, неплотно закрытые окна, сквозь замочную скважину. Густая смола и дым дерева режут нос, заставляя сморщиться, закашляться, закрыться от него.Тэхён отступает от двери. Мысли мечутся, как загнанные звери. Написать близнецам? Но точно ли ему не послышалось? Не померещилось? Может, что-то горит неподалёку? Лесной пожар — летом они часто бывают, кто-то бросил окурок, не затушил костёр. Может, это просто ветер принёс запах с той стороны леса, где днём отдыхали туристы, разводили огонь, устраивали пикники. Может, он просто слишком много себе надумывает.Знал бы кто-нибудь, как он устал убеждать себя в том, что ничего не происходит. Убеждать, успокаивать, затыкать внутренний голос, который кричит: там кто-то есть. А потом ломать себя, пытаясь разгрести последствия, когда оказывается, что внутренний голос не врал. Тэхён успевает разблокировать телефон, пальцы дрожат, экран скользит под пальцами. Пишет в общий чат: «У моего дома кто-то ходит». Секунду думает, добавляет скромную приписку, которая должна сделать сообщение менее паническим: «Наверное».Ответ приходит не сразу. Тэхён успевает обдумать, что, может, не стоило вообще писать. Что они подумают, будто он не может отличить реальную угрозу от игры воображения. Чона отвечает быстро, словно ждала у экрана: «Запри двери и окна, из комнаты не выходи» — пишет Чона, а под ником серая надпись «была в сети в 00:42».Завернувшись в одеяло, он прижимается спиной к стене. Из окна, сквозь шторы пробивается лунный свет, но никаких шагов не слышно, а то, чего он боялся больше всего — увидеть волчий силуэт за ним, так и не произошло. На ферме вновь такая привычная тишина и едкий запах горелых деревьев.