Секундное искушение

Ночное небо, усыпанное миллионами звёзд, дарило успокоение. Жалкий подсчёт каждой светящейся точки — медитативное занятие. Собъешься — не жалко. Ты априори знаешь, что посчитать их невозможно. Раз, два, три, четыре... три, четыре, пять... Под ногами — высокая мокрая трава, щекочущая пятки. Под пятой точкой — подушка, украденная со стула террасы. Слегка влажный воздух отдаётся скрипом в дереве лесного домика. Ещё час назад Умути стоял в ванной перед зеркалом, пытаясь считать выражение собственного лица. Слишком уставший, слишком потрепанный и болезненный. Вид кричал о бессмысленности всех действий. О том, насколько быстро он потерял себя, пытаясь угодить фанатам и камерам. О том, как маска идеальности приросла так плотно, что снимать ее становится всё больнее. Выдерживать одинокие вечера без возможности поделиться с кем-то — тоже тяжело. В голове появилась установка, что показать слабость — признать поражение, показать, что считаешь всё бессмысленным. А показать осознание потери себя — значит потерять всё, над чем пришлось трудиться многие годы. Сигарета зажатая в слегка дрожащих, от ночного холода, пальцах, уже дотлевала. Будто специально показывая скоротечность времени. Умути то и дело подносил её к губам, делая глубокую затяжку. Дым наполнял лёгкие, царапал горло, туманил голову — доставлял физический дискомфорт, заглушая ненужные мысли. — А я всё гадал, почему твой голос уже не тот, что раньше... Умути не стал поворачиваться на голос. Он знал, кто стоит за спиной. Знал, кто смеряет его внимательным взглядом, смотрит с лёгким осуждением, но всё ещё с восторгом от близости с лидером. Этот голос Умути запомнил навсегда. Забыть его — забыть себя. А себя забывать Умути пока не готов. — Мой голос всё ещё в форме, — Умути мягко улыбнулся, снова делая затяжку. — Скажи это своим высоким нотам, — послышался тихий смешок. Хару прошёл по скрипящему дощатому полу. Крепкие горячие ладони легли на плечи лидера. Умути долго выдохнул. Резкий контраст тепла рук и ночного холода действовал еще более успокаивающе, чем подсчёт звёзд. — Не хочешь поговорить? В ответ — мотание головой. Не хочет. — Я не могу вечно смотреть, как ты гробишь своё здоровье, — Хару сел рядом, сверля взглядом сигарету, будто это его заклятый враг. — Я ведь не балуюсь ими каждодневно. — Однако твой голос слабеет. Дышишь ты тише. Нервы шалят... — с каждым перечисленным минусом голос становился тише. Хару понимал, как страшно звучит это всё в масштабах потери себя. — Со мной всё хорошо, — ладонь легла на тёмные волосы, слегка взъерошивая, — Это не вредно. — Тогда дай мне тоже, — Хару протянул руку к пачке, лежащей рядом. Ладонь Умути резко, с лёгким хлопком накрыла пачку. Рука с уже тлеющей сигаретой замерла около лица, так и не дойдя до губ. Лидер смерил Хару взглядом. Слишком внимательным, выискивая подвох в словах. — Что? Я уже взрослый, — тихо сказал Хару. — Пока я за тебя отвечаю, ты — недостаточно взрослый. Умути отвлёкся, затягивая дым в лёгкие. — Сколько мне должно быть лет? — Умути поднял бровь, коротко мыча, — Чтобы ты перестал считать меня ребёнком, — Хару состроил невинную гримасу. Глаза распахнулись шире, взгляд исподлобья с поднятыми вверх бровями, зрачки расширены. Умути улыбнулся, наклоняясь к лицу Хару и выдыхая на него дым. — Сколько бы лет тебе ни было, нашей разницы в возрасте это не изменит. Хару закашлялся. Прикрыл рот кулаком, отворачиваясь и пытаясь вернуть привычный ритм дыхания. — Прости... Ты же знаешь, что если я "убиваю" себя, это не значит, что я позволю "убить" тебя. — Посмотри на меня! Я вырос, — с наигранной строгостью сказал Хару, по-лисьи ухмыляясь. Умути вновь обернулся к Хару. В памяти — всё тот же ребёнок с шоу. С детской наивностью, юношеским макимализмом и весёлой несерьёзностью. Однако перед глазами совсем другое: исчезнувшая припухлость щёк сменилась остротой скул. Слабое тело обросло крепкими мышцами. В глазах, все таких же ярких, теперь проглядывается строгость и серьёзность. Хару вырос, и этого не исправить. Сигарета упала в мокрую траву. Запах табака всё еще тянулся от пальцев и губ, не давая забыть о вредной привычке. Рука снова потянулась к пачке, но на этот раз путь преградил Хару. — Тебе достаточно, — кивнул он в траву, где помимо только что упавшего окурка лежало еще два, — Не сильно похоже на "не балуюсь", — в голосе твёрдость. Строгость и разочарование в собственном лидере. В сердце кольнуло от осознания своего жалкого положения. На действие понадобилась секунда. Ни лишних мыслей, ни возможности остановиться. Губы с привкусом табака врезались в чужие. Рука Умути взлетела вверх, пальцы вцепились в крепкую шею напротив, не давая остраниться. Тяжёлое громкое дыхание било в кожу на щеке отстрой волной. Хару выставил руки вперёд, упираясь ладонями в грудь лидера. Глаза непроизвольно зажмурились, а губы поджались. Ладонь Умути соскользнула вниз, пробираясь под кофту Хару. Холодные пальцы вжались в упругую кожу, оставляя короткие следы ногтей. Хару выгнулся в спине, резко напрягаясь. Умути подхватил чужую губу зубами, оттягивая на себя. Влажный ночной воздух мазнул по деснам. Нижний ряд зубов пронзило ноющей болью. — Ты точно курил, а не пил? — в секунду передышки выдавил Хару, сглатывая вязкую слюну. В тёмных глазах напротив теряется собственное отражение. Зрачки расширены, будто от наркотика. Руки Умути сжимают слишком сильно, чтобы попытаться уйти. Лицо — непозволительно близко, чтобы не замечать тяжёлого дыхания. — Почему ты такой? — Умути положил ладонь на чужой затылок. — Какой? Умути подался вперёд, роняя Хару на дощатый пол. Рука на затылке смягчила удар головы, но легкая боль не вернула трезвости. Лидер залез на площадку с ногами, ставя колено между чужих ног и опускаясь ниже. — Вечно искушаешь. — процедил Умути, проводя рукой по крепкой шее. Большой палец с давлением прошёлся по кадыку. Слов не последовало. Ответом служил взгляд Хару. Его эмоции читались в темноте зрачков, отражающих ночное небо. В них восхваление лидера смешалось с волнением, трепетом и лёгким страхом. Поведение Умути было ему не свойственным. А может... именно это было присуще всегда, но умело скрывалось за маской идеальности и всепоглощающего контроля. Только контроль ушёл. Точно так же, как с наступлением ночи уходит жар от солнца. Остаётся прохлада, влажность воздуха, звёзды и искушение — истинное чувство и намерение. — Ты... — Умути прикусил губу, опускаясь еще ниже. Холодный нос уткнулся в шею Хару. Собственная кожа улавливала пульс, — Ты не ребёнок, и это бесит. Неимоверно раздражает! — Почему? — двигаться Хару не спешил. Рука лишь легла на чужое плечо, готовая в любой момент упереться и отстранить одурманенного ночью лидера. Или... притянуть ближе. — Потому что тебя хочется, — Умути открыл глаза, щекотя ресницами напряженную вену на шее, — Тебя хочется во всех смыслах. Пальцы соскользнули с кадыка, рванули вниз, надавливая на кожу сквозь ткань тёплой толстовки. Ему хотелось спросить. Задать уточняющий вопрос на случай, если он вдруг понял всё неправильно. Только "неправильно" в этом случае является самым верным предположением. Хару закрыл глаза и выдохнул. Понадеялся на здравый смысл старшего, что на секунду разорвал расстояние. — Ты, чертов, дьявол, — прошептал Умути, — Ты не даёшь мне спать. — Я не ворочаюсь... — выпалил Хару, распахивая глаза. Взгляд поймал разочарованный смех. — Об этом я и говорю... Ты так раздражаешь, — Умути обхватил челюсть Хару пальцами, слегка поднимая его голову. Щеки под давлением сжались, — Ты стонешь подо мной во всех положениях. А в реальности улыбаешься, как маленький ребёнок. Я не могу спать из-за тебя! Умути наклонился, кусая чужие губы. Хватка на подбородке стала сильнее, не давая уйти от жадного, почти хищного поцелуя. Умути кусался, присасывался к коже, вновь открывая едва зажившие ранки на обветреной коже. Спускался ниже, повторяя действия с бледной шеей. Оставлял на ней следы, ушами ловя громкие вздохи дискомфорта. — Прости... — тихо, почти так же неслышно, как посчёт звёзд. — За что? — За то, что не даю тебе спать, — с улыбкой ответил Хару, — Тебе станет легче, если... — парень резко выдохнул, словно выталкивая из лёгких остатки сомнений, — Если твой сон хоть раз станет реальностью? Умути резко выпрямился. Пальцы непроизвольно сжались на чужой талии, комкая одежду. Глаза в исступлении забегали по лицу младшего, а рот приоткрылся в попытке что-то сказать. — Сука... — выплюнул Умути, резко задирая край толстовки Хару. Губы прошлись от ключиц до груди и ниже. На животе в сантиметрах друг от друга розовели следы поцелуев. Спина — краснела от царапанья ногтями. Мокрые дорожки от языка охлаждал ветер, вызывая приятную дрожь. По телу сыпались мурашки, заставляя змеёй извиваться на досщатой поверхности. Умути вернулся к лицу Хару, широко размазывая языком по чужим губам, шустро погружая в чужой рот. Хару резко вдохнул, чувствуя, как прохлада встаёт в горле комом, но на поцелуй ответил. Руки подлетели вверх, обхватывая шею лидера. Пальцы зарылись в красные волосы, сжимая и слегка оттягивая, пытаясь перехватить инициативу. Но Умути не сдавался. Целовались глубоко и жадно, не давая продохнуть. У самого лёгкие отчаянно просили кислорода, но дышали только Хару. В глубине домика включился свет. За прикрытой раздвижной дверью послышались шаги. Умути подорвался, резко выпрямляясь и возвращаясь в прежнее положение сидя. Палец шустро прошелся по коже вокруг губ, стирая блестящую слюну. Хару вытер губы краем рукава, продолжая лежать на площадке. Дверь медленно, с лёгким шуршанием отъехала в сторону. — Чего не спите? — в проёме показался сонный растрепанный Руи. На плечах небрежно висел плед, который он придерживал пальцами в районе шеи. — Не спится, — тихо отозвался Хару, поворачивая голову, — А ты? — Воды... Услышал шум, думал опять... — Руи глубоко зевнул, — белочки... — Иди спать, мы скоро вернемся, — с улыбкой ответил Умути, провожая сонного друга взглядом. Спустя пару минут свет погас. Шорох пледа утих. Стрекотание насекомых стало слышно лучше. Хару поднялся, садясь как можно ближе к Умути. Голова тихо, почти не ощущаемо, будто Хару специально напрягался, чтобы лидер не чувствовал ее веса, опустилась на чужое плечо. Губы мягко коснулись пульсирующей вены на шее. По лицу Умути попозла удовлетворённая спокойная улыбка. — Бесишь. — Я знаю...