Блинчиками по воде

Серое море хлещет волнами по выбивающимся из-под воды скалам. На берегу притаились 5 каменных изваяний — небольшие палатки, которые создала Бейфонг.  Зуко прохаживается по влажному песку, рассматривая морских гадов, вымытых на берег приливом. Собирает несколько моллюсков в углубления в полах кимоно. Иррационально прячет, думая о том, что завтра, вероятно, им будет совсем нечего есть.  Следы от ботинок на песке размывает пена волн. На душе неспокойно. Дядя бы сказал, что когда на душе тяжело, надо… надо… выпить чаю, ведь это снимет весь груз. И тогда обязательно станет легче. Легче становится за чаем и разговорами с ним. Зуко тяжело выдыхает.  Взгляд, переведенный на берег, цепляется за силуэт сидящей девушки с косичками. Все остальные уже лежат по палаткам, кроме нее одной. Катара выглядит подавленной и измотанной.  — Мы можем поговорить?  — Да, разумеется. Что такое, Зуко? — её голос мягкий и вкрадчивый, вразумляющий. Интонация, от которой физически пахнет матерью. Его колотит от нее.  — Почему ты простила меня?  — О чем ты? — Катара не придвигается ближе, она отодвигается и закрывается от него, кутаясь в овчину плотнее. Земля наверняка холодная, а спальники согревают крайне паршиво. Ему ли не знать. Будь у Зуко возможность прогреть землю изнутри, он бы без лишних раздумий сделал это.  — За то, что я сделал тогда в пещерах Ба Синг Се. Я же предал тебя! Почему ты просто приняла меня обратно? Почему не выступила против, когда у тебя были личные счеты?  — У нас никогда не было личных счетов с тобой, Зуко. У нас есть личные счеты с Нацией Огня, но не с тобой.  — У нас? Катара, я хочу знать, что чувствуешь ты, а не команда!  — Я ничего не имею против тебя. Не после того, как ты помог Аангу в изучении магии огня.  — Катара! Ты опять это делаешь!  — Что я делаю? — она выглядит удивленной.  — Говоришь… вот это всё, вместо того, чтобы сказать, что ты чувствуешь. Ты! Не Аанг, не Сокка или Тоф. Я спрашиваю тебя.  — Я злюсь. Да, я злюсь, потому что тебе всегда всё сходит с рук, что бы ты не делал. Откуда мне знать, что сейчас ты не хочешь на меня напасть? Приковать меня вон к тому дереву, убить Сокку или сжечь мне руки?  — Сжечь тебе руки? Кто и когда сделал это с тобой?  — Аанг. С тех пор он больше не тренировался в огненной магии. Ему до сих пор стыдно за тот случай, но я его не виню. Никогда не винила, по правде, только больно было сильно. Теперь у него есть ты, чтобы оттачивать мастерство магии огня.  — Ты вся дрожишь. Я разведу огонь.  — Хворост отсырел. Сейчас, — Катара тянет из него воду одной рукой, даже не вставая с постели.  Зуко делает небольшую ямку в желтой земле, подхватывает сухие ветки и, вставая над ними, пускает небольшую искру. Руки в пыли, грязные. Он небрежно отряхивает их о полы кимоно.  — Он болит? — спрашивает Катара, придвигаясь к костру. Она прогревает руки над дымом, зябко ёжась.  Зуко, наконец, ощущает, что не чувствует пальцев — они заледенели от ковыряния в ледяной воде. Он садится ближе к магу воды и открытому огню. Спрашивает Катара, очевидно, про шрам. За простым, коротким вопросом следует простой, короткий ответ: — Нет.  «Иногда. Это ведь ожог, изуродовавший половину лица. Конечно, он будет болеть».  — Его оставила твоя сестра?  — Отец. Во время Агни Кая.  — Я ведь предлагала вылечить его в тот раз в пещере, но ты отказался. Почему?  — Этот шрам — это память о доме и отце. Тогда я колебался, но теперь я понял, что я не хочу этого забывать, — голос неровный и неопрятный, он извилисто дрожит и дергается, словно огонь колышется в костре на ветру. — Держи, Катара.  Зуко передает ей голубое ожерелье с гравировкой Южного Племени Воды. Он бережно хранил его в кармане, выжидая удобного случая, пристально-долгого разговора и подходящего момента. Народ Огня честен. Народ Огня никогда не присваивает себя чужого без веской причины. А насколько вескими должны быть причины для развязывания войны?  Зуко видел десятки, сотни искалеченных войной тел и судеб. Стоит ли это чести?  Катара изумляется, давит страх на лице и дрожь в ладонях. Принимает украшение и в ту же секунду оборачивает его вокруг шеи, завязывая шелковую ленту сзади. Зуко знает, это оберег, это символ. Катара ценит его, как сам Зуко, вероятно, когда-то ценил клинок, привезенный дядей из неприступного города Ба Синг Се.  — Я увидела тело убитой Народом Огня мамы до того, как меня оттащила Пра-Пра. — Как в вашем племени принято хоронить людей?  Маг воды поднимает на него странный взгляд, а Зуко, ранее не особенно заговаривающий с девушками за исключением матери, Азулы и Мэй, смущается. Катара ершится и напрягается, словно готовясь к атаке, но быстро отпускает себя, словно осознав, что ей ничего не угрожает. Она вновь смотрит на Зуко, уже менее напряжено, но отчего-то по-прежнему скованно. — Мама была женой мореплавателя и вождя. Её похоронили в традиционном костюме и шкуре волка за ледяными валунами. В племени нас осталось совсем мало, все мужчины и большинство женщин ушли на войну. Мама была последней похороненной женщиной.  — В Народе Огня умерших принято кремировать. Работа в морге — одна из самых высоких при дворце. Их принято почитать при дворе и называть божьими слугами.  — Дикость!  — Почему?  — Это же не по-человечески, так нельзя.  Катара больше не объясняется, она продолжает смотреть вперед, на море, отвернувшись от него. Взгляд на его лицо больше не поднимает. Она складывает ранее протянутые к костру руки у груди, кутая их в овечую шкуру.  — Я выловил несколько моллюсков. Хочешь?  — Могу сварить из них похлебку. Пойдем к воде, соберем еще на всех.  Катара не боится идти впереди. Её босые ноги оставляют темные следы на мелкой каменной крошке.  — Так глупо. Еще год назад ты хотел убить нас. То, что ты сделал с моим племенем… это… это ужасно. Я не смогу забыть это, ты ведь понимаешь. Там были дети. Дети и всего пара матерей с Пра-Пра. Они восстанавливали деревню еще месяц после того, как мы улетели. Ты знаешь об этом? Теперь мы с тобой ходим по берегу, собираем моллюсков и мило говорим по душам. А я все еще злюсь.  — Мне жаль, что я причинил так много боли тебе и твоей семье. Мне жаль.  — Никакая жалость не воротит сделанного тобой. Я понимаю, могу оправдать, но не простить. Катара с заметным напряжением раздвигает волны, обыденно наступает на влажную гальку и молча собирает новых моллюсков. В её руках они еще живые: у них нераскрыта скорлупа. Моллюски, собранные Зуко, были мертвы. Они не отзывались на прикосновения и у каждого — широко открыта раковина.  Идя за Катарой, Зуко успевает поднять мелкий камень из-под опадающей воды. Резко и небрежно швыряет его в море, не прицеливаясь. В тайне он ожидает реакции, как когда-то, будучи ребенком, он злил утку-черепаху, так же надеясь получить эмоции матери. Катара не реагирует. Обида поднимается по телу и подступает к лицу, начинает жечь гортань и скапливаться в уголках глаз солью.  — Я понимаю. Сделанного не воротишь.  Они возвращаются к потухшему костру и холодным спальникам. Катара по-прежнему молчалива. Костер, как выясняется, не потух полностью. В небольшой ямке дотлевают сучья. Новых поленьев или хотя бы мелких веток у них не осталось, есть только сено для Аппы и руки Зуко. Катара предлагает использовать хотя бы часть сена, чтобы приготовить похлебку и немного согреться. Зуко перманентно поддерживает огонь во время их молчания. Катара уже забросила в булькающую воду закрытых моллюсков. Сказала только, что есть найденных Зуко не будет: они плохо пахнут. Будто прочие морские гады пахнут приятнее. Молчание липко тянется на секунды, минуты, десятки минут. Освещения от костра практически нет, а даже того небольшого, желтовато-оранжевого света хватает разве что на лицо Зуко. — Моя мама меня бросила. Мне было около 11, когда она оставила наш дом. Тогда я не понимал, почему она так поступила, но теперь понимаю. Она сделала это ради меня. Мой дед посчитал, что разумной платой за дерзость моего отца станет убийство первенца. Мама отравила деда и скрылась, чтобы защитить меня.  Катара поднимает ранее отведенный, безразличный взгляд на него. Смотрит ласково, двумя огромными, всепоглощающими голубыми лагунами. В темноте её глаза становятся синими. — И ты не знаешь, где она сейчас? — осторожно спрашивает она, беря его за руку. Не за ту, которой он пускает искры в сгорающее сено. — Я даже не знаю, жива ли она.  Катара тянется к нему с объятиями. Её руки пахнут солью, её одежда — чистой шерстью и хлопком. Она теплая, такая устойчивая, такая сильная. Зуко плохо спал прошлой ночью, а Катара будто бы баюкает его в этих объятиях. Он расслабляется, чувствуя, как сильно его в самом деле клонит в сон. Когда Зуко чувствует, что вот-вот отключится на её груди, он отстраняется. — Сколько тебе лет?  — Мне 15. А тебе?  — 17. Я думал, ты моя ровесница. Сокка младше тебя или старше?  — Старше. Он твой ровесник.  — Во время того нападения я даже не знал ваших имен. Я не знал имени аватара, которого собирался привезти отцу. Желание обрести утерянную честь затуманило мне рассудок.  — Мне туманит рассудок желание узнать, кто убил мою маму. И отомстить ему. Думаешь, это вопрос чести? — Вероятно, да. Если я что и понял в поисках чести, то это то, что она эфемерна. Опиши, что сейчас чувствуешь? — Это желание, оно, как камушек в ботинке, понимаешь? Доставляет дискомфорт, если о нем думать, царапает. И чем дольше ты носишь его, тем сильнее привыкаешь к этой боли, но тем сильнее тебе хочется, чтобы её не было. Я никогда не смогу простить этого человека за то, что он сделал, а желание отомстить ему становится только сильнее. Что мне делать? — Я могу узнать, кем был тот человек. — Я буду признательна за это. Катара окунает деревянную ложку в большой казан, где готовится похлебка. Пробует на вкус и, недовольно хмурясь, лезет в большую сумку. Она добавляет каких-то трав из мешочка и вновь пробует. — Ты будешь? Зуко молча кивает, заторможенно доставая миску из рюкзака у своей палатки. На вкус суп оказывается удивительно неплохим, чуть пересоленным, однако вполне съедобным. С каждой новой ложкой он все сильнее привыкает к соли, но все больше скучает по перцу. Все блюда в Народе Огня принято обильно перчить. — Спасибо, Катара. — Что будет после победы над твоим отцом? Что ты будешь делать дальше? — Я не знаю.