An Unhealthy Obsession

Либо Юджин сходил с ума, либо у него появился сталкер. В его жизни, он хочет заметить с легким подрагиванием рук, любое из данных предположений было чертовски осуществимым, и он искренне не хочет знать, что из этого хуже. Иначе, и, серьезно, во что превратилось его желание спокойной жизни, у него будет два хуже. Хуже его гипотетического хуже, было уже действующее и очень даже реальное хуже. Ведь мастер по слежке в комнате всегда был один и являлся им самим. Пауки, мотыльки, тараканы — замок был полон живности, и — глупо предположим — если каким-то непонятным проклятием с улицы ничего не заползет во внутрь — всегда были оборотни с вечной проблемой собственных блох и Уэнсдей Аддамс, которая в качестве маленького дополнительного хобби привозила и подселяла в щели в стенах замка сколопендр. Ее успокаивали крики младшекурсников с комнат рядом или этажами ниже, к которым те заползали по ночам. Он отвлекся: суть в том, что пара пчел, которых он ежедневно брал с собой на всякий случай, ничего ему не приносили. Не было сталкера, все, финита ля комедия, Юджин просто рехнулся. Дрожь прошла от самых лопаток и по всему телу, он резко развернулся на сто восемьдесят, не обращая внимания на учеников, которые случайно в него врезались, и их недовольное шипение. Но вместо встречи со взглядом преследователя или кого-то из парней, что доставали его в самом начале года — несмотря на все то, что он сделал — просто в акте какой-то мелочности, — он видит только бегущего к нему Пагсли с этим его глупым лицом и приветливо машущей ладошкой. Он чуть вслух не цыкает от досады, а вместо закатывания глаз просто их прикрывает, взывая к собственному терпению. Нет, ему не не нравился брат его подруги так уж откровенно, но Юджин последнее время весь на нервах, а Пагсли обладал удивительной способностью сказануть что-то такое, чтобы избавить Юджина от желания общаться с людьми прям ну…на совсем. — В столовой нашли труп крысы, представляешь? — Парень начал без приветствия, полностью оправдывая все ожидания Юджина от этого взаимодействия, и говорил так, словно прямо с утра увидел на собственной подушке подарок — с улыбкой и каким-то непонятным мечтанием в интонации. Юджин только пару раз хлопнул глазами и ртом, прежде чем найтись с ответом. — Неужели я первый, кто пришел к тебе в голову, чтобы обсудить это, — блять. Он чуть не добавил в конце «блять», но его раздражение на Пагсли не сравнится с его боязнью гнева, а еще ужаснее — разочарования хотя бы одной из его матерей, которые невообразимым образом, но, Юджин уверен, все равно бы узнали, что он ругается. Даже если это Пагсли, хотя в остальном — просто как адекватные люди, они бы его поняли. Пагсли кивнул, все еще лыбясь, будто это Юджин тут несет какой-то бред: — Конечно. Вообще, мне показалось, что ты тоже захочешь посмотреть, поэтому я… — И этот ублюдок потянулся к карману. Этот. ублюдок. потянулся. к. карману. — Нет, — Юджин не обратил внимания ни на обернувшихся студентов, ни на искреннее недоумение Пагсли, — нет, нет, абсолютно, — нахуй, — нет. Он разворачивается, бежит от соседа куда подальше, зажмурив глаза и сжав кулаки. Нет, он не выдержит. Тупое преследование, а теперь еще и мертвая крыса, которую Пагсли зачем-то притащил к нему в собственном пиджаке. Он морально не готов, просто не готов. Хлопает дверь их комнаты, Юджин со стоном валится лицом прямо в матрас и тут же вскрикивает, когда слышит предсмертный писк. Он подымает верх одеяла и видит побитую жизнью и лично им сколопендру. Чертовы Аддамсы, Юджин будет долго и упорно плакать.

˚ ༘ ೀ⋆｡˚

И еще один грустный факт о его жизни — он не мог достаточно расслабиться, чтобы хорошенько порыдать. Взгляд преследовал; был с ним везде, повсюду, на занятиях, в столовой, ему казалось, что постоянные шаги за спиной следовали исключительно за ним, но не один раз он уже убеждался, что таскался за таким, как он, пусть и прошлогодним героем школы, только Пагсли. На самом деле отсутствие у того друзей было странным. По скромным наблюдениям Юджина и целой сети насекомых по кампусу — придурошные люди вокруг с завидной регулярностью и определенной закономерностью тянулись к загадочным участникам всяких переделок, вроде самой Уэнсдей. И только спустя несколько терапевтических часов разговоров с его гусеницами — и непонятно, терапия была для Юджина или для перепуганных таким соседством бедных насекомых, — те нашептали ему главную проблему. Дело просто было в том, что Пагсли настолько странный, что казался пустым и неинтересным. Было лень копать, настолько, что много кто Юджина в его открытом эмоциональном дисбалансе по отношению к соседу не понимал. А Юджин просто любил изучать и наблюдать. Возможно, это и помогло на пути к ужасающему осознанию, что познать и дружить с Уэнсдей — почти как с нормальным человеком, в сравнении с её братом. Было это травмирующим влиянием всех его прошлогодних переживаний и неумолимо связанной со всеми этими воспоминаниями Уэнсдей или нет, но в какой-то момент Юджин понял, что в его гардеробе постепенно уменьшается количество черных вещей. О плюсах и минусах рассуждать не хотелось, как и глубине его ПТСР, но вечером его пригласили на посиделки в одной из общих гостиных, что по совпадению оказалась переоборудованным подвальным помещением, а среди его вещей была только одна безразмерная и незаконно теплая толстовка как раз для таких случаев. И во всей куче его цветастых шмоток, вываленных на кровать, будто он Энид, которая не знает, в чем пойти на очередное свидание, явно эта червоточина отсутствовала. Как и все соседи по комнате; он бы не рискнул выглядеть как Энид из всех людей перед кем-либо. Пара судорожно кинутых взгляда на часы, пара судорожно кинутых взгляда на их дико-домашнего паука по имени Тарас, поселившегося возле этих часов — у того случилось что-то вроде профдеформации, и он насмехался над всеми в комнате, если те спешили или опаздывали, а Юджину — как единственному, кто мелких тварей понимал, приходилось быть единственным свидетелем еще одной странности Невермора. Тарас уже во всю принялся за работу — сложил две передние лапки как рупор и выкрикивал, насколько он уже задерживался, на что его моль и гусеницы в террариумах отвечали защитными оправданиями, на что те ловили еще порцию отборного паучьего сленга, и если Юджин останется в комнате еще на секунду, он свихнется, а словесная война мелочи продолжится за поеданием его трупа. Не говорите об этой фантазии Пагсли. Юджин моргнул, оглядел пустую комнату еще раз и, не обращая внимания на прервавшихся на вопросы к нему питомцев, подошел к шкафу соседа. Пагсли был таким же холодным, как и Уэнсдей, от них несло прохладой даже на расстоянии вытянутой руки, Юджин знал, что у Пагсли много теплой одежды с длинным рукавом, и так же с дрожью и небольшой каплей стыда догадывался, что тот будет не против одолжить что-то из своих вещей Юджину. Даже без спроса. Даже если он продолжит променивать его на других ребят. Юджин тряхнул головой, кудряшки не попали ему в глаза только из-за стекла очков. Ничего страшного, отчаянные времена требуют отчаянных действий. С облегченным выдохом — Юджин даже не понял, что задержал дыхание, — после открытия створок он не наткнулся на скелеты в шкафу, что-то разлагающееся в карманах или какую-нибудь заумную ловушку. Парень с дрожью вспоминает все непрошеные, излишне подробные описания экспериментов и приспособлений, оставленных — и слава богам — Пагсли в своем доме. В Неверморе его увлечение ограничивается воскрешением или, скорее, перезапуском насекомых Юджина, и это пока единственное, от чего они оба в плюсе. Юджин, к слову, не верит в существование слов «ограничение» и Аддамс в одном предложении, но чтобы сейчас ни останавливало соседа от идейных порывов — искреннее этому спасибо. Шкаф, в отличие от его собственного, со второго взгляда оказывается какой-то пародией на спираль Фрэзера или эффект Маккалоу или любую другую чушь с черно-белыми полосами, от которых у Юджина уже кружилась голова. Он наивно полагал, что у Пагсли просто был один любимый свитер, что странно — Уэнсдей-то меняла прикиды чуть ли не ежедневно. Перебирая руками достаточно аккуратные стопки, пальцы натыкаются на что-то до жути знакомое. В недоумении Юджин тянет черную вещь и с еще более недоуменным видом оглядывает собственную толстовку. По случайности захватил к себе после общего дня стирки…? Тут Тарас снова кричит, что он лузер и неудачник, и Юджин, вздрагивая и вспоминая, что он вообще-то опаздывает, просто натягивает вещь и выбегает из комнаты. Паранойя вновь дает о себе знать в вечерних коридорах. Он частенько ловил ее и в комнате, но сейчас — он предполагает, потому что был отвлечен — его это не так гложило, только вот стоило покинуть стены, где единственной проблемой был ругающийся паук и попытки найти, что надеть, что-то тяжелое вновь надавило на плечи, заставляя сгорбиться, как в самые плохие дни. С его нынешним ростом ему хуже удается прятаться для собственной шкуры. Ловя себя за разглядыванием длинных рукавов, он думает, что на Пагсли кофта была бы не столь огромной. И что Пагсли никогда не ходил сгорбленно. Они были ужасно разные, тот даже под насмешками шел с гордой осанкой. Высокий, без кудряшек в волосах, он бледнее Юджина и не такой тревожный. Взгляд у него был острым, хотя и замаскированным всегда под не осознающую ничего пелену. Уверенность, граничащая с похуизмом. Если Юджин был солнечным днем на пасеке, полной жизни, Пагсли был похоронами в полнолуние на заброшенном кладбище, куда ты не понимаешь, как заблудился. И в насекомых он видел не питомцев, а еду. Они словно были двумя разными видами, хотя в целом всех Аддамсов можно было считать нелюдьми. Оглядываясь через каждые несколько шагов, направив все свои силы на слух и определенно что-то слыша — если, конечно, это уже не было психосоматикой, — Юджин добирается до гостиной, жалея обо всем на свете и уже уставшим, хотя социальное взаимодействие еще не началось. С удивлением он обнаружил среди всех своего соседа. Правда, если все остальные теснились рядом друг с другом, устраиваясь чуть ли ни на чужих коленях, пространство вокруг Пагсли было свободным. Юджин, видя эту изоляцию, вспоминал себя — изгоя среди изгоев, и непонятная горечь понимания начинала восставать. Но, кажется, и это еще один пунктик в список различий, в отличие от него, кто давно бы загнался, сбежал и забился в угол в подобной ситуации, Пагсли было абсолютно все равно. Непонятно зачем, но тот продолжал сидеть. Он будто всё время был в своих мыслях, всегда летал непонятно где, делал что-либо, не думая, не обращая внимания, с улыбкой принимая последствия. Жутко. Пусть он перенял немного цвета кожи своего отца, плыть с выражением фарфоровой статуэтки, непонятно что прячущей за тупым взглядом и пустой улыбкой, словно его сестра и мать, ему ничего не мешало. Эмоциональный интеллект трупа, как и у Уэнсдей, чтобы расшевелить который придётся постараться очень сильно. Попробовать умереть, спасти самого Аддамса от смерти, попробовать этого же Аддамса убить. Можно даже в таком порядке, можно даже одновременно. И хоть немного, но Юджин рад, что ему не понадобилось уметь высвобождать тысячи вольт, чтобы Пагсли сиял при его виде. Вау, эта мысль была такой странной. Вечер проходил как в тумане. След ли это от переживаний последних дней или вконец севшей эмоциональной батареи, но сначала он ловит себя за выпадением из контекста, потом на односложных ответах даже на направленные прямо к нему вопросы, после кто-то с усмешкой намекает толпе на его усталость, и вроде он хихикает со всеми, но несколько просьб пересесть, чтобы добраться до более приятного собеседника — путь к которому как раз перекрывал Юджин, и он обнаруживает себя напротив оживленного полукруга из смеха, передающихся историй и снеков. Обнаруживает себя наблюдателем. Прямо рядом с Пагсли. — Ты закончил? — Юджин моргает в непонятной прострации, вздрагивает даже под рукавами толстовки, но быстрое сканирование пространства вновь не выявляет так его замучившего преследователя. Он подымает голову и встречается с Пагсли. На его лице добрая улыбка, будто он здесь все время ждал только Юджина, но глаза все еще похожи на бессознательное стекло мертвой рыбы на кухонной столешнице под ножом одной из его матерей. Стекляшки промаргиваются, а в следующую секунду улыбка Пагсли растягивается до демонстрации белых, ровных зубов. Интересно, какой дрянью в семье Аддамс принято их чистить? — Спасибо! — И Юджин осознает, что сказал о вынужденной жестокости на кухне вслух. — Мне определенно нужен сон и капля спокойствия. Не дожидаясь никого и ничего, Юджин подымается с места, бросает прощание, хотя и не знает, ответил ли ему кто-то и остался ли он вообще в почете после данного акта непреднамеренной грубости для социума, но Пагсли определенно следует за ним. Юджин останавливается посреди темного, пустого коридора, освещенного только несколькими канделябрами вдоль стен. Сколько прошло? Неделя? Пара? Он с этим гребаным преследователем уже сроднился, он узнает его из тысячи, он не сходит с ума. Он резко оборачивается, и взгляд исчезает. Только Пагсли смотрит на него, послушно дожидаясь, пока Юджин сделает все свои дела, чем бы они ни были. Нормальный человек бы нахмурился и насторожился, обернулся бы туда же, куда так основательно всматривался Юджин. Теперь только интересно, это просто безмятежность самого Пагсли, его странное, бесстрашное мышление или дело в чем-то другом. Юджин с подозрением окидывает конец коридора, фигуру Пагсли снизу вверх — тот даже бровью не повел, а после, с долей гнева и сомнения, оборачивается назад по направлению к комнате. Взгляд возвращается. Да ебаный ж ты в рот. Юджин чуть ли не рычит, бесится и слышно топает по каменному полу, не обращая на Пагсли внимания.

˚ ༘ ೀ⋆｡˚

Разгадка оказалась настолько же очевидной, насколько и противоречащей всему, что знал и видел Юджин, что он чувствовал. Первое — ура, ура, — без уикенда в Уиллоу-Хилл: он не придумал себе сталкера для поднятия собственной значимости и самооценки. Второе — ура, но немного под вопросом, — он нашел причину, чем же таким занялся Пагсли вместо своих сомнительных экспериментов. Третье — пиздец полный — Пагсли занял свое свободное время Юджином. Понадобилось несколько опытов, но гипотеза подтвердилась — ощущение чужого взгляда пропадало, стоило только Юджину встать к Пагсли лицом. Он не знал, как тот это делает, не знал, почему тяжесть пропадала, когда Пагсли натыкался на глаза Юджина. Проблема осталась только в том, чтобы попросить Пагсли перестать, но другая проблема заставляла Юджина абсолютно, абсолютно не хотеть с ним даже пересекаться. Потому что еще одной причиной вычисления сталкера оказались специфичные — в духе одного еблана — подарки. Как особо жестокая кошка, тот притаскивал ему мертвых животных и оставлял возле его утренних тапочек. Он не будет вспоминать, как по тапочкам промахнулся, не будет вспоминать еще одну травму, нанесенную ему кем-то из Аддамсов, он не будет задаваться вопросом, умерли ли бедные зверюшки своей смертью. Стоило Юджину понять, кто за ним следит, как многое встало на места. Пагсли — тот, кто в духе теперь многочисленных фанаток его сестры, постоянно слушался ее указаний. Он был первооткрывателем, основателем этой компании, любимой жертвой, как почти ласково отзывалась о нем Уэнсдей, так что, девочки, подвиньтесь, когда та их познакомила и представила Юджина к своему брату в качестве друга, Пагсли, как утенок — вылупился и посчитал своей матерью первое, что увидел, и пошел за этим. Только утенок оказался с прибабахом и годами жарки мозгов на электрическом стуле за спиной, и за первым встречным, названным для него сестрой другом, начал не просто следовать, а следить. Сталкерить. И искренне считал это нормальным поведением, но — просто представьте тот тяжелый вздох, когда до Юджина дошло — Аддамсы, и этим все было блять сказано. Никакому маньяку он не был нужен, хотя это с какой стороны посмотреть. На самом деле этот ответ был самым худшим поворотом в его жизни. Уэнсдей Аддамс ведь не была убийцей. Она жестокая, не боится ранить никого — близкого, незнакомого, физически или морально, садизм достался ей в полной мере, только на это она способна не была. Но их родители — вполне. И Пагсли перенял двойную дозу. Он оказался отнюдь не глупым, просто немного не от мира сего. За гранью. Но переступить последнюю грань — это как раз про Пагсли. Он мог это сделать и полностью насладиться последствиями. Чертов лунатик, так испорчен и совершенно этого не осознаёт. Он страшный. Действительно. Действительно стремный. От него было непонятно, что ожидать. Юджин был в ебаном ужасе. С Уэнсдей тоже неуютно, но у неё есть пределы. Она показала, что есть люди за рамками ее семьи, которые ей дороги. У Пагсли подобного нет. И вот это преследовало его. Зачем, Уэнсдей? Просто зачем? Он подписывал банки с медом в своем сарае, заперевшись на новый замок и полностью погрузившись в мысли, когда вопрос возник в его голове. Разве Уэнсдей Аддамс делает что-то просто так? И, дайте Юджину немного помечтать, он в своем собственном сарае, — возможно, он остался ей достаточно дорог, чтобы этот шаг имел для него какие-то плюсы в перспективе. Откинув все это дело со сталкерством. Или совсем наоборот. Она же знала своего брата лучше всех. Всё желание, весь мазохизм, всё, что могло привести работу мозга Пагсли в чувства — было им. Разве не так? Разве не только с ним он делал свое самое добродушное выражение лица? Разве не только тогда, когда Юджин был рядом, его глаза переставали быть рыбьими стекляшками и выглядели полностью погруженными в реальность? Больше никто из его новых друзей не проводил с ним время, пока он часами болтал о насекомых, кроме молча и внимательно слушающего Пагсли. За ним первый раз гнались не за дружбу с Уэнсдей и не как за героем школы, а как за ботаником Юджином. Отстойным; таких как он обычно булят, но, смотрите же, брат Уэнсдей Аддамс ходил именно за всей его никчемностью. Недели сталкерства, и он только сейчас осознает, что мог сделать больше для поиска преследователя. Но он не хотел. Он чувствовал себя особенным, центром чьего-то чертового мира. — У тебя чертовски странные предпочтения. — Он выдыхает обреченно, новый замок на двери болтается, неаккуратно взломанный чьими-то руками, и если бы кто-то из других Аддамсов был здесь, то Пагсли бы досталось за неидеальную работу. — Плюс для тебя, — Пагсли пожал плечами, стоя за его спиной. — Я всё никак не мог понять, но ты… замаскировать сталкерство под послушное следование за мной. Будто ты хочешь быть моим другом, будто я твой единственный шанс. Будто ты послушный пес. — Так и есть. Я без ума от этого. Я без ума от тебя. — Хочешь добиться моего расположения? — Меня устроит всё, всё, что связано с тобой, мне нравится. Следить за тобой, словно за жертвой. Чувствовать ту боль, когда ты отвергаешь меня. Ты прав, ты — мой единственный. Во всём. В моих наказаниях, в моих желаниях наказать тебя. Проучить и вцепиться в глотку. Вот и ответ на отсутствие у другого друзей. У Пагсли просто не было самоуважения, но он наслаждался этой болью. Не только физической, но и моральной. Желал этого одиночества, что его травило и гноилось глубоко в душе. Хотя в то же время Юджин ни разу не видел ни одной насмешки в его сторону. Они действительно такие разные. Умудрились эту разность перенести даже в свои абсолютно больные взгляды на жизнь. Ну кому? Кому еще в здравом уме будет до красноты щек и потеющих ладоней приятно, что сталкер сейчас в шаге от него? Прямо в слепой зоне за спиной, когда нет никаких других путей отступления, кроме как двери позади Пагсли, который продолжает давить тяжелым взглядом. По-родному уже. — Поначалу мне не нравилось, что ты делал. А вспоминать мертвых зверушек мне и сейчас не нравится. — Извини, — пусть сказано было легко, но Юджин чувствует чужое разочарование, будто Пагсли неприятно от того, что он подарил что-то неприятное для Юджина, а не наоборот — реакция Юджина на это. Мило, что кто-то действительно ставит его на первое место. Руки Пагсли аккуратно, самыми кончиками пальцев касаются его плеч, Юджин не отстраняется, и, когда Пагсли понимает это, как-то довольно выдыхает носом. Ладони полностью скользят на тело, бессмысленно, но аномально тепло под холодом чужой кожи, поглаживают плечи со странным благоговением и аккуратностью. — Слушай, — в тишине Юджин заговорил вполголоса, не желая прерывать, чем бы там ни занимался Пагсли, и даже пчелы жужжали тише обычного, прочувствовав атмосферу. Пагсли промычал что-то подбадривающее в ответ, — я начал замечать твое присутствие, когда те придурки отстали от меня. Сначала думал, что это кто-то из них. — Травлю я пресекаю на корню. — Пагсли сказал ровно, будто пояснял что-то глупцу. Откуда Юджину знать, что стычки среди школьников — это плохо даже для Аддамсов. — Я это вижу так: не знаю тех людей. — Руки с плеч провели большими пальцами по затылку, чуть надавливая, и Юджину кажется, что со всеми знаниями мышц, костей и прочих частей человеческого тела и как они работают, Пагсли должен делать офигенный массаж. — Главное — это же эмоциональная близость, — что противоречило, ведь друзей Пагсли так и не удалось завести. О каких он близких? Хотя Юджин не хочет сильно думать о политике наказаний в их семье, — всё должно быть разумно и по обоюдному согласию, — шепот на ухо, и это стало самой обдуманной и адекватной фразой от Пагсли, которую Юджин вообще от него слышал. Не стоит ему удивляться, что это звучит как самые главные правила садомазо-клуба или BDSM-сессии. Не стоит также удивляться опусканию таких пунктов, как «безопасно» и «добровольно», в чужой интерпретации. Зная семейку, это могло в принципе быть первыми словами Пагсли. Они застыли так ненадолго, Пагсли — около чужого виска, по-криповому вдыхая запах волос, а Юджин наконец отложил в сторону одну из баночек, которую не переставая крутил нервными руками. — Я не смогу делать тебе больно. Ты же такое любишь? — Юджин поворачивает голову, Пагсли смотрит в его глаза через его же плечо. Из тихого жужжания он вычленяет глупые, слишком приторные фразочки, но на то они и пчелы — чтобы делать сладость. — Я уже говорил — ты прекрасно с этим справляешься. — Юджин моргает, но Пагсли поясняет до того, как он сам мог бы вспомнить, о чем тот. — Ты ведь такой жалкий, — чужая рука оказывается где-то в кудряшках, нежно поглаживая кожу, и только поэтому — и потому что Юджин разговаривает с Аддамсом, черт возьми, нельзя забывать об этом, — он дает другому договорить, хотя атмосфера уже безвозвратно испорчена, — но отвергаешь меня, меняя на лицемеров. Мне нравится наблюдать за твоим саморазрушением, мне так больно за тебя. Это необычное для меня чувство. Классное. По крайней мере тот признает, что волнуется за Юджина. Но он сам чертовски мелочный и, особенно по чужим словам, достаточно жестокий и к себе, и к другим. — Кем это делает тебя, если ты готов встать на колени по первой просьбе такого ничтожества? — Самым счастливым. — И Пагсли действительно улыбается так широко, что это делает что-то с внутренностями Юджина. Они заполняются сотней мотыльков и сколопендр, щекочутся, дрожат изнутри, переворачиваются подобно тому, как сейчас умудрился сделать Пагсли с признанием. Только такой псих, как он, мог выдать самые жестокие слова за самые романтичные, и только такой же ублюдок, как Юджин, смог это понять и принять. Он был насекомым, которого Пагсли хотел сожрать. Но он был и хозяином насекомых, которых мог скармливать Пагсли, даже если это будут никому не нужные, ядовитые куски. Самые отвратительные останки. И Пагсли был тем, кто мог поднять их из мёртвых. Юджин подымает голову и наконец сцеловывает чужую глупую улыбку с лица, Пагсли поднимает его очки, чтобы ничего не мешалось, и зарывается уже обеими руками в его кудри. Положение чертовски неудобное, Юджин уверен, что если Пагсли планировал свернуть ему шею — то он уже на полпути к успеху, но они не останавливаются, ведь что такое для них немного боли. Юджин подымается, почти не отрываясь от чужого лица, изворачивается, чтобы они стояли грудь к груди, и сам портит чужую укладку собственными пальцами. Губы все еще двигаются в неловком, слегка неуклюжем, но пылком тандеме, когда Пагсли пробирается своим языком сквозь все самые целомудренные барьеры и чуть переусердствует с напором. Максимально громкий стон восторга застает Юджина врасплох, пока сквозь их смешанную слюну он не различает вкус крови. Юджину приходится отстранить Пагсли насильно, потому что тот определенно начинал ловить кайф от кислородного голодания. Очки, без чужого лба в качестве препятствия, соскальзывают обратно на нос, Юджин их быстро прижимает пальцами на законное место и видит удивительную картину еще более заплывших глаз Пагсли, красноту, подымающуюся по скулам, и капли крови на губах. Хмурясь, он проводит по ним пальцем, но чужие губы даже не настолько обветрены, как при первом касании — размягченные и мокрые от их поцелуя. — Язык, — с придыханием шепчет Пагсли, дрожащими руками опираясь на плечи Юджина. Замечая это, Юджин не может игнорировать собственное тело, которое без отвлечения на проблему чужих ранок начинает трястись, как при эпилептическом припадке, другому в унисон. Они крепко обнимаются, находя друг в друге опору. — Не напирай в следующий раз так на брекеты, — куда-то в плечо в итоге выдыхает Юджин. — Хрена с два я пропущу такое веселье, пока они у тебя еще стоят. — И Юджин хихикает, потому что именно этого он и ожидал, именно с этим он сейчас целовался. И хочет еще. — А если я захочу с тобой встречаться, но без этого всего… Типа… как по-здоровому? — Юджин не уверен, что это слово подходит. К ним обоим. — Это будет моим самым болезненным наказанием, — Пагсли чуть отстраняется, берется за чужую ладонь и подымает ее к своим губам, целуя костяшки. А Юджин не может остановить появление улыбки на своем лице, ведь услышать подобное от Пагсли — высшая степень довольства, — но я сделаю всё для тебя. Юджин истерично смеялся, пытаясь абсолютно несерьезно вырваться, когда чужие губы поцеловали каждую косточку его пальцев по отдельности, поднялись к запястью и в конце концов проследили весь путь по его руке вплоть до шеи. Cara Mia