Кудрявый мотоциклист и патлатый металлист

Если бы у человека были беды с башкой, то Ким Тэхён стал бы синонимом к этому слову. Впрочем, не то чтобы он как-то страдал от подобных диагнозов, которые накладывались на его образ сами по себе. Просто когда в тридцать ты становишься наглухо отбитым долбоёбом на байке, меняется только степень чужого удивления и возраст в паспорте. Ладно, адекватность он потерял ещё задолго до совершеннолетия, а, сев на мотоцикл впервые, где-то около пяти-семи лет назад, ещё при разбившемся на Харлее дяде, крышей поехал окончательно. В юности у него была особая привязанность к родственнику, который любой на его месте постеснялся бы сказать ребёнку «мужчину определяет наличие члена в штанах и ответственность перед собственным выбором». Родители после такого обычно вызывают психолога. Дядя после такого покупал ящик пива и учил племянника давать пизды всяким отморозкам. По сути, на этом воспитание закончилось. Тэхён вырос проблемой в человеческий рост, которую хотелось то ли ненавидеть, то ли любить, однако любовь в его понимании чувство абсолютно растяжимое, что на самом деле усложняло жизнь не только ему, но и тому, кто придумал, что трахаться можно уметь гуманно, а не вкладывать в секс только животные инстинкты. Дело в том, что когда Тэхён влюблялся, вскрыться хотелось не только ему самому, потому что, опять же по его скромному мнению, это всё равно что поставить перед выбором «либо мотоцикл, либо я», и этот выбор означал согласиться на вечную конкуренцию с вещами, которые убить его пытались чаще, чем чья-то попытка в абьюзивных отношениях. С ним спокойно никогда не было. Родители склонялись к переходному возрасту и гормонам, потом к упрямому характеру и пубертату, затем поняли, что ни одно, ни другое по-существу качества его не описывали. Тэхён не перерос проблемы, которые решались разговорами — они по-прежнему устраняются кулаками и, в лучшем случае, заканчиваются дружеским рукопожатием. Он вырастил свой характер на сигаретах, скормил его вспыльчивости, воспитал на дурных привычках и довольно хреновом жизненном опыте, но почему-то никогда не утрачивал честность и преданность человеку. Потому что привязывался он страшно, а любил — просто безумно. Настолько, что на первый взгляд это покажется мазохизмом. На деле, в целом, от маниакальной зависимости её отличало разве что наличие взаимности. Когда байк рассекает влажную после дождя дорогу вечернего Сеула, Тэхён впервые за весь день чувствует облегчение. Город утопает в неоновых вывесках торговых центров и смазанных на скорости фарах автомобилей, калейдоскопом прокручивающихся в размытых адреналином глазах. Шины с рваным шипением режут плёнку воды на асфальте, а чёрная Ямаха производит впечатление убийцы, где Тэхён теряется в рисках долбанного камикадзе. Ветер сегодня сумасшедший, бьёт в ответ на очевидное сопротивление, заползает под обтягивающую однотонную футболку тёмного цвета и щекочет волоски на обнажённых в татуировках руках, уверенно сжимающих руль и контролирующих силу скорости движения. Мотоцикл низко рычит при очередном обороте газа и поднимает стрелку на спидометре, когда Тэхён ускоряется, сворачивая с широкого проспекта в сторону Итэвона. Узкие улицы блестят в остатках моросящего дождя, приветствуют играющей из баров музыкой и голосами людей, которые в пятницу вываливаются жидким пьяным потоком из клубов и круглосуточных магазинов. Под задним колесом хрустит гравий, серебристый седан сзади возмущённо сигналит ему вслед, пока к Ямахе присоединяется зелёный Дукати с провокационно рычащим движком. Тэхён постепенно начинает сбавлять скорость, аккуратно пристраиваясь в междурядье, и двигается по тесной полосе между коридоров стоящих автомобилей, пока где-то спереди плетётся хозяин второго мотоцикла. Байк мягко порыкивает от пониженной передачи и вибрирует под весом мужчины, ненавидящего плотный городской трафик также, как терпеть не может спать в одежде или включать уведомления на телефоне. Переднее колесо практически касается дорожной разметки, когда он проходит в нескольких сантиметрах от бокового зеркала тонированного внедорожника, откуда на него с отвращением пялит лысый мужик в возрасте. Любой человек после подобного вспотеет. Тэхён только лениво постукивает пальцами по ручке сцепления, едва покачивая головой в чёрном шлеме с закрытым визором под долбящую музыку из салона Спорткара. Светофор пропускает пешеходов, бросающих сотни оценивающих взглядов на двухколёсное чудовище, и длинноволосая девушка в вызывающей короткой юбке почти что пищит от восторга, а стоит надавить на газ, как растекается по асфальту ещё одна половина девчонок, посылающих воздушный поцелуй в сторону мотоциклистов. Тэхён знать не хочет, насколько далеко закатил глаза его напарник, отстаивающий чувство собственного достоинства перед своей ревнивой девушкой. Цвет светового сигнала наконец переключается, и поток машин с тяжёлым вздохом трогается вперёд. Ямаха резко стартует на зелёный, игнорируя шум клаксонов, и гонит по блестящему мокрому асфальту, раскалённому кислотными оттенками неона. Выхлоп сухо стреляет под очередным сбросом передачи, звук отскакивает от общего пространства и теряется среди больших стеклянных небоскрёбов. Они добираются до Каннама совсем скоро, по пути захлёбываясь потоком тёплого воздуха, смешанного с запахом сырости и местной роскоши. Тэхён сворачивает с шумного проспекта ближе к переулкам Апкучжона, обгоняя Дукати с тихим рёвом мотора. Эта часть Сеула отличалась поразительной красотой и развратом, не в прямом смысле, а, скорее, качественным, дорогим фасадом у переполненных многоэтажных зданий с пульсирующими внутри изысканными ублюдками, изображающими статус здешних пацифистов, которые в повседневной жизни зарабатывают нелегальными продажами наркотиков — в противном случае людей, чьи органы торгуются на чёрных рынках. Байк мягко уходит вправо, огибая припаркованный Майбах, и выкатывается к широкому спуску между стеклянными сооружениями, где под единственным невзрачным навесом закреплена вывеска клуба «Антагонист». Вход в помещение контролируется двумя здоровыми охранниками, со сложенными перед собой руками, подсвеченными неподалёку фонарным столбом и светом холодного ультрафиолета. Дукати первым тормозит у тротуара и глушит мотор, а спустя секунду с тяжёлым, измотанным рыком к нему подкатывает Ямаха. Переднее колесо немного проскальзывает по влажной плитке, двигатель вибрирует горячим металлом под ним, прежде чем Тэхён глушит байк и вынимает ключ зажигания. Он медленно снимает шлем, вдыхая сырой воздух и позволяя русой кудрявой чёлке упасть на лоб, пока мужчина на соседних колёсах с раздражением успевает обвинить друга во всех существующих проблемах, которые без малого занимали основную составляющую в жизни Кима — единственного сына, если старшая сестра не решила чудесным образом от кого-то залететь. — Когда-нибудь ты всё-таки въебёшься в дерьмо, — бросает Юнги вместо приветствия, проводя рукой по влажному затылку. — И я буду даже не удивлён, — Тэхён коротко усмехается, слезая с мотоцикла и ставя его на подножку. — Надеюсь, что я умру после того, как ты распишешься с Джехи в ЗАГСе. Хотя, думаю, и до этого не доживу, — он лениво вытаскивает пачку сигарет из кармана джинсов и зажимает фильтр зубами, поднося огонь к кончику сигареты и прикрывая его ладонью от ветра. — Ты вообще предложение когда ей собираешься сделать, Ромео? Юнги в отместку одаривает его таким взглядом, который последние лет десять держится исключительно на желании переехать его горло колёсами собственного мотоцикла, и то не факт, что этот придурок сдохнет, потому что со смертью он флиртует лучше, чем трахается в постели с очередным фембойчиком. Хорошо, возможно, прозвучало немного утрировано — фембоев у него в кровати не было никогда, но это не мешало Юнги издеваться над неустойчивой нервной системой друга. Тэхён, впрочем, не особо страдает от этого, если говорить серьёзно. Ориентацию он свою осознал ещё лет в пятнадцать, когда случайно наткнулся на гейскую порнуху, и уже тогда понял, почему его так не вставляет от коротких юбок, перед которыми мог только превосходно выёбываться и делать вид, что абсолютно точно относится к гетеро, однако с парнями ебётся отнюдь не как натурал. Увы, но всю жизнь сосал и сосать будет. Он стряхивает пепел на мокрую плитку и лениво осматривает знакомую местность. Дорогие машины ползут вдоль улицы сплошной чёрной вереницей, прохожие определяются по количеству выпитого, но не по качеству трезвого ума, где-то у соседнего бара смешно спорят иностранцы, а взгляд бегло мажет по проходящему через охрану пареньку с электрогитарой за спиной, лицо которого за спадающими по бокам чёлки совершенно не видно. Правда, не так трудно догадаться, что сегодня играет какая-то гаражная группа. — Завидуешь моей личной жизни? — уточняет Юнги на всякий случай, потому что любой человек обязательно посмотрит на здоровые отношение с завистливой позиции, где почему-то всё ещё отсутствует брак. — Я завидую людям, у которых нет твоего номера телефона, — мгновенно парирует тот, затягиваясь никотином под цокающий звук чужого языка. — Вы год состоите в отношениях, а ты ведёшь себя, как малолетка на стадии полового созревания. — Ой, слушай, завали. У тебя у самого нормальные отношения когда были, напомни? — Юнги не в первой защищаться от нападок друга, который очень хорошо дружит с его девушкой, и если бы не ориентация, спасающая ситуацию от потенциальной ревности Мина, то вряд ли бы они так тесно продолжили друг с другом общаться. Джихе сама по себе очень клёвая девушка, у которой каким-то образом получалось терпеть их обоих, и она ни разу не пожаловалась, что кто-то ведёт себя не так. В характере не было правильного и неправильного выбора — существовали лишь их последствия. К сожалению, с такими в повседневной жизни сталкивается Тэхён, а разгребать приходится на морально волевых условиях. Пожалуй, ответить ему нечем, потому что обратную реакцию в любом случае перебивают неотразимые упрёки Юнги. — В прошлый раз ты влюбился в бармена буквально с нихуя, — большой палец на левой руке загибается под внимательным взглядом друга, после чего тот добавляет: — Затем в парня, оказавшимся уголовником. Потом вы мутили с преподом, у которого была, блять, жена и трое детей. Кто там ещё?.. А, точно, тот татуировщик с Пусана, который отсасывал у тебя на заднем сиденье Мустанга, — очередной палец дополняет остальной ряд загнутых. Тэхён тут же начинает громко ржать, хрипло откашливаясь от глубокого затяга. — Мне продолжать? — Считать не устанешь? — сдавленно интересуется, отхаркивая слюну на асфальт. — А вот не надо во мне сомневаться. Я веду список с шестнадцатого года и до сих пор в ахуе, как ты не завёл букет венеричек от каждой задницы, в которой тебе довелось побывать. — Я не проститутка, чтобы трахаться с кем попало, Юнги, — Тэхён щёлкает ногтём указательной фаланги по сигарете, сбрасывая пепел под ноги. — Для особо одарённых: прежде чем перепихнуться, я требую справки. — Знаешь, а так и не скажешь. — Отъебись, — мимо них проходит компания из трёх девчонок, бросающих заискивающие взгляды в их сторону. Тэхён не реагирует на замедлившийся шаг и заговорщицкий шёпот, где отрывками различаются фразы «тот кудрявый такой красавчик», «спроси его номер» и «да не, у него по-любому кто-то есть». Он толкается языком в щёку, опираясь поясницей о свой мотоцикл, и взглядом третирует валяющуюся возле мусорного бака стеклянную бутылку. Пить Тэхён сегодня точно не планирует, как и Юнги, который всю жизнь проводит на протеиновых батончиках и ничего что-то крепче травяных напитков Джехи не пьёт. Возможно, поэтому временами его так торкает. Они стоят ещё около минуты в тишине, пока Тэхён докуривает, чтобы он вдруг услышал тяжёлый вздох своего друга и непонимающе вскинул бровь вверх, добиваясь чего-то вроде объяснений. — Тот парень… фотограф, кажется, он же был нормальным типом. Почему вы не мутили? — Юнги щурится с искренним недоумением, что слишком давно пытается понять закономерность личной жизни Тэхёна и каждый раз приходит к выводу, что проще будет реально спиться, чем постигнуть в ней что-то адекватное. Он задумывается секунд на десять, прежде чем вспомнить о том парне с раздвоением личности. — Потому что их было двое, — лицо Юнги приобретает выражение моральной усталости, которое не очень хочет прислушиваться к собственным догадкам. — Чё? — Близнецы, Юнги, — Тэхён лениво пожимает плечами, кривя губы в перевёрнутой улыбке. — Они менялись между собой. Мне потребовалось три дня, чтобы выяснить, что их буквально двое. — И ты не заметил? — Они одинаковые, блять, и трахались точно также. Это единственное, что меня на тот момент интересовало, пока я не уделил внимание родинке под соском одного из них. Больше Тэхёна Юнги ненавидит свою интуицию, больше интуиции — свои мысли. Он навскидку прикидывает вес шлема и насколько тяжёлым получится удар по башке, если запустить в этого придурка с эффектом неожиданности. Проблема только в том, что с черепно-мозговой травмой мозгов, к сожалению, не прибавится. — Потом кто-то из них предложил тройничок, — продолжает Тэхён предаваться воспоминаниям. На самом деле, не каждый его секс заканчивался подобным образом. У него были отношения и в двадцать, и в восемнадцать, и в двадцать пять, но дольше полугода никогда не продерживались. С ним трудно. Он говорит это как человек, который знает, чем страдает и почему моментами для него это заканчивается болезненно. — И ты согласился? Тэхён смотрит на него так обиженно, как будто у него на самом деле было что оскорблять. — Я чё, еблан по-твоему? — он делает короткую паузу, создавая слишком подходящие условия, чтобы с ним не поспорить. — Конечно согласился. — Долбоёб, блять… Он снова хрипло ржёт, синхронизируясь с грохнувшей о стену дверью, откуда вываливается толпа пьяных хихикающих ребят и тяжёлые басы электрогитары, пародирующей старые песни «Нирваны» до состояния анафилактического шока. — Поверь мне, будь ты на моём месте, то забрал бы свои слова обратно, — Тэхён отстраняется от мотоцикла, выравнивая корпус, и молча двигается в сторону клуба, куда пускают его беспрепятственно ввиду узнаваемого лица. — Я бы заплакал, — следует позади Юнги, едва не врезаясь плечом в несущегося навстречу парня. — Если только от счастья. «Антагонист» внутри выглядит как сочетание подпольного рок-бара и дешёвого наркопритона для людей с отсутствующим складом ума. Конкретно это место, по сравнению со всей территорией Каннама в целом, собирало народ в единый организм из чисто любительских интересов. Большинство здесь просто знают друг друга лично, потому что приходят конкретно за эмоциями, а не чтобы твою компанию разделяла кучка обсосанных мажоров, которые за алкоголь размениваются целым имуществом. Здесь жарко и грязно, в основном помещение прокурено, как будто о существовании вентиляции и окон напросто забыли. Красный и ультрафиолетовый цвет разрезает полумрак рваными полосами, люди подтягиваются ближе к сцене, где выступает группа молодых, судя по лицам, ребят. Тэхён протискивается к бару мимо потных, танцующих мужиков, здороваясь со знакомыми лицами в дружеских хлопках по плечам, и в конце концов останавливается у барной стойки, заляпанной кольцами от стаканов. Юнги двигается следом, по пути снимая кожаную куртку, которую вешает на сгиб локтя, и практически жалея, что не последовал примеру друга, игнорирующего верхнюю одежду в конце весны, однако инстинкта самосохранения у него больше, чем у этого чокнутого, не боящегося банально заболеть. — О, здорова, Тэ. Какими судьбами? — улыбчиво приветствует красноволосый парень за баром, протирая стеклянную ёмкость сухой тряпкой. Чон Хосок работает здесь последние несколько лет кряду, с лёту находит подход к человеку и создаёт положительное первое впечатление о себе. Тэхён до сих пор удивляется, как за годы работы в этой дыре он не получил парочку образований за универсальный способ взаимодействия к обществу. Как минимум чувак хорошо разбирается в психологии, хоть и отучился на архитектора, чтобы на третьем десятке обладать непревзойдённым талантом к социальной адаптации. Страшнее всего, что ему действительно нравились люди, с которыми иногда даже диалог на одном языке не построишь, и дело тут далеко не в человеческой речи, а в том, что он одинаково спокойно разговаривал с офисными клерками, местными музыкантами и в умат бухими женатиками. Иной раз всё шло комплектом, что, впрочем, заставляло сходить с ума одного Ким Тэхёна, слушающего чужие сплетни с таким невероятным шоком, что в пору было бы развиться новой фобии. — Соскучился, — он ставит локоть на стойку и облокачивается о неё боком, улыбаясь под слетающий с чужих губ щёлкающий звук языка. — Знаю я тебя, скотина. Сначала сматываешься куда-то, потом приходишь, как ни в чём не бывало, — Хосок на минуту отвлекается на заказ, принимая мятую купюру парня и протягивая ему сдачу. — Что-то пусанская сучка распоясалась. Ты так не думаешь, Юнги? — Хосок коротко бросает на Тэхёна взгляд, с красноречивым грохотом ставя шоты на стойку, куда разливает текилу, которую с удовольствием плеснул бы в лицо этого ублюдка. — Остынь, солнце, — смеётся он, пропуская через закономерный игнор закатывающие глаза Юнги, взбирающегося на стул и вешающего куртку на его спинку. — Если бы у тебя была хоть капля совести, ты бы вспомнил о телефоне, — невозмутимо сообщает Хосок, подталкивая напитки двум девушкам, и снова разменивает купюры. — Я был занят, — уклончиво отвечает Тэхён, пока Мин сдавленно прыскает горлом, с очевидным сарказмом намекая, что у этого придурка «дела» исключительно посредственного характера. Было бы странно услышать от него что-то в духе адекватного объяснения, потому что таким он априори не страдает. — Ну-ну, — Хосок не обижен, правда, и даже не расстроен, просто когда ты приходишь к пониманию, что внимания от человека, — в данном случае друга, — не добиться, остаётся либо смириться, либо лично его придушить. У Чона, к счастью, слишком устойчивая психика для обоих вариантов. — Я всё жду, когда после ночных заездов тебя наконец размотает об фонарный столб. — Мечтать не вредно, — Тэхён обводит зал взглядом, замирая на сцене, где под софитами играет группа музыкантов, исполняющих песни Linkin Park. Весьма неплохой выбор после светлой памяти Курта Кобейна. — Кто они? — кивает подбородком в сторону парней почти без интереса, если бы не один конкретный гитарист, лицо которого едва видно за головами здоровых мужиков. — «Сепия», — не отвлекаясь от разлива алкоголя, отвечает ему Хосок. — Новички? — взгляд снова ловит расплывчатую часть фигуры гитариста, хрипло поющего в микрофон. От его голоса мурашки по коже разбегаются нестройным рядом, а придыхания на конце куплета заставляют Тэхёна тяжело сглотнуть. Если бы его фетиши звучали, как этот голос, то у него не нашлось бы никаких оправданий, почему от тональности абсолютно, блять, обычного рока в исполнении какого-то юнца у него стягивает узел внизу живота. Просто пиздец. — Типа того. Последние месяца три тут играют, — Хосок поднимает взгляд в сторону сцены, откуда плохо видны лица, но каждое, Ким уверен, он довольно хорошо знает лично. — Они сюда из Германии приехали. Пока не слышал, чтобы что-то своё играли, но каверы у них неплохие. Когда голосом умеешь торговать, любая хрень будет звучать как произведение искусства, — он убирает начищенный стакан и протирает стойку тряпкой, чтобы чем-то занять руки, прежде чем поступит новый заказ. Парня с электрогитарой в пору сравнить с Иисусом, который по мнению Тэхёна выглядит именно так: чуть сутулясь под ремнём инструмента в болтающейся тёмно-зелёной клетчатой рубашке поверх чёрной майки-алкоголички, открывающей забитые татуировками руки, в низко сидящих на бёдрах широких рваных джинсах, с серебром колец на длинных пальцах и светом, выхватывающим металл пирсинга на лице. Не трудно представить, какие мысли собирает в себе Тэхён под видом пацана, что, кажется, лет на десять младше него самого. Не то чтобы его фантазию это когда-то останавливало, потому что объективно красивые люди заслуживали, чтобы их ассоциировали с долгим оргазмом во время грязного секса. Господи, кажется, он научился ебать людей через зрительный контакт. — Их прошлый вокалист словил звезду и связался с лейблом, который раскручивает молодых артистов в Гамбурге, — продолжает Хосок. — Барабанщик хотел вернуться обратно в Берлин к семье, басист отчаялся настолько, что был готов завязать с музыкой и работать у отца в автомастерской, а потом появился этот, — он кивает в сторону сцены, облокачиваясь локтями о стойку. Тэхён и без намёков в курсе, о ком идёт речь. Потому что смотреть на кого-то другого там просто физически не получается. — Немец, что ли? — Тэхён переводит взгляд обратно на друга, если правильно таковым будет считать того, кого он видит месячными промежутками исключительно у бара, и хмурится, когда ему в плечо случайно прилетает удар с последующими извинениями пьяного юноши. — Чонгук то? — риторически спрашивает Хосок, озвучивая чужое имя вслух, и следом добавляет: — Немец. Если бы отчим его не обучал корейскому восемь лет, то он бы свободно разговаривал только на немецком, хотя когда Чонгук злится, то автоматически переходит на родной язык. Тогда я не понимаю, он меня решает покрыть матом или обещает набить кому-то морду, — учитывая, что язык сам по себе довольно грубый по звучанию, Тэхён склонен был верить в оба варианта, но это определённо не могло его не заинтересовать. — Вы близки? — подключается к разговору Юнги, до этого сидящий молча, потому что сам был равнодушен к этой группе настолько, насколько позволяют людские приличия не рыть чужое дерьмо носом, однако с Чонгуком, будет честным, общаться однажды доводилось. — Да нет, просто выпивали как-то и нашли общий язык, — Хосок пожимает плечами, как будто речь идёт не о человеке, который, Тэхён уверен, трахается также, как и разговаривает. — Их сюда Намджун пропихнул. На первое время разрешил даже пожить, пока на студию не накопят. — И где сейчас живёт Чонгук? — пользуясь случаем, спрашивает Ким невзначай, отделяя гитариста от основного состава «Сепии». Хосок странно на него косится, отстраняясь от стойки, и на секунду отворачивается, чтобы дёрнуть дверь холодильника и стащить с полки бутылку безалкогольного пива и минералку с газом для Юнги. — Снимает квартиру с барабанщиком. — С тем розовым? — уточняет Тэхён по мелькающей окрашенной башке музыканта, делая глоток напитка. — Да, с Чимином. — Он не знает корейский? — Они все этнические корейцы и коренные немцы, Тэхён. Зачем, когда есть личный переводчик? — Хосок, глядя на него, кивает в сторону сцены, откуда доносится бешеный ритм электрогитары, баса и сорванный голос патлатого металлиста с волосами, собранными в небрежный пучок, из которого половина прядей всё равно свободно липнут к коже на затылке. — И характер у Чимина хуёвее Чонгука. Я его овчаркой называю. По комплекции они мало чем похожи, зато кусаются примерно одинаково. — А басист? — Тэхён старается вложить в вопрос долю интереса, чтобы не показаться очевидным в любопытстве совершенно другого человека, но Юнги, к сожалению, знает его настолько хорошо, что собственная попытка придать внимание к двум членам группы заранее кажется жалкой. Как, впрочем, и Хосок, считывающий чужие эмоции раньше, чем они подтвердятся. — Джин у них самый адекватный, — Чон отвлекается на доброжелательную улыбку в сторону девушки, заказывающей две Маргариты. — Ему двадцать восемь, самый младший, но по сравнению с этими долбоёбами даже не отсвечивает, — сообщает Тэхёну, наливая в шейкер лаймовый сок, комбинируя с сахарным сиропом, ликёром и текилой. — Самый младший? — переспрашивает Юнги с сомнением. — Там один Чонгук выглядит, как малолетка, которого всю жизнь кормили овсянкой. Чё они жрут тогда в своей Германии, чтобы в тридцатник выглядеть, как будто тебе только восемнадцать исполнилось? — Хосок давится смешком, встряхивает шейкер и разливает коктейли по бокалам, украшая кромку аккуратным кружком лайма. — Ну, во-первых, ему тридцать один, — челюсть Юнги на секунду отвисает, а глаза едва не выкатываются наружу. — А во-вторых, Тэхён, тебе ничего не светит. Можешь так не смотреть, — двигает бокалы в сторону пританцовывающей девушки и вытирает руки о сухое полотенце, смотря на друга с таким наслаждением, как будто прямо сейчас не ущемил его достоинство чужим возрастом. Даже если постараться приглядеться, со стороны не скажешь, что он старше Тэхёна на год. Если сейчас лицо Чонгука находится на довольно большом расстоянии с активно меняющейся мимикой, то он уже боится представить его вблизи. На самом деле, видно у бара нормально для того, кто не страдает плохим зрением, особенно с человеческий рост Тэхёна, но найдутся те, кто станет перекрывать обзор вскинутыми руками и качающими в такт песни головами. Проще говоря — выцепить эту мордашку, к собственному восторгу, ему всё-таки удаётся. Ребята заканчивают песню, Чонгук резко отстраняется от микрофона под удовлетворённой рёв толпы и тяжело дышит, запуская пальцы во влажные волосы и запрокидывая голову назад. Пирсинг блестит при свете софитов, майка соблазнительно прилипает к груди, обтягивая напряжённую грудную клетку, из-за которой половина женской аудитории просто сходит с ума от рельефных кубиков пресса, а вторая заведомо представляет, как мозги напрочь откиснут, если они случайным образом окажутся в горизонтальном положении где-нибудь в дешёвом мотеле с картонными стенами. Красивых людей Тэхён видел много. Трахал — ещё больше. Но Чонгука почему-то просто хочется себе. До жадных желаний, пошлых стонов, грубых касаний и больной зависимости. От таких бежать надо при первой возможности, а не хотеть убедиться, действительно ли так звучит этот голос в обычной жизни, чтобы захотеть слушать его вместо музыки постоянно. На площадке тем временем вязнет последний аккорд гитары, тонет смех ребят, басист коротко кланяется толпе, пока Чимин крутит барабанную палочку между пальцев, слезая с ударной установки, а Чонгук стягивает с плеч ремень гитары и вскоре вместе с членами Сепии скрывается за боковой дверью сцены. — Убери это лицо, — угрожающе советует Юнги, откручивая крышку бутылки газированной воды. Тэхён его не слушает. Тэхён никого не слушает, когда у него появляется причина и следствие. — Хосок, у тебя есть его номер? — названный даже не пытается скрыть обречённость в глазах, когда Тэхён серьёзно игнорирует чужую фразу и переключается только на то, что ему действительно нужно. — Нет, Тэ. Я тебе сразу сказал, что вы не поладите, — бармен выпускает усталый смешок, тщательно протирая бокалы из-под коктейлей, от которых раздаётся противный скрип стекла. Тэхён поддаётся ближе, складывая оба локтя на стойке, и с ужасом смотрит на друга, предсказуемо ломая брови в каком-то невероятно жалостливом жесте, когда спрашивает: — Он гетеро? — Не в этом дело, — и проблема действительно не в ориентации, потому что Тэхён способен заебать кого угодно вне зависимости от гендера и моральных ценностей. Он эгоист. Это не новость, но собственная жадность редко когда-то его приводила к добру, поэтому и Юнги, и Хосок пытаются друга образумить. По сути, мысль объективно дерьмовая — связываться с музыкантом, который социально адаптирован под одиночество, редко кому доверяет, часто хамит, если он не в настроении, и в целом производит впечатление психологически неустойчивого человека. Весьма стандартный набор качеств творческих людей. — Хосок, пожалуйста, — просит Тэхён, на что Юнги выпускает тяжёлый, практически раздражённый вздох, перед тем как смочить рот очередным глотком воды. — Нет, Тэхён, даже не смотри на меня так. Хосок продолжает протирать сухую стойку, хотя на деле уже минуты три драит одно и то же место, чтобы не ответить согласием на этот отчаянный взгляд, потому что только буквально недавно научился отказывать людям, что сделать с Тэхёном морально сложно в связи с его ублюдочным характером. Он умел быть отвратительно обаятельным, когда чего-то хотел, и жутко настойчивым, даже если сейчас не получится уломать Хосока на такую маленькую услугу. Ему просто делают одолжение воздержаться от знакомства с тем, кто тебе не ровня. Тэхён ещё за это спасибо скажет. — Я хочу его. — Ты хочешь каждого, кто тебе мордашкой понравился. Не удивил, — ещё он знает, что этот придурок воспримет отказ приблизительно как временное препятствие, и пока своего не добьётся, вряд ли успокоится. Гиперфиксация на одном человеке — самое хуёвое качество, придуманное самим человечеством, но не то чтобы от этого был кто-то застрахован. Отсюда все зависимости, эмоциональные качели и закономерные страдания с годами проработанной психикой у психотерапевта. В Тэхёна нельзя влюбляться. Он изведёт себя не меньше. — Я серьёзно, Тэ, не лезь к нему, — уже спокойнее добавляет Хосок, откладывая ткань в сторону. — Чонгук не даст того, что тебе нужно, и это может плохо для тебя закончиться. — Тебе-то откуда знать? — Чон моментально прикусывает себе язык, когда видит за плечом друга знакомую фигуру, и медленно расплывается в улыбке под недоумевающий взгляд двух друзей. — Виски, — звучит глубоким тембром сбоку от мелко вздрогнувшего Тэхёна, который готов переписать на него всё имущество, если бы было, что переписывать, кроме своей задрипанной однушки и байка. Тэхён плавно поворачивает голову и почти сразу жалеет, что ещё в состоянии смотреть на людей. Потому что вживую Чонгук ощущается, как ёбаная мечта романтика, который нахуй заканчивает свою жизнь самоубийством. У него до сих пор немного влажные волосы и потная шея, хотя это не кажется мерзким, а, более того, довольно привлекательным; от рубашки он избавился до того, как подойти к бару, что не делает лучше чужое положение, ибо руки открывают забитую татуировками кожу, чьи чернила уходят куда-то в ключицы, под тонкую полоску майки. Ёбаный, мать его, кошмар. Тэхён никогда не был ценителем искусства и прочей подобной дряни, но ловит себя на том, что начинает понимать, откуда писатели и знаменитые художники порой берут вдохновение. Чонгук был создан для чужих грязных мыслей. А грязных мыслей у Тэхёна всегда было достаточно. — Аппетитная попка. Юнги давится водой и хрипло закашливается, теряя дар речи; Хосок, чья тряпка находится в постоянной работе, падает на пол вместе с челюстью и исчезает где-то под самооценкой Тэхёна, когда ему отвечают холодным, безразличным тоном, лишь слегка мазнув по нему небрежным взглядом: — Оставь себе. Акцент режет слух грубоватыми согласными, но корейский у него всё равно звучит слишком хорошо для человека, который большую часть жизни прожил в Германии. — Вау, — роняет Тэхён, пока Хосок отвлекается на очередной заказ и с трясущимися руками тянется, чтобы поднять тряпку с пола и удариться башкой о край столешницы. Испуганная девушка, заказавшая мартини, прикрывает рот ладонью и взволнованно интересуется, всё ли у него нормально, получая в ответ судорожное «порядок». Слишком впечатлительный Чон хотел бы выкопать себе могилу, лечь в гроб и, пожалуй, больше никогда не видеть это тупое выражение лица собственного друга. — Какие-то проблемы? — да, у Тэхёна дохрена проблем по жизни, но самая основная — падкость на мужчин с голосом, которому было бы уместнее звучать в каком-нибудь порно или озвучке рекламы мужского парфюма, что само по себе не соответствует дерзкому образу Чонгука. — Если хочешь, могу стать твоей. — Не хочу, — Чонгук не даёт ни секунды на размышления, когда отвечает с очевидным раздражением. Он отпивает поставленный Хосоком на стойку виски и быстро облизывается, задевая языком колечко на нижней губе. Когда бармен заканчивает разливать девушкам напитки, то обращается к Чонгуку с вопросом: — Вы снова поругались с Чимином? — на недоумевающий взгляд гитариста, если Тэхён правильно его интерпретировал, указывает на левую сторону щеки, которая Киму, разумеется, не видна. — Произошло недопонимание, — сухо отвечает Чонгук, поставив стакан на стойку, и Тэхён действительно завидует тому, что с Хосоком он общается свободно, пусть особо и не расщедривается на эмоции. — Чё не поделили? — встревает Тэхён, склоняя голову вбок, и Хосок клянётся, что слышал хруст шейных позвонков Чонгука. Следующим будет Кима, если он не заткнётся. — Тебя ебёт? — прилетает следом в ответ. Чон даже не смотрит на него, предпочитая медленными глотками приканчивать алкоголь в стакане. Кажется таким вымотанным, как будто на нём сутками пахали. Если сравнить с тем, какими уделанными они заканчивают играть к концу партии, то не трудно сложить дважды два, чтобы получить закономерный результат на лицо. — Ну так, немного, — кривит Тэхён губы, жестами руки давая понять, мол, пятьдесят на пятьдесят. — Лечись. Поразительно, как глаза человека могут быть настолько тяжёлыми. Он начинает сомневается в том, что Чонгук вообще умеет улыбаться и выражать что-то помимо естественного раздражения. В его случае это не переходная эмоция, а лицевой спазм. Самое страшное, что он ему жутко идёт. Отталкивать должен, вообще-то, но, судя по тому, что у Тэхёна с детства наблюдались садистские наклонности, над собой он издевается не хуже, чем над купленными родителями игрушками лет в восемь. И, казалось бы, абсолютно нормально, когда ребёнок разносит новую машинку, а за это ему прилетает по шапке, но не при обстоятельствах, где машинка разобрана на лего с прицепом двух кукольных ног барби его сестры. Поэтому Тэхён не затыкается. Смотрит пристально на чужой профиль лица и улыбается, подпирая кулаком щёку. Полежать в дурке ему действительно не помешает. Только лечить его придётся не от шизофрении, а сексуализации тридцати, мать его, однолетнего мужчины, который посылает нахуй каждого, но все думают, что это флирт. — Ты мне нравишься. — Du wirkst mir auf die nerven. (нем. ты действуешь мне на нервы), — потрясающе, обменялись любезностями. Интонация ласкает жёстким «р» и твёрдыми согласными, от которых Тэхён просто пиздец как тащится. Его вставляет похлеще наркоты, если бы он когда-то ею баловался, да чувствует, что рядом с ним любая грёбаная зависимость показалась бы детским насморком. — Тэхён, прекращай доёбываться до человека, — у Юнги, к счастью, инстинкт самосохранения работает лучше, чем у придурка, что их взаимные «комплименты» склоняет к долгим прелюдиям. Тэхён пропускает чужое нытьё мимо уха, продолжая пялиться с таким видом, которому захочется выписать справку о клиническом отсутствии мозгов. — Я веду себя вполне дружелюбно, не находишь? — обращается к Чонгуку, просто уже, блять, до зуда во вспухших дёснах желая, чтобы на него посмотрели. — Меня не интересуют твои тупые подкаты, — а затем, после последнего глотка виски, почти сразу добавляет: — особенно сильно не люблю, когда самоуверенные мудаки считают, что им все должны давать только потому, что они симпатичные. — Так ты на свиданку, типа, хочешь? Можем устроить, — звучит так спокойно, что становится даже смешно. Не конкретно Чонгуку, раздражающемуся от его присутствия и точащему зубы о стекло стакана, а Хосоку, который мысленно уже раз сто перекрестился за здравие своего друга. — Ты не в моём вкусе. — А если я скажу, что ты мне очень нравишься? — Verpiss dich (нем. отъебись), — Тэхён соврёт, если скажет, что его это не заводит. Больной ублюдок. Нормальные люди после чёткого «нет» обычно перестают навязывать свою компанию. У Тэхёна после чёткого «нет» встаёт, как у пубертатного подростка. Насколько нужно быть бессовестным, чтобы звучало совершенно не метафорически? Исходя из того, что Ким выглядит, как нарядная ёлка, когда его только что прямым текстом послали, совесть в его понимании, скорее, образ для неугодных богу грешников. — Er ist dein geschmack (нем. он в твоём вкусе), — какая бы хуйня между Чимином и Чонгуком не произошла, сейчас барабанщик выглядит слишком довольным для того, кто противоречит чужим словам, даже не зная сам контекст диалога. То, что должно звучать грубо, объективно звучит довольно мягко, и, на самом деле, с его амплуа злобной немецкой сучки это нихрена не сочетается, пусть и вполне хорошо гармонирует с внешностью. Он выглядит так, будто природа создала Чимина исключительно ради эстетики, и если бы Тэхён действительно трахал фембоев, то Пак стал бы его любимчиком. Розовые выцветшие волосы почти сразу бросаются в глаза, ровно как и подведённые тёмными тенями веки. Образ дополняет тонкое кольцо в носу и торчащие из заднего кармана широких джинсов барабанные палочки. Чимин смеряет Тэхёна медленным взглядом, вставая сбоку от гитариста, к которому обращается с чем-то абсолютно неожиданным, по мнению Кима, потому что челюсти Чонгука сжимаются сразу, как только Пак переходит на немецкий. Он, впрочем, далеко от него не уходил. — Er will dich ficken (нем. он хочет тебя трахнуть), — Тэхёну непонятно от слова совсем, но если бы эти рты разговаривали на своём языке постоянно, вряд ли бы он захотел его переводить. У него весьма длинный список фетишей, который успевает пополняться с такой же периодичностью, с какой ежесекундно бесится Чонгук. — Danke für die Aufklärung (нем. спасибо, что просветил), — отвечает ему Чон с мёртвым раздражением, как будто Чимин не открыл ему Америку, а в сотый раз размазал одно и то же дерьмо по асфальту. — Sag dem Barkeeper, er soll ein Bier geben (нем. скажи бармену, чтобы он налил пива) — Чимин улыбается настолько мило, насколько хватает наглости не показаться мелким потомком сатаны, и если бы Тэхён немногим ранее не был в курсе того, с кем его сравнивают, то обязательно бы решил, что с ним флиртуют. — Хосок, дай ему пива, — переводит Чонгук чужую просьбу, на что бармен только тихо смеётся, открывая дверь холодильника и выуживая оттуда бутылку. — Danke, — благодарит Чимин, принимая алкоголь. Юнги заметно начинает ёрзать на стуле, постоянно проверяя телефон на наличие новых сообщений, чьё смятение улавливает Тэхён и едва хмурится, переключая внимание на друга. — Что-то случилось? — Джихе обещала написать, как освободится, — Юнги напряжённо трясёт коленом, зажёвывая зубами губу и смотря на дисплей так, будто он лично виноват в том, что девушка его игнорирует. — У неё же вроде корпоратив, не? — вспоминает Тэхён, обхватывая мокрый от конденсата корпус бутылки пальцами и запивая вопрос напитком. — В том-то и дело, блять, — Юнги раздражённо блокирует телефон, тяжело выдыхая через нос. — Не нравится мне её начальник. Трётся возле неё уже второй месяц. То предложит до дома подвезти, то в кафе позовёт, то ещё какая-нибудь хуйня. Уёбок. Бесит, сука, — Мин говорит тихо, но с открытым недовольством человека, который в ситуации, где к его девушке открыто подкатывают, ничего сделать физически не может. Больше Юнги Джихе слишком любит свою работу. Он сомневается, что она его за это по головке погладит, если тот решится отпиздить мужика из-за ревности. Хосок кривится, предпочитая умалчивать о том, что тема реально мерзкая. Учитывая, что они в браке до сих пор не состоят, — а в их годы, между прочим, в идеале нужно задуматься о детях, — Юнги априори не имеет права с неё ничего требовать. Не привяжет же он её цепями к кровати, ей богу. Не то чтобы Мин вообще любил что-то запрещать. У них с Джихе отношения всегда строятся на доверии, изначально поставив условия, где они друг другу говорят правду и только правду. Правда в том, что Юнги заебался съедать себя заживо, пока какой-то мудак обхаживает его девушку, а та его вежливо динамит и просит больше не присылать цветы с курьером, которого однажды встретил Мин в одних трусах. Просто представьте рожу парня, протягивающего венок задрипанных роз мужчине, держащего в зубах догорающую сигарету, и просящего за него расписаться. Юнги, при всём желании затолкать букет ему в задницу и предоставить сорокалетнему ублюдку доставщика в качестве бесплатной вазы, с ним прощается и запирает входную дверь под чужие бесшумные шаги по паркету. Вместо выговора: «надень носки, полы холодные». Всё, так-то. Ни скандала, ни ссоры, типа, какого хуя происходит, ничего. Ничего из того, что Мин хотел бы получить. Потому что объективно орать не на кого. Джихе не виновата в том, что начальник склоняет её к какой-то положительной реакции, мол, я тебе дам больше, чем может дать тебе твой парень, но извинялась она именно перед ним просто за то, что на ситуацию никак повлиять не может. Юнги, блять, может. Ему тупо не дают возможности вмешаться. Вернее, он вполне в состоянии, однако кому сделает от этого лучше? Рядом Чимин, ничего не понимающий в корейской речи, но, очевидно, вникающий в саму суть, переводит взгляд с Мина на Чонгука, большим пальцем лениво водящего по ободку пустого стакана. — Probleme? (нем. проблемы?) — интересуется Пак, расслабленно опираясь двумя локтями о барную стойку за спиной. — Wie man sieht (нем. как посмотреть), — даёт ему неоднозначный ответ Чон. — Scheiße, — дерьмовее некуда. Потому что если бы мысленно можно было закопать ту сволочь, то Юнги сделал бы это уже раз сто. Сейчас его только волнует, почему экран по-прежнему пустой, а на часах 21:15, когда корпоратив должен закончиться с полчаса назад. Злость медленно царапает под рёбрами и костями душит сокращающуюся мышцу. — Есть веди, которые ты не можешь контролировать, — задумчиво вмешивается Чонгук, привлекая к себе внимание несколько вылупившихся глаз для пояснения. Если бы он блестел умом всегда, когда суёт нос не в свои дела, то его бы ненавидели гораздо сильнее. Но говорил он редко. И, наверное, поэтому был повод к нему прислушаться. — Вопрос в том, почему ты злишься на ситуацию, будто она может дать что-то взамен. Ты вправе распоряжаться так, как считаешь нужным, если это задевает тебя. — Джихе не хочет иметь проблем на работе. — Тогда она сделала свой выбор, — Хосок подливает в его стакан виски, где лёд потихоньку начал таять и оставлять водянистые разводы на стекле. — Она взрослый человек. Если решила, что сможет разобраться сама, значит считает, что справится. В ином случае, просто попросит помощи. Жизнь редко спрашивает, нравится тебе что-то или нет, но люди торговаться с собственной совестью начинают ещё до принятия какого-то решения. Только от глупых поступков это порой не спасает, да и не оправдывает тебя, как плохого или хорошего человека. Ты можешь быть кем угодно, но это не изменит то, как именно люди начнут на тебя смотреть. — Напишет она тебе, — Хосок тяжело вздыхает, на мгновение отвлекаясь, чтобы налить мужчине в рюмку соджу. — Джихе не дура. — Если бы она хотела изменить, давно бы уже это сделала, — добавляет от себя Тэхён, покачивающий ногой в такт музыке из колонок. — Хосок, дай маркер и листок какой-нибудь, — Чон недоверчиво косится на друга, но просьбу выполняет. Ким считает, что за баром стоят немощные люди, которые даже клочок бумаги себе позволить не могут, потому что косые цифры выводит на бумажной салфетке засохшим чёрным фломастером. Приходится дважды обвести собственный номер и закрепить его жирной точкой на конце, чтобы с отвратительной уверенностью подвинуть салфетку к Чонгуку, который ей только сопли вытрет да задницу подотрёт. — Позвони мне. Так смотрят на крыс, ныкающихся по углам в вонючих подъездах. Так смотрит на него Чон, как будто крыса с человеческий рост его совершенно не удивляет. — Нет, — разумеется, нет, другого не стоило ожидать. Чонгук без понятия, каким языком ещё с ним говорить, чтобы у него хватило мозгов догадаться, что его отшивают, а не дают ложные надежды. — Напиши, — не сдаётся Тэхён, вынимая из кармана телефон и сверяясь со временем. Ему надо двигать. — Или сохрани хотя бы. Вдруг соскучишься. — Переживу. Чимин выглядит самым счастливым человеком на планете, который не понимает из сказанного абсолютно нихуя. — Злюка какая, — цокает Тэхён и не выглядит оскорблённым ни на йоту. Он знает, где Чонгука найти. Особого труда не составит расспросить об этом Намджуна, руководящего клубом уже около семи лет, чтобы за это время пережить сотню таких Тэхёнов с творческими тварями вроде Чонгука, и не сдохнуть раньше сорока. Ему тридцать пять, кстати. А ещё формально он являлся владельцем Антагониста и отцом двоих детей. Ким до сих пор удивляется, как такие люди заводят семьи и оставляют потомства после себя, когда по факту скрывают столько дерьма, что в пору было бы повеситься. — Ладушки, я погнал, а то Намджун мне голову открутит. Он поднимается со стула, допивает остатки пива и смотрит на Чонгука, мечтающего, чтобы у этого дегенерата отказало зрение. Желательно, надолго. Тэхён, каким бы козлом не был, но границу знает, поэтому, напоследок подбадривающе хлопнув Юнги по плечу, растворяется где-то среди толпы, смешиваясь с потоком танцующих под «If I Had You» Адама Ламберта тел. Довольно старая песня для нынешнего поколения, но у Антагониста вообще специфические отношения с музыкой, что, впрочем, абсолютно всегда уважалась другими. Чон громко ставит стакан на салфетку, которая пропитывается каплями случайно выплеснувшего виски, выпуская сквозь зубы тяжёлый выдох, и не глядя роняет приглушённое «Bastard», адресованное в сторону удаляющейся фигуры. — Кто он такой? — неизвестно, кого сейчас спрашивает, потому что на самом деле Чонгук задаёт вопрос в пустоту, а отвечать ему или нет — дело исключительно сугубо личного характера. Чону не надо знать ни имени, ни фамилии, ни, блять, номера телефона, цифры которого расплываются под дном стакана. — Ким Тэхён. Худший кошмар и одновременно лучшее, что случалось в твоей жизни. Чонгук за свою жизнь встречал достаточно много навязчивых идиотов. Он ненавидел их ровно также, как терпеть не может Корею и Чимина, но почему-то всё равно вынужден смиряться и с одним, и с другим. Правда в том, что у ненависти не бывает срока годности, если однажды ты уже позволил ей пустить корни внутри. Зачастую они даже носили чьи-то имена. Дисплей телефона Юнги загорается входящим сообщением. 21:21. Джихе: забери меня отсюда, пожалуйста...