Потоп.

Тяжёлые шторы лениво колыхались от ночного ветра, проникавшего с террасы. Где-то далеко шумело море, разбиваясь о камни у подножия дворца, а масло в бронзовых лампах ярко догорало, оставляя комнату в мягком золотистом полумраке. Пандора лежала, завернувшись в тонкое льняное покрывало, и смотрела на няню широко раскрытыми глазами. Сон не приходил к ней уже долго. — Расскажи историю, — тихо попросила она, прижимая к груди край легкого одеяла. — Только не короткую. Старуха усмехнулась уголком губ. Морщины у её глаз дрогнули в свете огня. — Не короткую? Тогда тебе придётся слушать внимательно, маленькая госпожа. Истории богов не любят тех, кто отвлекается. Пандора сразу затихла. Няня медленно провела ладонью по её волосам, словно собираясь с мыслями, а затем заговорила негромко, почти шёпотом — так, будто сами стены тоже могли услышать ее рассказ. — Давным-давно, ещё до тебя, до меня и до всех людей, которые сейчас ходят по земле, мир был иным. Ночи были темнее. Зимы — холоднее. А люди… люди были беспомощны. Она подняла взгляд куда-то к открытому балкону, за которым высоко в небе дрожали звёзды. — У них не было огня. Пандора нахмурилась. — Совсем? — Совсем. Они ели сырое мясо, грелись друг о друга и прятались в пещерах, когда приходили холода. Боги смотрели на них сверху, с Олимпа, и мало кто из бессмертных думал о людях всерьёз. Для многих они были чем-то вроде теней — слабых, короткоживущих и шумных. Голос няни стал тише. — Но был один провидец, который смотрел на все иначе. Прометей. Имя прозвучало в комнате тихо, осторожно, даже с опаской. — Он любил людей слишком сильно для того, кто был рождён среди бессмертных. Видел в них не жалких существ, а нечто большее. Он верил, что однажды они смогут стать великими. Пандора слушала, не двигаясь. — И однажды Прометей поднялся на Олимп. Тайно. Ночью. Когда все золотые залы Зевса погрузились в тишину. Няня наклонилась ближе, и её голос стал почти заговорщическим. — Говорят, он взял уголёк божественного огня и спрятал его в полом стебле фенхеля, чтобы пламя не погасло от ветра. А потом унёс его людям. За окнами комнаты принцессы можно было расслышать мягкий шум моря, который отлично вписывался в атмосферу рассказа. — И сызнова в мире людей загорелись костры. Они увидели свет среди ночи. Заново научились согреваться, плавить металл, готовить пищу. Они перестали бояться темноты так, как боялись ее прежде. Пандора чуть приподнялась на локтях. — Но ведь Зевс узнал? Няня медленно кивнула. — Зевс узнаёт всё рано или поздно. Особенно то, что касается неповиновения. Лицо старухи стало жёстче. — Его гнев был страшен. Потому что дело было не только в огне. Прометей посмел сделать выбор против воли царя богов. Посмел дать смертным то, чего им иметь не полагалось. Пламя лампы дрогнуло. — Тогда Зевс приказал схватить титана. Его отвели далеко, к скалам на краю мира, где почти никогда не бывает людей. И там Прометея приковали цепями к чёрному камню. Пандора невольно сжала свое покрывало сильнее. — Навсегда? Няня долго молчала, прежде чем ответить. — Для бессмертных «навсегда» звучит иначе, дитя. Пандора отвела взгляд от няни и уставилась в бесконечно темное небо. — Каждый день к нему прилетал огромный орёл. И каждый день он терзал Прометея снова и снова, пока солнце не скрывалось за горизонтом. А ночью его раны заживали, чтобы утром всё началось сначала. Комната погрузилась в тишину. Где-то вдали ударила волна о скалы. Пандора долго ничего не говорила. Потом тихо спросила: — И всё это только из-за какого-то огня? Няня посмотрела на неё так странно, что девочка не сразу поняла этот взгляд. В нем промелькнуло что-то похожее на жалость. — Нет, маленькая госпожа, — произнесла старуха. — В мире никогда ничего не случается только из-за какой-то одной маленькой детали. Пандора опустила взгляд на свои пальцы, крепко сжимавшие край покрывала. Огонь в лампе отражался в её глазах — светлых, почти прозрачных в полумраке комнаты. Таких глаз у местных детей почти не бывало. В деревнях и городах вокруг люди чаще рождались тёмноглазыми, с бронзовой кожей и густыми темными волосами, как сама няня. Рядом с ней Пандора всегда казалась чем-то чужим и слишком светлым — с золотистыми кудрями, рассыпавшимися по плечам, и кожей, почти не тронутой солнцем. Люди нередко останавливались, чтобы посмотреть на неё чуть дольше положенного. Некоторые называли её благословлённой богами. Другие — слишком одаренней для спокойной судьбы. Няня поправила локон, упавший девочке на лицо, и тяжело вздохнула. — Запомни одну вещь, маленькая госпожа, — тихо сказала она. — Боги редко прощают тех, кто идёт против их воли. Даже если намерения были добрыми. Пандора нахмурилась. — Но Прометей помог людям, а люди теперь славят богов, приносят им жертвы и все такое. Разве это плохо? Старуха едва заметно улыбнулась — устало, как улыбаются детям, задающим вопросы, на которые взрослые и сами толком не знают ответа. — Для людей? Для других богов? Тоже нет. Для самого Зевса? Это был поступок изменивший ход человеческой судьбы с того пути, который он им уготовил. Бессмертные больше всего ненавидят, когда в их планы вмешивается кто-то другой. Ветер за окном качнул занавеси сильнее, и в комнату ворвался прохладный воздух с запахом соли и йода. Пандора подтянула колени к груди. — Я бы тоже хотела увидеть огонь Прометея, — пробормотала она. — Наверное, это было красивое зрелище. Няня внимательно посмотрела на неё. — Красивое, — согласилась она после паузы. — Многие опасные вещи сначала кажутся красивыми. Девочка подняла на неё взгляд. Эта интонация няни была ей очень хорошо знакома.  — Ты говоришь так, будто мое любопытство — это что-то плохое. — Любопытство не грех само по себе, — медленно ответила старуха. — Оно делает людей людьми. Просто иногда одна открытая дверь меняет слишком многое. Пандора тихо усмехнулась и пробормотала себе под нос: — Тогда не нужно оставлять двери закрытыми, чтобы людям хотелось в них заглянуть. На мгновение в комнате стало очень тихо, будто волны и ветер кто-то нарочно приглушил.  Няня замерла, всё ещё держа ладонь на волосах девочки. В её тёмных глазах мелькнула тревога, но настолько быстро, что Пандора толком не успела понять причину. — Иногда, дитя, — произнесла она наконец, — человеку кажется, что он хочет знать все. До тех пор, пока маленькая крупинка этого «всего» действительно не оказывается у него в руках. Нам не дано понять до конца, как устроен этот мир, да и некоторые из дверей лучше оставить закрытыми ради нашего же, человеческого, блага.  Пандора задумчиво посмотрела на дрожащий огонь лампы. — А Прометей жалел? — О чём? — О том, что ослушался. Старуха долго не отвечала на этот вопрос. — Думаю, — тихо сказала она, — он знал цену ещё до того, как украл огонь. И всё равно сделал это. Пандора медленно кивнула, будто этот ответ почему-то был ей понятен больше остальных. — Но если он знал цену, — медленно произнесла она, всё ещё глядя на огонь лампы, — тогда почему всё равно сделал это?  Няня тихо вздохнула, словно вопрос оказался слишком сложным для детской комнаты посреди ночи. — Потому что некоторые боги, словно люди, рождаются слишком упрямыми для спокойной жизни. — С сарказмом сказала няня.  Пандора улыбнулась краешком губ. — Тогда я бы, наверное, тоже так сделала. Старуха сразу перестала смеяться и посмотрела на девочку. — Не говори таких вещей, а то навлечешь гнев богов.  Но девочка уже отвела взгляд, снова мечтательно взглянув на звезды, будто и сама не понимала, почему сказала это вслух. За пределами её комнат дворец давно затих. Только из дальних залов иногда доносились голоса стражи и звон металла, когда сменялись караулы. Днём здесь всё выглядело иначе: мраморные колонны заливал солнечный свет, слуги бесконечно сновали по коридорам, а старший брат Пандоры спорил с учителями о военном деле и политике. Она была второй из четырёх детей правителя округа — не наследницей, как её старший брат, и не самой младшей, вокруг которой ещё кружили с излишней заботой. Ей доставалось странное положение между всеми сразу. Достаточно высокое, чтобы от неё чего-то ожидали, но недостаточно важное, чтобы за каждым её шагом следили так же пристально, как за будущим правителем. И всё же во дворце о Пандоре говорили чаще, чем о других детях. Иногда слишком часто. Одни восхищались тем, как быстро она учится. Другие шептались, что это ненормально. Она играла на кифаре так, будто занималась годами, хотя впервые взяла инструмент совсем недавно. Запоминала длинные тексты после одного прочтения. Легко училась языкам чужеземцев, приезжавших ко двору. Даже старые философы, бывавшие у её отца, начинали улыбаться, когда она вмешивалась в разговоры своими неожиданно взрослыми вопросами. Люди любили говорить, что боги были слишком щедры к этой девочке, а некоторые — особенно суеверные служанки — шептали, что ни один смертный ребёнок не может получить столько даров просто так. Няня провела большим пальцем по костяшкам руки Пандоры, будто пытаясь вернуть её мысли обратно в комнату. — Тебе пора спать. Завтра отец снова будет жаловаться, что ты засыпаешь на уроках. Пандора тихо фыркнула. — Потому что уроки скучные. — Они скучные, потому что ты считаешь скучным всё, что поняла раньше своих братьев, — поправила старуха. Девочка ничего не ответила. Няня медленно поднялась, придерживая рукой спину. В её возрасте ночные подъёмы уже давались тяжело. Она подошла к лампе и чуть прикрыла фитиль, делая свет мягче. Комната сразу погрузилась в глубокий янтарный полумрак. — Постарайся не думать слишком долго перед сном, маленькая госпожа, — сказала она уже у двери. Пандора перевела на неё взгляд. — А если мысли всё равно приходят? Как же не думать?  Старуха задержалась на мгновение. — Тогда сама попытайся не стучаться в каждую дверь мироздания. И только после этого ушла. Дверь тихо закрылась. Пандора осталась одна среди шороха занавесей и далёкого шума моря. Она перевернулась на спину и долго смотрела в потолок, где дрожали золотые отсветы лампы. «Некоторые боги, словно люди, рождаются слишком упрямыми для спокойной жизни». Она снова подумала про несчастного Прометея. Не о его наказании, а о моменте до него. Тот миг, когда он всё ещё мог передумать. И всё же не передумал. Пандора медленно закрыла глаза. Почему-то ей казалось, что она понимает эти чувства, которые двигали Прометеем.