amor

Вернувшись со сцены, Сынмин обнаружил, что гримерка представляет собой душный, потный хаос, наполненный невнятными голосами и измученными телами, разбросанными по углам и пытающимися отдышаться после очередного напряженного выступления. Каждый из парней пытался прийти в себя, перемежая смех слабыми вздохами и долгими хрипами. Атмосфера все еще была пропитана жаром от света прожекторов, тесной одеждой и электрической энергией, которая пронизывала всю сцену, — но для Сынмина был явный приоритет. Недолго думая, он оставил микрофон на маленьком столике и направился прямиком в ванную, игнорируя любые шутки и комментарии. Горячая вода лилась на его худое тело, словно небесное облегчение. Вскоре он был одет в выцветшую синюю толстовку и светло-серые спортивные штаны, которые лениво сползали с его тонкой талии. Его чистые, мокрые волосы падали на лоб, стекая по затылку. Когда он вернулся, по коридору разносился аромат мягкого мыла, смешанного с кондиционером для белья и чудесным одеколоном. Сынмин молча вошел в раздевалку. И тут он это увидел. Чан развалился на диване, руки вытянуты так, словно принадлежали обивке, ноги слишком широко расставлены, тело прижато к теплой кожаной обивке. На нем все еще была белая рубашка с показа, расстегнутая до груди, обнажая влажную, потную кожу, которая блестела в тусклом свете. Черные волосы, прилипшие ко лбу, придавали ему опасный, почти дикий вид. Голова откинулась назад, опираясь на спинку дивана, а обнаженная шея слегка пульсировала, словно тело все еще пыталось успокоиться после показа. Он просто не мог выносить ощущение пота, прилипшего к коже. Сынмин на секунду замер, тяжело сглотнув. Его взгляд скользнул с челюсти Чана к ключице, следуя за струйкой пота туда, куда ей не следовало идти. Он почувствовал, как лицо покраснело, а сердце заколотилось. Черт. Это всего лишь Чан. Тот самый Чан, который всегда цеплялся за него, который обнимал его за талию даже во время разминки. Тот самый, который находил предлоги, чтобы засунуть руку под рубашку и сказать, что это «чтобы проверить его брюшное дыхание». Но даже при этом... – Устал, Мин? — хриплый голос Чана разрезал тишину, и Сынмин чуть не выронил бутылку, которую доставал из мини-холодильника. Пальцы скользнули по запотевшему пластику, он едва поймал её у самого пола. — Да, — ответил он коротко, стараясь не встречаться взглядом. — Жарко здесь. Сынмин, прекрасно понимая, что происходит, сделал вид, что ничего не замечает. Он прислонился к столу, элегантно скрестив ноги, и, сделав глоток ледяной воды, старался сохранять нейтральное выражение лица — хотя сердце у него бешено колотилось. Чан наклонил голову, на его лице появилась та ленивая улыбка, которая всегда возникала, когда он собирался поддразнить кого-нибудь. — Почему ты так на меня смотришь? Сынмин быстро отвёл взгляд, но отрицать очевидное не стал. Какой смысл? — Как? — Как загипнотизированный, наблюдаешь за тем, как я выгляжу сейчас... — медленно произнес Чан, а затем добавил с озорной улыбкой: — ...и спрятал лицо за бутылкой, чтобы его не было видно. Младший поджал губы и опустил взгляд на пол, пытаясь скрыть румянец, который разлился по его щекам. Бесполезно. — Ты слишком высокого мнения о себе, Кристофер. Услышав, как кто-то произнес его имя по- английски, он лукаво улыбнулся — немного растерянно. — И ты выглядишь таким красавцем, когда называешь меня этим именем, — тихо ответил Чан. Сынмин фыркнул, скрывая румянец за скучающим видом. Он лениво подошел к Чану и, как ни в чем не бывало, протянул ему маленькую бутылочку. — На, возьми. Ты выглядишь так, будто сейчас свалишься в обморок. Чан без лишних церемоний принял маленькую бутылочку, его теплые пальцы на мгновение коснулись пальцев Сынмина — мгновение, оставившее за собой след тепла. Затем он поднес бутылочку к губам, слегка запрокинув голову назад. Сынмин не хотел смотреть. Он правда, искренне не хотел. Но он посмотрел. Он наблюдал, как губы Чана — чуть припухшие, влажные с этой раздражающей естественностью касались горлышка бутылки, как идеально туда прилегал его рот. Кадык Чана медленно и ритмично поднимался и опускался, заставляя кожу на его шее растягиваться почти гипнотически. Звук глотаемой воды эхом разносился по душной комнате, слишком громкий, слишком интимный. Каждый глоток, казалось, вытягивал воздух из комнаты, и на мгновение — мгновение, слишком долгое — Сынмин даже забыл дышать. Он стоял там, совершенно неподвижно, его взгляд был прикован к этому простому жесту, который по какой-то причине казался до абсурда чувственным в том образе Чана после шоу: вспотевший, сгорбленный, с расстегнутой рубашкой и слегка вздымающимся грудью. — Ты меня охлаждаешь или раздеваешь глазами? — поддразнил Чан, все еще держа бутылку у губ и глядя на Сынмина поверх пластика. Сынмину хотелось сказать: «Пошёл ты, Чан». Но вместо этого он выпалил то, что сидело в подсознании: — Это несправедливо, понимаешь? Сынмин другим вопросом, не в силах скрыть своего неловкого состояния. — Что именно? — Вот так ты выглядишь после выступления. Расслабленный. Вспотевший. Дышащий так, будто это самое естественное в мире. Чан рассмеялся. Звук смеха эхом донесся до Сынмина, который нахмурился. — Естественно сексуальным, ты хотел сказать? — подсказал он издевательски. — Естественно, невыносимо. Чан снова тихонько рассмеялся, отчего у него в груди зазвенело, и Сынмин ещё больше разозлился, ведь ему так нравился этот звук. Затем лидер, совершенно неожиданно, словно это уже вошло в привычку, вытянул руку и схватил его за запястье. Сынмин не успел среагировать. Стройное тело легко потянулось вперед и неловко рухнуло рядом с ним на диван. Сердце забилось быстрее, и с каждой секундой, проведенной с Чаном, он почти начинал нервничать. Сынмин попытался взять себя в руки и инстинктивно оттолкнуться, но прежде чем он успел встать, почувствовал, как пальцы Чана спокойно скользнули по краю его толстовки. А затем... проникли глубже. Теплые, чуть шуршавые подушечки пальцы лидера медленно, до одури интимно коснулись ее талии, словно он уже знал этот путь. Словно сантиметры кожи между ее бедром и ребрами были для него знакомой территорией. Чан не делал резких движений — наоборот, прикосновение было медленным, точным, нежным. Его пальцы надавливали на эту мягкую, чувствительную кожу. Сынмин вздрогнул. Дело было не только в жаре после показа. Дело было в жаре от прикосновения. В том, как пальцы изгибались под тканью, словно желая запомнить каждую строчку, каждую деталь. — Ты меня не ненавидишь, Сынмин, — прошептала он ему на ухо. — Ты меня любишь. И я тебя тоже люблю. Безоговорочно. Сынмин закатил глаза, но прикусил уголок губ. Улыбаться хотелось до ужаса. Сердце колотилось слишком быстро, чтобы это отрицать. — Заткнись и допей эту воду, пока я на тебя всё не вылил. Чан снова рассмеялся, приглушенным, хриплым смехом, который эхом разнесся между ними, прижимая их тела еще ближе, словно это было неизбежно. Он наклонился ближе, словно не осознавая своей близости, но это была ложь - Чан всегда знал. Он всегда измерял расстояние с молчаливой точностью, всегда намеренно вторгался в чужое пространство, как будто оно принадлежало ему по праву. Его пальцы оставались там, медленно скользя под рубашкой Сынмина, вычерчивая такие интимные линии. Большой палец коснулся кожи на левой стороне его талии, затем поднялся чуть выше, к ребрам, словно пытаясь понять, как далеко он может зайти, не будучи остановленным. И Сынмин не остановился. У него на мгновение перехватило дыхание, глаза уставились в какую-то случайную точку в комнате, он пытался сделать вид, что его там нет, а сердце чуть не выскочило из груди. Чан слегка наклонился вперед. Его колено коснулось бедра Сынмина. Его бедро уперлось в бок в бедро Чана. Расстояние между их лицами составляло не более ширины ладони — и оно сокращалось с каждой секундой, без предупреждения, неконтролируемо. Это было удушающе. И это было пиздец как хорошо. Словно этот диван, эта обстановка, это молчаливая тишина всегда были именно тем местом, где им и место. — Руки. — Не-а. Пальцы Чана двинулись чуть выше, почти до середины спины Сынмина, медленно и провокационно выписывая круги. И, как будто этого было недостаточно, он допил воду. С этой раздражающей медлительностью. Намеренно. Сынмин даже не хотел смотреть. Но все же посмотрел. Кадык Чана поднимался и опускался с каждым глотком, его влажные губы становились еще блестящими под теплым светом гримерной, и тут же после этого он начал водить по ним языком. Увлажняющим. Дразнящим. Точно зная, что делает. Сынмину хотелось что-нибудь ударить. Может, бутылку. Может, диван. Может, собственное лицо за то, что слишком много смотрел. За то, что слишком много чувствовал. За то, что не отходил. Но Чан немного приблизился. Их плечи соприкоснулись. Жар его тела был настолько реальным, настолько сильным, что казалось, будто он горит изнутри. — Ты...— начал Сынмин, словно запыхавшись. — Ты делаешь это специально, — пробормотал он, отводя взгляд. — Что именно? — Это выглядит как порнографическая реклама минеральной воды. Чан тихонько хмыкнул своим глубоким, довольным смехом. Звук отозвал его в груди и вызвал мурашки по коже Сынмина под толстовкой. — Ты находишь меня настолько сексуальным, amor? — Ты меня раздражаешь. — Это говорят твои губы. Но твое тело зовет меня по-другому. Сынмин слабо выдохнул, попытавшись скрыть этот выдох за покашливанием, но Чан заметил. Он всегда всё замечал, гад такой. Лидер прижал свой холодный нос к шее, медленно вдыхая, словно этот момент был слишком драгоценен, чтобы упустить его. Мягкий аромат свежего мыла с легкой ноткой лаванды и чем-то, что можно было описать только как сам Сынмин — всегда теплый, чистый, уютный, напоминающий солнечный свет, льющийся из окна тихим поздним вечером, — вторгся в его чувства. Чан на мгновение закрыл глаза, позволяя себе погрузиться в этот аромат. Это был запах, которого не найти ни на одной полке, который не использовался из тщеславия, а родился из его собственной кожи и того, как Сынмин существовал в мире. И он вызывал привыкание. — Ты пахнешь как закат после душного полудня, — хрипло пробормотал он. — Такой охрененный. С ума сойти. Сынмин прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Но он уже сдался. Рука Чана скользнула под толстовку, надавливая сильнее и исследуя с медленной нежностью. Прикосновение, которое говорило: «Ты — моё место, ты - моё всё, ты - моя территория, гав, гав». — Чан... — тихо позвал он, краснея от смущения. — Да? — звук отдался, ударяясь о шею Сынмина. — Ты весь потный. Ты сейчас передашь мне всё это безобразие. — А ты только что из душа. Так что приведи меня в порядок. Сынмин отвернул лицо, но этот жест, вместо того чтобы оттолкнуть его, лишь еще больше обнажил нежный изгиб его шеи. Чан слишком долго смотрел на этот участок светлой кожи, его глаза потемнели от чего-то, что он сам не хотел называть. Он медленно наклонился, словно давая другому время отступить, — но Сынмин не отступил. Губы Чана коснулись этого места, теплые, очень близко. Его зубы слегка коснулись чувствительной кожи, едва заметный укус, шепот предупреждения. Молодой человек затаил дыхание, сердце бешено колотилось в груди. Это было очень напряженно. Но вместо укуса последовали поцелуи. Нежные. Слишком ласковые. Одно, два, три прикосновения крепких, теплых губ к ее шее. Поцелуи, которые больше походили на обещания, которые согревали, как лихорадка, и оставляли следы на коже изнутри, даже не оставляя видимых следов. Чан закончил еще одним поцелуем ниже подбородка и снова уткнулся лицом ей в шею, глубоко вздохнув. — Это отвратительно, - прошептал Сынмин с улыбкой, которую не могла скрыть, и с ощущением жжения в ушах. — Это называется любовь. — С тобой невозможно справиться. — А ты мой. Так что смирись с этим. В дверь гримёрки грохнули кулаком. Сильно. Три удара. — Машина ждёт! Пять минут, парни! Сынмин шумно выдохнул. — Ты собираешься убрать руку или так и сядешь машину с с ней под моей толстовкой? Чан поцеловал его в щёку — долго, не спеша, задержавшись губами на скуле. — Я пойду вот так. А ты пойдёшь рядом. И будешь держать меня за руку всю дорогу до общежития. Сынмин встал, поправляя рубашку. Он уже направлялся к двери. — Просто потому, что я это допустил. Не обольщайся. Чан радостно улыбнулся, схватил свои вещи и пошёл вслед за Сынмином, как всегда, потому что присутствие другого было подобно магниту, которому невозможно было сопротивляться. Он шёл рядом с ним с той же беззаботной и бодрой манерой, что и после их расслабляющего отдыха на диване, беззаботно, даже не подозревая, что за нейтральным выражением лица и спокойной походкой Сынмин внутренне улыбается. Глупая, тёплая улыбка, которая не доходила до губ, но расплывалась по его груди. Потому что, даже не показывая этого слишком явно, даже с этой тихой и сдержанной манерой поведения, Сынмин любил Чана. Он любил его в тех деталях, которые никто не видел: в том, как внимательно он слушал его голос, чем признавал, в почти незаметной заботе о том, что нравилось или не нравилось Чану, в глазах, которые быстро отводили взгляд, лишь бы не показать, насколько они были поглощены чертами лица Чана.