Разомкнув объятия смерти, ты всё равно вернёшься

Панталоне возвращается домой один. Он идёт, даже не переживая, насколько плотно капюшон плаща закрывает его лицо, не вслушивается в тишину вокруг, чтобы быть готовым сразиться с нежданными монстрами. Ему плевать. Он идёт той же дорогой, какой шли они вдвоём сюда, и уже тогда он понимал, что вернётся в одиночестве. Сейчас от этого знания не легче. Думал ли он останавливать Дотторе? Не тогда, когда тот так близко к своей цели. Он знал, что ему это важно. Пусть ему хотелось, хотелось взять Дотторе за руку, сплести их пальцы, положить голову на плечо и прошептать «К чёрту всё, пойдём домой», за которым бы скрывалось «Ты нужен мне живым, Зандик», «Пожалуйста, это верная смерть». Он только сказал «Прощай». Вряд ли Дотторе тогда понял, что Панталоне знает, что прощается с ним навсегда. Ему бы не понравилось такое недоверие к своим планам. Но Панталоне. Для него они были одним из смыслов для существования. И он. он никогда не думал, как будет жить без них. Это никогда не стояло вопросом. До того, как Дотторе принялся за его лечение, результатом которого стала долгая, очень долгая жизнь, он думал, что возможно это Дотторе придётся жить без него. Грустно, но его это эгоистично устраивало. Дотторе нашёл способ дать ему больше лет жизни. И теперь сам же и покинул. Панталоне не помнит всей дороги, как не помнит оказался в привычных снегах Снежной. Он помнит только те её части, в которых по дороге туда они с Дотторе что-то делали. Как тот жаловался, что терпеть не может корабли, и его на них укачивает, как рассказывал истории своего далёкого прошлого, пока они шли по лесам Сумеру… Даже если большую часть времени он был занят своими мыслями. Дом, полный воспоминаний, встречает такой же тишиной и пустотой, какая зияет у Панталоне в груди. Он выкуривает сигарету прямо в комнате, тянется за следующей «Дотторе просил не курить много, он будет ругаться, если ему снова придётся искать новые лёгкие» Не будет. Дотторе уже не будет ругаться, а Панталоне, пожалуй, не против угробить свои лёгкие. Ему не для кого их беречь. Тем не менее, третью по привычке не достаёт. Сидит в гостиной, которая сейчас самая безопасная из всех комнат. Свет внутри не зажжён, за окном темнеет и комната погружена в противный полумрак. Но так лучше. Так ему не на столько ярко вспоминается, как на этом диване рядом с ним лежал Дотторе, клал голову ему на плечо, вытягивал ноги и на что-нибудь жаловался. Но, опять же, гостиная самая безопасная из всех комнат. Кухня хранит больше всего воспоминаний. Там Дотторе рассказывал о своих идеалах, целях и том, как может их воплотить, пока закипал чайник. Со свистком, потому что Панталоне питал странную любовь к подобным предметам. Например там же, на кухне, весело тикали ходики. Он мог бы заменить и их, и чайник, на самые новые разработки любой из стран, но ему так было уютнее. И Зандик, сидящий с кружкой чая рядом с антикварным светильником, в какой-то момент тоже этим проникся. На кухне проходили их совместные утра и вечера, там же Дотторе после долгой разлуки всегда находил его с сигаретой, ругал и целовал, ворча на то, что ему приходиться целоваться с пепельницей В спальне, когда Дотторе изредка приходил ночевать, а не перебивался несколькими редкими часами сна прямо в своей лаборатории, Панталоне любил засыпать как можно позже, а просыпаться раньше. Любоваться спокойным лицом Дотторе, освещаемым, луной и фонарём под окнами или изредка лучами солнца, Снежная не так часто им радует. Дотторе, наверное, не знал об этом, никогда не подкалывал его за излишнюю сентиментальность, которая обычно Панталоне вообще была не свойственна. В спальне же он ухаживал за ним, когда Панталоне умудрялся всё-таки что-то ещё с собой сделать. Ругался, злился, непонятно, на кого злился, наверное на самого Панталоне, что допустил это, но стоило тому слабо что-то сказать или взять его за руку, как Дотторе оборачивался к нему с настоящим беспокойством во взгляде. В кабинете. Ох, это воспоминания только уничтожают его, а он даже не успел пройтись по дому. А лаборатория? Как она без Дотторе? Панталоне ложиться на диван прямо в одежде, не спешит ничем укрываться. Интересно, кто-то заметил, что он вернулся? И что? Придут его арестуют за содействие «преступнику»? Так теперь Царица заботиться о своих Предвестниках? Это ведь она дала Дотторе возможность заниматься его экспериментами. Никто за ним не приходит. Он проваливается в глубокий сон от усталости и просыпается от фантомного ощущения чьей-то руки на щеке. Приснилось. Диван становиться его новым домом. И его личной тюрьмой. Он просто. Ему не хочется никуда вставать. Под конец дня он заставляет себя зайти на кухню, достать что-нибудь из еды, что можно не готовить и не испортилось за время его отсутствия. И возвращается на диван. Один раз слышит стук в дверь, кто-то говорит, что оставляет ещё одну папку с документами в почтовом ящике. Это такой намёк от Царицы, что она всё ещё ждёт его, как Девятого Предвестника, и не будет судить? Но он даже ногой не двигает в сторону двери. Работа, в которую он раньше погружался с удовольствием, теперь не имеет никакого смысла. Сейчас ему глубоко плевать на экономику Снежной. Он может пересмотреть отчёты, может что-то подписать, использовать свой ум для того, чтобы помочь Царице, но какой в этом смысл, если в очередной рабочий день ему не попадётся запрос на финансирование какого-то очередного безумства вместе со стучащимся к нему Дотторе, который станет пересказывать всё написанное в документе в красках, так, что их разговор продлиться до темноты (хотя темнеет в Снежной и рано)? Панталоне одобрил бы его заявку, даже не думая ни секунды и смотря на цифры только для того, чтобы вписать их в необходимые расходы. Но он всегда притворялся, что ему нужно знать, на что уйдут деньги страны. Не потому что так написано в протоколе, а потому что ему нравится слушать, как Дотторе пытается объяснить свои сложные эксперименты так, чтобы их понял Панталоне. И ему всегда удаётся. Удавалось, вернее. По началу, когда Панталоне только появился среди Предвестников, он и правда, увидев запрос на финансирование с очень расплывчатой формулировкой спустился прямо к Дотторе в лабораторию. Увидел его сегментов, работающих сообща, увидел много странных, и иногда пугающих, инструментов, много досок с записями, планами, чертежами. Тогда к нему вышел тот Дотторе, который чаще всего появлялся на собраниях, Панталоне тогда понятия не имел об иерархии всех клонов. Кажется, он сумел удивить Дотторе уже только смелостью сюда прийти. Не каждый готов был хотя бы появиться рядом с дверьми в лабораторию, как будто боялись, что их тут же затянет внутрь и положит на стол для опытов. Панталоне помнит, как поднялись брови Дотторе, когда он заявил, что не выдаст деньги неизвестно на что и заставил его подробно объяснить, на что он их потратит. Дотторе выглядел в тот момент забавно ошеломленным тем, что очевидно посчитал за наглость и дерзость. После этого Панталоне пришлось так же прийти дважды, прежде чем Дотторе понял, что от него не отвязаться и вместе с заявкой являл себя, поскольку «Если я буду описывать это на бумаге, Вам придётся читать многотомник длиннее Войны и Мира». Панталоне не знал, начал ли тогда Дотторе уважать его, или просто решил не спорить с очередным выскочкой. Он надеялся, что всё-таки первое. Предвестникам понадобилось разное время, чтобы принять его полностью, но лаборатория Дотторе оказалась для него открыта с того самого момента. Не то, чтобы Панталоне проводил там всегда много времени. Поначалу изредка заглядывал, чтобы узнать, как работа Дотторе над проектом, который забирает такую часть всего бюджета страны. Постепенно стал замечать, что тот очень редко отвлекается от работы хоть на что-то и стал невзначай таскать ему перекусы. В какой момент между ними стало что-то больше? Да чёрт его знает. Иногда Панталоне кажется, что с тех самых пор, как они впервые встретились глазами, кто-то слепил из снега маленький шарик и с каждой их встречей катил его дальше и дальше и дальше, пока тот не превратился в лавину, закончившуюся безумными поцелуями прямо на столе, о предназначении которого Панталоне предпочитал не думать. Как и о том, что на нём побывало до него Их «спевшийся» союз по началу осуждали, и Панталоне не мог их винить. Он всем казался слишком. правильным. Кажется, они боялись, что Дотторе хочет его испортить, использовать, а он поддался на безумные речи учёного. Но это было не так. Именно Панталоне был тем, кто первым восхищался Дотторе. Всё, что между ними оказались, было отчасти его упорством. Вся жизнь Панталоне вертелась вокруг Зандика, даже если этого не было заметно. Панталоне, на всю жизнь из-за детства слабый здоровьем, не раз оказывался в качестве пациента Дотторе. Столько раз, что даже не сосчитать. Он лечил ему буквально всё и наверное, нашёл способ продлить ему жизнь для того, чтобы больше не видеть у себя в приёмной… Чтож, Дотторе ошибался. Панталоне даже получив много лет жизни в запас, не смог вылечить свою невезучесть. Всего спустя пару месяцев он появился на пороге кабинета Дотторе, прижимая платок к носу. Со словами, что споткнулся о ножку кровати. Тот ругался, тот так ругался, мол «Я сделал тебя бессмертным не для того, чтобы ты ломал нос буквально на ровном месте! Я дал тебе долголетие не для того, чтобы лечить всю свою, и твою, оставшуюся жизнь!» И тем не менее, он вылечил. И вывихнутый сустав через время тоже. И мигрень, снова начавшую преследовать после добавления рабочих часов. Дотторе буквально поддерживал его в живых, чинил его стабильно хотя бы раз в год, при этом отчитывая себе под нос. А теперь это делать некому. Точно так же как и нет больше у Панталоне причины продолжать заниматься бюджетом Снежной. Ему не нужно теперь изощряться, чтобы и экономика была в порядке, и проекты Дотторе, которые забирали огромную часть доходов. Теперь всё потеряло смысл. Поэтому, провалявшись на диване почти неделю, Панталоне принимает волевое решение. Он заставляет себя подняться, привести в божеский вид, пройтись по дому чтобы собрать все самые важные вещи, достать из заначки мору и отправить обратно всю кипу документов вместе с заявлением об увольнении. Панталоне, на самом деле, не был уверен, что Предвестники могут подобное написать, но как минимум добрая половина из них ушла, даже не сообщив Царице. Панталоне сообщает. Потому что он готов был идти за Царицей, поддерживал её реформы, разделял её цели. Только вот. без Дотторе это всё оказалось слишком пустым. Тем же днём Панталоне уезжает в небольшую деревушку. У него давно куплен там милый домик, обставленный даже интереснее, чем его кухня в столице. Ходики, настоящая печь, деревянные полы, деревянные же окна. Дом большой для этой деревни, но маленький для того, в чём Панталоне привык жить. Но он не зря его покупал. Его всегда тянуло на подобное, родное. Каким бы ужасным ни было его детство, оно привило ему любовь к подобным вещам. Этот дом казался уютным. Восполнял зияющую пустоту в груди запахом затопленной печи и далёкими воспоминаниями о бабушке, которая учила его обращаться с теми сущими монетами, которые у них вообще были. Благодаря ней они голодали, но не умирали с голоду. Всем основам Панталоне научился именно у неё. В первый день, едва затопив печь, Панталоне валится на кровать и отказывается больше двигаться. Та же апатия, что и в доме в столице полностью завладевает разумом, постепенно погружая в сон. Но в новом доме в бездействии не посидишь. Ему приходится подняться, когда его длинный сон прерывает холод. Печь здесь новая, но ей всё ещё нужны дрова. Панталоне перетекает в комнату с печью и обосновывается там, чтобы вовремя вспоминать и подкидывать дрова. И как ни странно, это становится его спасением. В городе он бы лежал и лежал неподвижно на диване, как делал всю первую неделю. Но здесь у него появляются первые маленькие цели, которые поддерживают почти совсем потухший огонёк желания не то чтобы жить, а хотя бы не умирать. Ему нужно подкидывать периодически дрова. Нужно изредка проветривать. Когда дрова в гостиной кончаются, приходится накидывать тёплый плащ и приносить новые. И эти редкие действия не дают ему окончательно утонуть. Он всё ещё большую часть времени сидит в кресле или на диване без мыслей, потому что если начнёт думать, провалиться снова. Курит по началу слишком много, прямо там, но потом оказывается, что за новой пачкой нужно идти в магазин на другой конец деревни. Нежелание куда-либо выходить побеждает перед зависимостью. Но есть ему не хочется. Снова. Когда-то давно Дотторе..... Дотторе стал такой огромной и неотъемлемой частью его жизни, что Панталоне не может подумать ни о чём, чтобы не вспоминать тут же его. Да, Дотторе лечил его из-за проблем с питанием. Это было время, когда уже Дотторе следил, чтобы он не пропускал приёмы пищи из-за работы и… В общем, теперь у Панталоне остался только он сам и полное отвращение к какой-либо еде. Однажды, когда он не плотно закрывает за собой дверь, в дом пробирается кошка. Они смотрят друг на друга, а потом та уходит исследовать комнаты. Она сбегает через окно, но на следующий день возвращается. В этот раз она прыгает Панталоне на колени, трётся о его руку и Панталоне не может её не погладить. — Что же ты творишь, негодница? Весь мой свитер теперь будет в твоей шерсти Панталоне причитает и только потом понимает, что его впервые начало волновать хоть что-то. Даже если это шерсть на привычно чёрной одежде. Ради кошки, которая стала наведываться к нему постоянно, он покупает молоко и они каждый раз играют в гляделки. Кошка перед миской, Панталоне с бутылкой молока в руках. Он проигрывает всегда. Ворчит на неё, мол «Ладно, убедила. Негодница», но достаёт кружку, какое-то печенье и ест вместе с ней. Кличка Негодница плотно привязывается к кошке. Панталоне не знает её настоящего имени, не знает даже чья она, но оставляет окно на втором этаже приоткрытым для неё. Из-за этого наверху гуляет сквозняк, но Панталоне обитает только на первом этаже. Как-то раз они с кошкой оказываются заперты в доме на сутки. Снаружи начинает бушевать метель, Панталоне проклинает погоду на чём свет стоит, потому что вместе с ней отключается электричество, которое он вместе с водопроводом преднамеренно провёл в этот дом. Получилось дорого, но теперь приходится всё равно как все нормальные люди пользоваться лампами и свечами. — Эх, Негодница, ну теперь не попадёшь ты домой, смотри, хозяева волноваться будут. Кошка трётся о его брюки и кажется, вовсе не переживает. Панталоне делиться с ней мясом и даже готовит порцию себе. Ну а иначе он рискует быть испепелённым её взглядом. Серьёзно, Негодница какая-то слишком умная. На следующий день за окном наконец снова спокойно. А вот дверь занесло так, что не откроешь. Панталоне сначала садиться в кресло с выражением полно отчаяния на лице и готовность сделать этот дом своей могилой, но Негодница что-то мурлычет и он, вздохнув, идёт за самой своей тёплой шубой. Они с кошкой выбираются через окно, но сугробы такие, что Панталоне лопатой махать не станет. Вместо этого он идёт за кошкой к соседнему дому, с каждым шагом проваливаясь в снег едва ли не по пояс. У соседей весь снег уже почищен и даже крыльцо подметено. Когда он стучится, дверь открывает молодая девушка — Доброго дня, я живу по– — Г-господин Панталоне, какая честь! Чтож, не стоило забывать, что его знает половина страны. И что шубу он по привычке надел фатуйскую. Его встречают, проводят в дом, усаживают за стол и всё с такими настороженными лицами, будто он пришёл их на каторгу забирать. Хотя наверное, обычные люди привыкли от высших слышать только плохие новости. Панталоне спешит объясниться. — Не стоило, право, не стоило так переживать. Я не по делу здесь, скажем, в отпуске. Ваш новый сосед. Он старается улыбнуться искренне, и ему это удаётся, когда он замечает головы ребятишек, с удивлением и восторгом заглядывающие с лестницы. — Я к вам по делу, во-первых, эта кошка, можете не волноваться, она часто бывает у меня, а во-вторых,. Он узнаёт, что кошек у них слишком много, Муська прошлым летом кота себе нашла, так теперь не избавиться от этих подросших котят никак. А клички у Негодницы своей и нет. Его соседи оказываются милыми людьми, уговаривают его взять кошку себе, а когда он просит их сыновей почистить его двор, сначала даже плату принимать не хотят. Но он настаивает. Провожают его уже затемно, когда парни с лопатами обошли весь участок. И теперь у него есть кошка. Это хорошо. Потому что когда в следующий раз он лежит без движения, когда перед глазами снова виднеется лицо Зандика, а его ладони фантомно сжимают лицо Панталоне, Негодница трётся о его руку, мявкает, урчит. Панталоне смотрит на неё, смотрит, а потом по щекам впервые за всё время скатывается слеза. Он гладит, обнимает кошку долгие часы, наконец выпуская всю свою боль через всхлипы и слёзы. Потому что, что бы он ни делал, потеря единственного и самого дорого ему человека действительно ударила по нему. После этого становится легче. Незначительно. Дотторе всё ещё приходит к нему в каждом сне, каждое действие сопровождается мыслями о нём, но они хотя бы не так придавливают к полу. Панталоне даже знакомится с другими соседями, уже сменив свою дорогую белую шубу на не менее дорогую, но выглядящую более просто. Если слева от его дома живут прошлые хозяева Негодницы, то справа оказывается старушка с маленькой внучкой. И у Панталоне появляется новая маленькая цель. У них нет водопровода, нет электричества и едва ли хватает средств. Им помогают в деревне, больше из жалости, но старушка немного сведуща в травах и лекарстве. Панталоне носит им воду, сначала хочет поделиться дровами, но старушка Матрёна наотрез отказывается. Тогда он впервые за столетия берёт в руки топор и помогает им хотя бы с этим. Иногда зовёт их к себе на обед, говоря, что Марьюшка может приготовить ему что-нибудь вкусное, вот они втроём и поедят. Но эти белые пятна не могут собой разбавить всю черноту. По дороге из магазина он поскальзывается на льду. Бутылки с молоком разбиваются, все крупы рассыпаются, пустяки, он может купить ещё. Но подворачивает ногу. Еле добравшись домой он вытаскивает из ладоней осколки стекла, когда его накрывает осознанием, что он не придёт к Дотторе. Что Дотторе его не вылечит снова. Что Дотторе. Что Дотторе больше нет. Он не помнит всех своих мыслей. Негодница ушла ловить мышей, за окном шумит ветер, а Панталоне опускается на колени прямо на кухне. Это конец. Что бы он ни делал, как бы ни пытался жить дальше, Дотторе больше нет. Он не в долгой поездке, он даже не спит вечным сном, как Капитано. Панталоне никогда не услышит больше его голос, больше не дотронется до его волос, жестковатых, спутанных в конце дня, проведённого в лаборатории. Он никогда больше не сможет повлиять на мир вокруг, хотя и уже повлиял очень сильно. Он не… И Панталоне допустил это. Потому что не мог быть таким эгоистом, не мог отговорить, когда видел, как ярко сияют глаза Дотторе. Возможно, это было ожидаемо. Возможно, Панталоне сам дурак, что так привязался к тому, чьи намерения никогда не поймут. Но он привязался. Он, чёрт возьми, влюбился и любил так, что готов был последовать за ним куда угодно. Даже на смерть. Так может?.. Так может ну его? Зачем пытаться жить дальше, если он всё равно никогда не отпустит? Зачем жить в страдании, если он может присоединиться к Дотторе? Он ведь и сам больше никому в этой жизни не нужен. Он ушёл с поста Предвестниками, у него нет ни родных, ни по-настоящему близких друзей. Негодница… В деревне её подберёт и кто-нибудь ещё. Панталоне смотрит на свои руки. В какой момент он успел их так искромсать осколком стекла? Он уже в шаге от того, чтобы сделать финальный надрез, но видит своё отражение в створке печи. Он. Фактически, он — проект Дотторе. До сих пор живой, функционирующий. Подтверждение, что Дотторе жил, что совершал и хорошие поступки. Стекло выпадает из окровавленной ладони. Он не может так поступить. Он будет жить, будет страдать до того момента, пока не умрёт от угробленных лёгких. Или любой другой смертью, но не от своих собственных рук. И всё же, прострелившая болью нога почти возвращает его в то состояние. Он доползает до кровати и бездумно смотрит на маятник ходиков, пока цепочка на них не дотикивает до низа. Теперь нужно протянуть её обратно. Но он не двигается. В доме стоит гнетущая тишина, его мысли, тяжёлые, еле ворочаются в голове. Он то закрывает глаза, то снова открывает и не реагирует ни на что. Ни на вернувшуюся Негодницу, ни на печь, в которой поленья прогорают. Дом остывает медленно. Его стены толстые, кирпичные, держат тёплый воздух внутри. Дом даёт ему шанс опомниться, встать и согреть его снова. Панталоне даже не переворачивается на другой бок. Он не чувствует, как замерзает. Закрывает глаза. Он не может встать. Не может двинуть ни одним мускулом. Глаза медленно открываются, когда вокруг снова тепло. Первая, но такая невозможная мысль — Дотторе? Но перед ним Матрёна. Запястья забинтованы, а сама старуха, увидев, что он открыл глаза, начинает отчитывать — Ай-яй-яй, господин, как же так можно? — у неё больше, чем у всех в деревне, сохранилось непривычно для уха человека столицы оканье — Мы с Марьюшкой смотрим, а у вас из трубы дым не идёт. Она, непоседа, вертелась-вертелась, нужно, говорит, вас проверить. Я то думала, может уехали куда, а она умное дитя. Мы как к вам пришли, ууу, холод какой. Что ж вы насмерть-то замёрзнуть решили? Панталоне с трудом улавливает её слова, но ответ ей и не нужен. Он не знает, сколько времени ему требуется, чтобы снова встать на ноги, но старуха с внучкой всё это время с ним проводят, кормят, печь топят. Матрёна говорит девочке, что он просто заболел, но Панталоне кажется, она всё поняла. Благодаря их заботе, Панталоне всё же вытаскивает себя из кровати. Пересаживается в кресло рядом с печью, но это уже большой шаг. Его меланхолия, как говорит Матрёна, не уходит. Просто он снова учится с ней жить. Так же, как когда только приехал сюда. Не называя имён даже как-то раз рассказывает ей о том, что случилось. Говорит, что потерял самого дорогого человека навсегда и теперь не знает, как жить дальше. Старуха жалеет его. По-матерински гладит по спине, говорит что-то успокаивающее, и ему даже становится чуточку легче от этого. Они называют его господином, сколько бы Панталоне не уговаривал. Раньше в этом, может, и был смысл. Теперь, когда часть времени они живут все втроём, он только рад, а Марьюшка боится его оставлять одного — «А если снова заболеешь? Кто печь натопит?», он просит называть его по имени. Феофан. Он отвык от него так сильно, избавился от настоящего имени вместе со своим прошлым. Но когда он наконец решается принять ванну, долго смотрит на своё отражение в зеркале. Глаза потухли, очки он давно носит не такие вычурные. Без цепочки, потому что оказывается, так действительно удобнее. Волосы, даже когда они их моет, не хотят ложиться идеальными волнами. Слишком сильно вьются у лица, становятся сухими из-за съедающей влажность печки. Из-за неё же и из-за отсутствия постоянного ухода грубеет кожа рук, сушатся губы. Под глазами залетают привычные синяки, но всему лицу, без обязательной вежливой улыбки, они теперь придают совершенно другой вид. И Панталоне понимает, что это — Феофан. Он сам никогда не вернётся к этому имени, но люди вокруг могут. Сейчас оно подходит ему как никогда И как-то… жизнь продолжается? Марьюшка находит в доме цветную тушь и рисует перед печкой, пока Панталоне читает что-то, хотя больше пялится на буквы. Марьюшке он почему-то нравиться. — Феофан Сергеевич, Феофан Сергеевич, посмотрите! Она кладёт поверх страниц свой рисунок. Требуется некоторое время, чтобы понять, что на нём изображено. Большой дом, три человека и кошка. — Смотрите, это я, это бабушка Матрёна. А это вы с Негодницей. Панталоне смеётся. Его она изобразила как очень высокую, чёрную фигуру, ростом почти с дерево, а Негодницу почти тигром. Наверное, это первый раз, когда он так смеётся не с ним. Он запретил себе называть его по имени — Ты думаешь, я ростом почти с наш дом? Каким образом я тогда хожу внутри? Марьюшка делает очень важный вид — Это метрафа… ра — Может быть метафора? — Панталоне смеётся сильнее. Это он научил её этому слову пару дней назад. — Да! Ме-та-фо-ра! Вы такой высокий, а ещё такой умный, поэтому вы такой большой здесь. — О, ну если я такой высокий, почему ты такая маленькая? Панталоне видит, как девочка отводит взгляд. — Ну я же даже не знала, что такое метафора. Панталоне хмурится и поднимает её, тут же смеющуюся, к себе на колени. — То, что ты запомнила это слово и его значение говорит о том, что ты очень-очень умная, запомни это. Расскажи, ты ходила в школу? — Нет. — Марьюшка грустнеет, — я должна была в прошлом году, но мне нужно помогать бабушке, а школа есть только в соседней деревне при церкви. Наша церковь слишком маленькая. — Значит я буду тебя учить, хочешь? Глядя, как начинают сиять её глаза, Панталоне в тот же день заказывает из столицы учебники, и у него появляется ещё один повод жить дальше. Он никогда не хотел становиться учителем, но оказывается, это интересно. Ему нравится наблюдать, как Марьюшка делает успехи. Она умная девочка и быстро всё схватывает. И Матрёна, кажется, довольна. Говорит, что не могла отправить внучку учиться так далеко, а Панталоне пока вспоминает, почему кроме него пошёл в Фатуи. Он видит своими глазами, как живут люди в деревне. Уже лучше, чем он помнил, было те три с лишним столетия назад, но он понимает, какую деталь забыл в своих стремлениях полностью поменять экономику Тейвата. Прежде чем думать на глобальном уровне — где чеканятся монеты, как Архонты и Селестия на это влияют, прежде чем перераспределять мору между странами, нужно сделать это в меньших масштабах. Нужно перестроить экономику Снежной так, чтобы у всех людей было достаточно средств для существования. Иначе, как можно что-то изменить на уровне мира, если это не получается сделать в пределах собственной страны? После уроков с Марьюшкой, пока та готовит обед, он запирается в кабинете и переносит свои мысли на бумагу. Ему не хватает финансовых отчётов, чтобы написать цифры, применимые к конкретной ситуации в Снежной, но он понимает, что ему это и не нужно. Что он хочет не написать письмо Царице с предложениями по реформе, он хочет написать полноценную книгу, в которой изложит свои мысли. Что-то, что будет направлено не на одну цель — улучшение экономики Снежной, а которая даст ему возможность убедить других людей, показать не на практике, но в теории. Его вдохновение не иссякает даже спустя месяц, пока в Снежной наступает очень короткое, всё ещё холодное лето. Зима здесь длиться круглый год, но в июне снег начинает таять, а в июле можно даже не кутаться в тёплую одежду. Это время в деревнях используют по полной. Благодаря алхимикам, есть зелья, позволяющие быстрее прогреть почву и ускорить рост урожая. Благодаря Панталоне, такие зелья могут себе позволить люди. Он предлагал снизить цены на них ради крупных производств, но теперь видит, как это помогает и обычным людям. Как только снег оттаивает хотя бы отчасти, а лёд на реках начинает постепенно сходить, Панталоне наблюдает, как целое поле расчищают от него под посевы. Марьюшка пробалтывается ему, что Матрёна откладывает каждый год на зелья для урожая, и Панталоне закупает его, хотя не собирался ничего сажать у себя. Так он находит повод обеспечить их ими, под предлогом, что они должны помочь ему что-нибудь высадить. Он всё равно в этом мало что понимает. Негодница тоже довольна теплу. Теперь она всё чаще приносит мышей, чтобы полакомиться ими прямо на крыльце. Панталоне всегда качает головой, но позволяет ей. И всё равно покупает дополнительное мясо. Хоть он и был Предвестником Фатуи, он никогда не специализировался на боевых искусствах. Да, они формально военная организация, поэтому раз в определённое время ему приходилось махать мечом, он даже умеет это делать, но гораздо хуже других Предвестников. Он отвечает не за сражения, как тот же Чайлд, он отвечает за экономику. И всё же, когда в деревню взрываются хилличурлы, он берёт свой меч. Из жителей он наоборот самый умелый. Это происходит неожиданно. Той ночью ему снова плохо спится. Он никак не может избавиться от кошмаров, в которых Дотторе раз за разом умирает, исчезает, растворяется. Зовёт его за собой. Едва ли под утро он засыпает, когда его будят громкие возгласы снаружи. От соседей узнаёт, что хилличурлы нацелились на скот и самые крепкие мужики пытаются их отогнать. Панталоне спешит помочь. Он не любит убийства, ему противен вид крови, но он активирует свой глаз порчи, который не сдал Царице с увольнительным, да простит она его, и расправляется с их отрядом меньше чем за пол часа. Его поздравляют, но он не хочет сейчас внимания. Почему-то, он снова чувствует себя придавленным после этого сражения. Возможно, потому что до того, как он пришёл, какому-то совсем юному пареньку хилличурл успел прострелить плечо. Его лечат, но это всё неправильно. Пока столица надёжно защищена от нападений, обычные жители деревень терпят подобные напасти постоянно. Он успел забыть об этом, что непростительно. Пока Марьюшка всё больше занята огородом, своим и его, он закрывается у себя в кабинете и почти не выходит. Пишет и переписывает новые главы и чувствует себя занятым чем-то правда важным и полезным. Интересно, как отнеслась Царица к тому, что он покинул свой пост? Может ли он рассчитывать на содействие в продвижении будущей книги? Июль встречает их тёплым солнцем. На день летнего солнцестояния уже был праздник, теперь все работают, но деревня шумит громче обычного. Вокруг бегают и смеются дети, развлекается молодёжь. Приходит настоящая жизнь и Панталоне не понимает, как мог не замечать этого, живя в столице. Там ему не было важно, какой сейчас день. Он жил в кабинетах, залах, собраниях и отчётах. Здесь Марьюшка уговаривает его прогуляться с ней и её друзьями до ближайшего лесного озера. Взрослые видели, как он защищал деревню и готовы доверить своих детей. И они отправляются. Собирают по дороге всякие ягоды, коренья, Марьюшка ищет травы для бабушки. До озера идти меньше часа, оно большое и глубокое, в отличие от речки в деревне. И конечно же дети лезут купаться. Панталоне хватает потрогать воду рукой, убедиться, что даже самое тёплое солнце не согреет её достаточно за такое короткое время, но следит за детьми. Сначала молчит, но потом выгоняет из воды — Но Феофан Сергеевич! Мы же только что залезли! — возмущается паренёк, а у него зуб на зуб уже не попадает — Вот погреетесь на солнце двадцать минут, высохнете и можете снова лезть Так они купаются раза три, мальчишки постарше, ушедшие в другую часть озера ловить рыбу, возвращаются с большим уловом, и по дороге домой, под громкие, перебивающие друг друга голоса о том, что «Вы же видели, Феофан Сергеевич, как Мишка кувырок сделал!», «Не, там такая рыбища была, вы не поверите! Мы тащили-тащила, но она леску оборвала, представляете!», «А там кувшинки были такие красивые, правда?» Панталоне внезапно понимает, что он счастлив. Счастлив здесь и сейчас так, как не был давно. Он покупал этот дом в деревне на тот случай, когда решит уйти в отставку и прожить в покое и умиротворении. Кто знал, что это случится так рано, но он явно не прогадал с местом. В планах, конечно, с ним был он, но. лучше не думать об этом. Вечером снова устраивают праздник. Просто затем, что в такое короткое лето нужно успеть навеселиться. Панталоне сидит у большого костра, смотрит, как вокруг играют на инструментах, поют и танцуют, слушает разговоры старших и отвечает на вопрос младших. И пусть в его глазах всё ещё таится глубокая печаль, он разрешает себе наслаждаться жизнью. Возвращается в дом он в таком же лёгком расположении духа. Его встречает Негодница трётся о его ногу, но почему-то настороженно посматривает вглубь дома. — Чего ты, моя хорошая? Снова мышей мне притащила? Знаешь же, я их не ем. Панталоне включает свет, подкидывает в печку немного дров, ночи всё-таки холодные, и замирает на пороге спальни. Там, в свете одной-единственной настольной лампы над его рукописями стоит до боли знакомая фигура. Панталоне бледнеет, когда она поворачивается в его сторону. — Что такое, Феофан Сергеевич? Неужели вы увидели призрака? Голос отзывается прямо в сердце, но Панталоне стоит, онемев. Неужели он настолько сошёл сума, что у него теперь галлюцинации? Точнее одна конкретная, которая подходит всё ближе. Голубые волосы, дорожный плащ. Он снимает с лица маску и смотрит пронзительными алыми глазами. — Я знаю, знаю, явился без приглашения, и ты так рад меня видеть, что даже сказать ничего не можешь. Галлюцинация дотрагивается до его плеча и кажется, всё-таки она реальна. Перед ним Дотторе. Зандик. Настоящий и живой. Панталоне отмирает и прижимает к себе в объятия так сильно, как только может, чувствует запах его кожи, убеждается, что это правда он — Ну полно, полно, я тоже рад тебя видеть и. Он не успевать закончить или обнять в ответ. Панталоне отстраняется и резко даёт тому пощёчину. Первый шок проходит и на место него приходит злость. — Ты. Придурок! Ты умираешь, оставляешь меня одного, хотя на самом деле остаёшься жив и ни слова мне не говоришь! А потом, внезапно, спустя месяцы, приходишь весь такой красивый! Ты считаешь, так делается?! Я успел тебя похоронить! Я успел смириться с мыслью, что мне придётся жить без тебя! Ты хоть понимаешь, какого мне было? Дотторе потирает краснеющую щёку, но кажется, и впрямь чувствует себя виноватым, иначе бы не дал так с собой обращаться. — Да, я должен был сказать, но мой план сработал бы только в том случае, если бы в мою смерть действительно поверили бы все и. — Да плевать на твой план! Ты мог хотя бы намекнуть! Я бы. Я. я не знал, как жить без тебя. Дотторе, кажется почувствовав, что Панталоне немного подостыл, подходит ближе, берёт его руки в свои. — Эй, я не думал, что ты поверишь, что я бросил бы тебя вот так Он кладёт руку ему на щёку и стирает непрошенную слезу. Панталоне качает головой и шепчет: — Придурок. Идиот. Эгоист. Но в этих словах нет настоящей ненависти, когда он наклоняется и примирительно нежно целует Дотторе.