Девушка-роза

Это была не просто любовь. Это была зависимость, граничащая с биологической необходимостью. Её звали Роза, и она была прекрасна той хрупкой, почти болезненной красотой, которая заставляет прохожих оборачиваться, а потом долго недоумевать: что в ней такого? С самого детства Роза чувствовала, что мир вокруг неё слишком груб. Другие дети ели яблоки и апельсины, а Роза тайком от мамы отщипывала лепестки от букета, стоящего в гостиной, и клала их на язык. Лепестки таяли, оставляя терпко-сладкое, бархатистое послевкусие. С каждым годом жажда становилась сильнее. К шестнадцати годам Роза могла прожить без обычной еды трое суток, но без роз — ни дня. Она жила в маленькой квартире, где весь балкон был превращен в оранжерею. Чайные, бордовые, чёрные, мускусные — дюжины кустов, за которыми она ухаживала с пугающим самоотречением. Земля под ногтями, запах влажной листвы, шипы, оставляющие на пальцах тонкие, как нити, царапины — это была её жизнь. Но обычного вкуса стало мало. Тело требовало большего. Как-то ночью, мучимая сухостью в горле, она поднесла к губам свежесрезанный бутон и сжала его. Густая, прозрачная капля выступила на изломе стебля. Роза лизнула её. И мир взорвался цветом. По венам разлилось тепло, кожа на щеках порозовела, а слабость отступила. С того дня она стала добывать сок. Она изобрела собственный способ: лепестки самых молодых, самых сильных цветов она мяла фарфоровым пестиком в мраморной ступке, а потом отжимала через тончайшее полотно. Выходило жалко — пол-ложки с целого куста. Но этого хватало ровно на день. Люди звали её странной. Друзей не было. Кавалеры, очарованные её бледным лицом и алыми, словно накрашенными кровью, губами, быстро сбегали, заметив, как она жуёт цветы. «У неё не все дома», — шептались за спиной. Но Роза плевала на сплетни. Её домом были розы. Однажды к ней в гости зашёл старый ботаник, профессор, который когда-то дал ей несколько редких черенков. Увидев, как Роза, словно вампир, склоняется над ступкой, он побледнел. — Что ты делаешь, дитя? — тихо спросил он. — Живу, — ответила Роза, и в её глазах отразились бесконечные кровавые поля лепестков. Профессор осмотрел её руки — изработанные шипами, с синеватыми прожилками, просвечивающими сквозь тонкую кожу. Он взял её за запястье и принюхался. Она пахла не духами. Она пахла розовым маслом — изнутри. — Это убивает тебя, — сказал он. — Сок роз содержит эфирные соединения. Они не предназначены для крови человека. Твоя печень... — Моя печень цветёт, — перебила Роза с мягкой, безумной улыбкой. — Я сама — роза. Попробуй. Она протянула ему ложку с рубиновой жидкостью. Профессор отшатнулся и ушёл, бормоча что-то про психосоматику и необходимость госпитализации. Он ушёл, а Роза осталась. Время шло. Её лицо становилось всё прозрачнее — не бледнее, именно прозрачнее. На солнце сквозь щеку можно было разглядеть тонкую сеть вен. А волосы приобрели странный медный оттенок, как у старых чайных роз. Она почти перестала есть обычную пищу. Только сок. Утром — из «Глории Дей». В полдень — из чёрной «Баркароль». А вечером, перед сном — из своей любимой, выведенной ею самой розы без названия, с лепестками цвета запёкшейся вишни. Однажды весной соседи вызвали полицию из-за запаха. Им казалось, что в квартире труп. Но когда дверь взломали, то нашли лишь высохший, мумифицированный, но невероятно красивый скелет, облепленный засохшими лепестками. На костях — остатки платья. В черепе пророс тонкий зелёный побег. А на балконе буйным цветом цвели розы. Никогда ещё они не были такими огромными, такими пьяняще сладкими. Каждый бутон у основания стебля имел крошечное пятнышко — точь-в-точь родинка, которая была у Розы на левой ключице. Вскрытие показало: кровеносная система девушки наполовину состояла из клетчатки. Её вены были древесными волокнами. Её кожа — лепестками. Она действительно стала розой. Просто она не знала, что розы не живут вечно. Они цветут — чтобы однажды осыпаться и удобрить землю для новых бутонов. А в маленьком городе до сих пор ходят слухи, что если в полнолуние постоять у запертой квартиры на третьем этаже, можно услышать тихий шелест. И различить в нём вздох: — Пить...