Без названия

Рисунок висит на стене. Простой карандашный набросок: я сижу у окна, смотрю вдаль. Она нарисовала его за пару дней до того, как её не стало. Я до сих пор помню, как она протянула мне этот лист — нерешительно, с порозовевшими щеками. «Не сердись, если не нравится», — сказала она. А мне понравилось. Больше, чем что‑либо в жизни. В этом рисунке было что‑то такое… будто она увидела меня настоящего — того, кого я сам в себе не замечал. Меня зовут Влад Градов. Мне шестнадцать. Я живу в Илоре — городе, который будто выцвел со временем. Серые дома, узкие улицы, однообразные дни. Здесь ничего не происходит — так я думал, пока в классе не появилась она. Всё началось так. В один из дней я, как обычно, сидел и смотрел в окно, пока учитель вдруг не застучал по столу, чтобы привлечь внимание класса. Как только я повернулся, в класс зашла девчушка с растрёпанными волосами и в мятой одежде. Учитель представил её как Надежду Зарницкую. В классе было мало свободных мест, и потому она заняла первое попавшееся — впереди меня. Я дальше продолжил смотреть в окно, мне не было дела до новой одноклассницы. «Они приходят каждый год: люди меняются, а жизнь продолжает течь по‑прежнему», — вот что я тогда подумал. Так прошёл последний урок — рисование. Я быстро собрал вещи и медленно поплёлся домой. Там никого не было. Я подумал, что родители опять уехали навещать бабушку, а меня с собой не взяли. Бабушка недолюбливала меня с самого детства. Мать говорила, что всё из‑за моей внешности: её матери не нравился зять, а я слишком сильно напоминал ей отца. Те же чёрные волосы и глаза, та же кожа — белая, как фарфор. Мама же совсем на меня не похожа: у неё длинные русые волосы и большие карие глаза. Нас связывали только её болезненный цвет кожи и общая кровь. Родители мной особо не интересовались: они были настолько «больны» любовью друг к другу, что ничего вокруг не замечали, будь то даже их собственный сын. Не поужинав, я пошёл к себе. Пружины матраса впивались в спину, но я не шевелился. Облезлая стена плыла перед глазами. Глаза закрылись. Я заснул в рубашке. Утром я, как обычно, взял из шкафа какую‑то мелочь, подхватил рюкзак и быстрым шагом направился в школу. Не пройдя и половины улицы, я заметил на земле разбросанные скомканные листы бумаги с рисунками. Оглядевшись, я приметил на качелях силуэт человека и направился туда. Подойдя ближе, я узнал ту самую новенькую из нашего класса. Она не замечала меня, продолжая увлечённо рисовать. Тогда я впервые с ней заговорил: — Эй, — бросил я. Она вздрогнула, резко подняла глаза и, увидев меня, широко улыбнулась: — Ой… Привет! Ты что‑то хотел? Я указал на кучу бумаг и попросил её их убрать, иначе дворник будет ругаться и ворчать. Она кивнула, положила карандаш с блокнотом на качели и торопливо начала собирать неудавшиеся работы. Через три минуты дело было сделано. Она отряхнулась, неуклюже запихала вещи в сумку, повернулась ко мне и спросила: — Как тебя зовут? Я — Надя. Я назвал своё имя и замолчал. Надя с той же неизменной улыбкой посмотрела на часы и удивлённо спросила, не собираюсь ли я в школу. Когда я ответил «да», она схватила меня за руку и потянула за собой, что‑то говоря об опоздании. В школу мы вбежали за две минуты до звонка. Если бы опоздал, меня снова отправили бы к директору — наверное, потому что в прошлый раз я прогулял больше тридцати минут урока. Я оправдывался, но вряд ли они поверили, что я убегал от преследовавшей меня собаки. Тогда тот дворник со скверным характером помог мне и отогнал её метлой, хотя потом читал мораль мне ещё несколько минут. «Ладно, это неважно», — подумал я. Усевшись на своё место, вскоре я увидел, что подошла и Надя. Она начала готовить тетради к уроку, а закончив, повернулась ко мне и заявила, что теперь мы друзья. Я, конечно, растерялся, но отказываться не стал: «Похоже, что так». Каждую перемену мы разговаривали на самые разные темы: от уроков до хобби. Из разговоров я узнал, что её родители развелись и она переехала сюда с отцом. Я попытался её поддержать, но её лицо не изменилось — оно всё так же сияло. Я и не заметил, как пролетел учебный день. Я проводил её до дома: оказалось, мы живём не так уж далеко друг от друга. Попрощавшись, я пошёл к себе. «Родителей опять нет», — буркнул я себе под нос. Достал из холодильника бутерброд — уже полежавший, но всё ещё съедобный, — быстро его съел и буквально без задних ног рухнул в кровать. Никогда я так не уставал, как сегодня. «Странная девчонка…» — на этой мысли я провалился в сон. «Ещё один день», — прохрипел я, продрав глаза и чувствуя, как в затылке пульсирует тупая боль. Сегодня выходной, и школа закрыта. Я встал с кровати, но ненадолго: в глазах потемнело, я не смог удержаться на ногах и рухнул на постель. Это было последствием плохого питания в эти несколько дней. — Пойду поем, — буркнул я сам себе под нос и, перебирая ногами, пошёл к холодильнику. Я не успел его открыть, как в дверь постучали. По голосу я понял, что вернулись родители и что, скорее всего, они купили что‑то съедобное. Как только я открыл дверь, они быстро забежали домой. Родители, промокшие до нитки, быстро сняли верхнюю одежду и переоделись в домашнее. Я в это время уже был на кухне и разбирал пакеты с едой. Мама начала мне помогать и монотонно произнесла: — Привет, сынок. Как дела? Что делал? — Она уже почти закончила с пакетами. Пришёл отец, и она тут же переключилась на него, даже не дав мне ответить на её же вопросы. Я нахмурился и, перебивая их обоих, сказал: — Мам, приготовишь что‑нибудь? А то я уже второй день почти ничего не ел. Отец, с безразличием посмотрев в мою сторону, громко цыкнул и ушёл в комнату, а мать наконец‑то начала готовить. Поесть я смог только через час. Не выдержав атмосферы дома, я вышел на улицу. Дождь к тому времени уже закончился, и вышло яркое солнце. Оно почти не грело, напоминая, что лето ещё не наступило. Я пошёл к качелям, на которых сидела Надя в первый день нашей встречи. Дойдя дотуда, я её не обнаружил. Конечно, какой нормальный человек пойдёт на качели после дождя? Тут я почувствовал, как кто‑то похлопал меня по спине. Я обернулся — это Надя. Всё так же улыбаясь, она произнесла: — Приветик! Что делаешь? Не хочешь прогуляться? Я незамедлительно согласился, и мы пошли по длинной улице. Она всю дорогу что‑то говорила и смеялась. Мне тоже было весело. Последний раз мне было так хорошо, когда я маленьким играл с большим псом. Позже его отдали соседям под предлогом того, что у отца появилась аллергическая реакция. Я уже тогда понимал, что никакой аллергии у него не было — просто лай мешал ему смотреть новости по телевизору. В тот день я тихо плакал в комнате. Стоп. Снова я переключился на другую тему. Вскоре мы обошли почти весь городок и вернулись к тому же месту, с которого начинали. Она сказала, что уже поздно, и я попрощался. Она кивнула головой и побежала в сторону дома. Я поплёл к качелям неподалёку. За это время они уже высохли. Сел на качели. Домой я возвращаться не хотел. Итак, утро не задалось. Так я просидел на них ещё один час и медленно пошёл домой, а там всё как обычно — спать. Утро. Ещё один выходной. Голова с утра гудела больше обычного. По ощущениям в теле я понял, что у меня поднялась температура. Я позвал маму, и она дала мне таблетки с водой и снова вернулась к отцу. Из их комнаты доносились слова с упрёками и разочарованием. Мне было всё равно. Я закрыл дверь, проглотил таблетки и рухнул на постель. Последний выходной прошёл, как и все остальные, — тихо и паршиво. Утро нового дня встретило меня серым светом за окном. Я встал раньше обычного — впервые за долгое время. Я даже успел плотно позавтракать, что уже делает день капельку лучше. До школы я шёл один. Всю дорогу я думал, что, может, сегодня я встречу её по дороге, но этого не случилось. Когда я пришёл, она уже сидела на своём месте и рисовала что‑то похожее на человека. Я поздоровался, а она вздрогнула и быстро начала зажимать своими маленькими ручками рисунок. Я не придал этому значения. У всех есть секреты. Я просто сел на своё место. Начался первый урок. Время бежало быстро, как будто сам Бог решил, что этот день должен закончиться поскорее. Я и не заметил, как пролетел учебный день. Я проводил её до дома: оказалось, мы живём не так уж далеко друг от друга. Попрощавшись, я пошёл к себе. «Родителей опять нет», — буркнул я себе под нос. Достал из холодильника бутерброд — уже полежавший, но всё ещё съедобный, — быстро его съел и буквально без задних ног рухнул в кровать. Никогда я так не уставал, как сегодня. «Странная девчонка…» — на этой мысли я провалился в сон. «Ещё один день», — прохрипел я, продрав глаза и чувствуя, как в затылке пульсирует тупая боль. Сегодня выходной, и школа закрыта. Я встал с кровати, но ненадолго: в глазах потемнело, я не смог удержаться на ногах и рухнул на постель. Это было последствием плохого питания в эти несколько дней. — Пойду поем, — буркнул я сам себе под нос и, перебирая ногами, пошёл к холодильнику. Я не успел его открыть, как в дверь постучали. По голосу я понял, что вернулись родители и что, скорее всего, они купили что‑то съедобное. Как только я открыл дверь, они быстро забежали домой. Родители, промокшие до нитки, быстро сняли верхнюю одежду и переоделись в домашнее. Я в это время уже был на кухне и разбирал пакеты с едой. Мама начала мне помогать и монотонно произнесла: — Привет, сынок. Как дела? Что делал? — Она уже почти закончила с пакетами. Пришёл отец, и она тут же переключилась на него, даже не дав мне ответить на её же вопросы. Я нахмурился и, перебивая их обоих, сказал: — Мам, приготовишь что‑нибудь? А то я уже второй день почти ничего не ел. Отец, с безразличием посмотрев в мою сторону, громко цыкнул и ушёл в комнату, а мать наконец‑то начала готовить. Поесть я смог только через час. Не выдержав атмосферы дома, я вышел на улицу. Дождь к тому времени уже закончился, и вышло яркое солнце. Оно почти не грело, напоминая, что лето ещё не наступило. Я пошёл к качелям, на которых сидела Надя в первый день нашей встречи. Дойдя до туда, я её не обнаружил. Конечно, какой нормальный человек пойдёт на качели после дождя? Тут я почувствовал, как кто‑то похлопал меня по спине. Я обернулся — это Надя. Всё так же улыбаясь, она произнесла: — Приветик! Что делаешь? Не хочешь прогуляться? Я незамедлительно согласился, и мы пошли по длинной улице. Она всю дорогу что‑то говорила и смеялась. Мне тоже было весело. Последний раз мне было так хорошо, когда я маленьким играл с большим псом. Позже его отдали соседям под предлогом того, что у отца появилась аллергическая реакция. Я уже тогда понимал, что никакой аллергии у него не было — просто лай мешал ему смотреть новости по телевизору. В тот день я тихо плакал в комнате. Стоп. Снова я переключился на другую тему. Вскоре мы обошли почти весь городок и вернулись к тому же месту, с которого начинали. Она сказала, что уже поздно, и я попрощался. Она кивнула головой и побежала в сторону дома. Я поплёл к качелям неподалёку. За это время они уже высохли. Сел на качели. Домой я возвращаться не хотел. Итак, утро не задалось. Так я просидел на них ещё один час и медленно пошёл домой, а там всё как обычно — спать. Утро. Ещё один выходной. Голова с утра гудела больше обычного. По ощущениям в теле я понял, что у меня поднялась температура. Я позвал маму, и она дала мне таблетки с водой и снова вернулась к отцу. Из их комнаты доносились слова с упрёками и разочарованием. Мне было всё равно. Я закрыл дверь, проглотил таблетки и рухнул на постель. Последний выходной прошёл, как и все остальные, — тихо и паршиво. Утро нового дня встретило меня серым светом за окном. Я встал раньше обычного — впервые за долгое время. Я даже успел плотно позавтракать, что уже делает день капельку лучше. До школы я шёл один. Всю дорогу я думал, что, может, сегодня я встречу её по дороге, но этого не случилось. Когда я пришёл, она уже сидела на своём месте и рисовала что‑то похожее на человека. Я поздоровался, а она вздрогнула и быстро начала зажимать своими маленькими ручками рисунок. Я не придал этому значения. У всех есть секреты. Я просто сел на своё место. Начался первый урок. Время бежало быстро, как будто сам Бог решил, что этот день должен закончиться поскорее. Я произнёс себе под нос: «Я устал…» Слеза покатилась по моей щеке. Я очень устал так жить. Я хочу отдохнуть… Я лёг на кровать и в ту же секунду уснул. Несколько дней подряд всё повторялось по одному и тому же сценарию. Я ходил в школу, после занятий гулял с Надей, а затем шёл домой делать домашнее задание. Дни были настолько похожи, что каждый раз я ловил себя на мысли: будто это уже когда‑то происходило. Единственное, что менялось, — с каждым днём я всё меньше хотел возвращаться домой. Мне казалось, что простая прогулка с Надей куда роднее, чем даже ужин с родителями. До встречи с ней мои дни были наполнены бессмысленными мыслями и делами — в них не было ни капли настоящего смысла. Не помню, в какой момент это произошло, но я вдруг осознал: мне нужна только она. Именно она поможет мне обрести смысл жизни. Но, знаете… не всё происходит так, как мы хотим. Это был такой же обычный день, как и тот, когда мы впервые встретились. Через неделю предстояли экзамены, и стресс давил на нас изо всех сил. Надя предложила сходить в библиотеку — она хотела, чтобы я помог ей подтянуть школьные предметы. Да, вы не ослышались: на самом деле я неплохо учился и мог бы без труда стать отличником — просто мне это было неинтересно. Надя значила для меня куда больше, чем учёба или какие‑либо материальные ценности. Она была для меня всем. Я бы ушёл из дома в час ночи, если бы она попросила, или работал день и ночь, чтобы купить ей дорогое кольцо, — лишь бы снова увидеть её заразительную улыбку. Надя внимательно слушала каждое моё слово и даже задавала вопросы. Она стала первым человеком, кто слушал меня так сосредоточенно — так, как никто другой в этом мире. При этом она схватывала всё на лету, и я недоумевал: почему же у неё плохие оценки? Потом я заметил, что на этих уроках она увлечённо рисует в своём блокноте. Я её не винил: уроки действительно были скучными, а учитель объяснял материал настолько монотонно, что я сам частенько засыпал на занятиях. В библиотеке мы провели два часа, а после разошлись по домам. Надя и сегодня много смеялась, пообещала, что в следующий раз нарисует мой портрет в полный рост в благодарность. Я улыбнулся и сказал, что буду ждать с нетерпением. — До завтра! — крикнула она, помахав рукой. — До завтра, — тихо сказал я, расплываясь в улыбке. На следующий день я проснулся с необычной лёгкостью. Впервые мне приснилось, как я с Надей бегу по полю, собирая полевые цветы, а не серые будни, где я просто дома с родителями. Я быстро собрался, даже не обратил внимания на то, что родителей опять не было дома. По дороге в школу я всё ждал, что вот‑вот увижу Надю — может, она будет сидеть на тех качелях или же пойдёт мне навстречу. Но улица была пуста. Её здесь не было. В школе было неспокойно. Вещей Нади не было, как и её самой. Начался урок. В класс зашла белая как мел учительница. Она громко, с запинками произнесла: — Н… Надя… Она сегодня не придёт. Сердце закололо. Я в ту же секунду спросил, случилось ли что‑то. Учительница посмотрела на меня со слезами на глазах и сказала: — Произошла авария… Я не помню, как я вышел из класса, как и не помню, как оказался на улице. Ноги сами несли меня к тем качелям, где мы впервые встретились. Я сел на них, раскачиваясь в такт биения сердца; мне казалось, если я остановлюсь, сердце тоже остановится. «До завтра!» — звучало эхом в моей голове. Вечером я поднялся в свою комнату. Рисунок всё так же висел на стене — я, задумчиво смотрящий в окно. Теперь это окно казалось мне символом чего‑то большего: я смотрел наружу, но не видел выхода. Надя видела — она умела находить свет даже в самых тёмных местах. Даже во мне… Несколько дней я ходил как в тумане. Школа, дом, серые стены — всё стало ещё более пустым, чем раньше. Родители, бабушка — они были где‑то далеко, в другом измерении. Я перестал замечать их слова, их упрёки, их равнодушие. Мне было плевать на всё, даже на себя. Однажды вечером я достал блокнот, который Надя забыла в тот день в библиотеке. Там были десятки рисунков: деревья, дома, случайные прохожие — и много моих портретов. На одном я смеялся, на другом задумчиво смотрел вдаль, на третьем — неловко поправлял волосы. Она видела меня таким, каким я сам себя не знал. А самое главное, что ещё больше разбило мне сердце, — это слова, написанные на обложке блокнота: «Влад такой интересный. Его взгляд и его улыбка… Всё мне нравится. Люблю. Я признаюсь после того, как напишу первый экзамен. Надеюсь это взаимно». Тогда я плакал всю ночь. Я ещё долго сидел, перелистывая страницы. Потом взял карандаш. Руки дрожали, но я начал рисовать. Сначала вышло неуклюже, криво. Но я продолжал. Через месяц в школьном коридоре открылась небольшая выставка. Никто не знал, кто её организовал. Это был я. На стенах висели рисунки Нади — те, что я нашёл в её блокноте. А в центре, на самом видном месте, был мой портрет её работы. И сбоку, где никто особо не смотрел, я разместил свой рисунок — тот, где она улыбалась. Под ним я поставил маленький букет полевых цветов, которые собрал по дороге в школу. В день выставки ко мне подошёл одноклассник и спросил: — Ты что, сам это сделал? — Нет, — я покачал головой. — Это Надя. Он мельком просмотрел всю выставку, а потом кивнул, очень тихо сказав лишь одно слово: — Красиво. Я посмотрел на портрет. Надя поймала тот момент, когда я был почти счастлив. И вдруг понял: она уже вытащила меня из темноты. Именно она показала, что жизнь — не просто существование, а маленькие моменты счастья. Надя открыла мне глаза на мир. И пока я это помню, она не совсем ушла. С тех пор я начал рисовать. Не так хорошо, как Надя, конечно, но достаточно, чтобы передать то, что чувствую. Иногда по вечерам я сажусь на те качели и представляю, что она где‑то рядом, улыбается и говорит: «У тебя получается, Влад. Правда получается». Рисунок на стене остался на месте. Теперь он напоминал мне не только о ней, но и о том, что жизнь, даже самая хрупкая, может оставить след — такой же яркий и тёплый, как улыбка. Её улыбка… Дни потекли иначе. Серость Илора никуда не делась, но теперь в ней появились яркие пятна — небесно голубые облака, невероятной красоты цветы. — Почему же ты всё время улыбаешься? - спросил я как-то однажды, когда мы сидели на старой лестнице за школой. — Здесь ведь нечему радоваться. Просто грязные улицы, люди и серые будни. Надя на мгновенье оторвалась от блокнот, прищурилась, глядя на какой-то дом, и вдруг выдала: — А ты посмотри на тени, Влад. Видишь, они же не просто чёрные? Там есть фиолетовый, тёмно-синий... Даже в скучном месте есть цвет, если знать, куда смотреть. И в тебе он есть. Я усмехнулся, хотя внутри что-то дрогнуло. Никто раньше не искал во мне «цветов». Для родителей я был деталью интерьера, для бабушки — нежелательным напоминанием о прошлом. — Знаешь, — тихо добавила она, снова принимаясь за набросок, — ты очень красиво молчишь. Будто хранишь в себе целый океан, но боишься, что он выйдет из берегов. Она начала рисовать меня часто. Сначала это были быстрые наброски на полях тетрадей, потом — целые листы, вырванные из альбома. Она никогда не просила меня позировать специально, просто ловила моменты: как я хмурюсь над задачей по физике, как кусаю губы или смотрю в окно на унылый дождь. Именно тогда я начал замечать, что её «мятая» одежда — это не неряшливость, а свобода. Ей было некогда думать о глажке, когда в голове роились образы. А я, со своей «фарфоровой» кожей и идеальной рубашкой, казался себе на её фоне застывшей статуей. Но рядом с ней я начинал оттаивать. Я еще не знал, что эта весна — самая короткая в моей жизни. Что небо над Илором скоро станет совсем тяжелым, а этот карандашный набросок у окна станет единственным доказательством того, что я — настоящий — когда-то существовал в чьих-то глазах. Знаете... Прошло уже четыре года после её смерти. Я закончил училище и съехал от родителей. И даже стал довольно известным художником. Мне до сих пор её не хватает, но если бы я не шёл дальше она бы наверняка расстроилась. Я научился жить без неё. Рисунок Нади всегда со мной. Надеюсь она во мне не разочаруется. Сейчас моя мастерская — светлая комната с большими окнами на север. Свет здесь падает ровно, не слепит, и я могу работать часами. На стене напротив мольберта висит тот самый рисунок — я у окна, задумчиво смотрю вдаль. Вряд ли она понимала сколько значил для меня её набросок тогда. Я не забуду её. Мою первую любовь, что открыла, мне глаза. Спасибо, что помогла выйти мне из тени. Правда. Спасибо...