Мой омерзительный брат.

У меня есть сводный брат, и он омерзителен. Для всех моих родных, да и, кажется, для всех вокруг, он был милым светлым ангелочком, на которого просто наговаривает старший брат. Я ненавижу своего брата, и, кажется, мы разделяем одинаковую ненависть, только он - в своей извращённой манере. Когда мы были младше, а точнее, когда родители только его усыновили, я сразу заметил, что с ним что-то не так. Он смотрел на меня слишком неотрывно, будто пытался прожечь дыру в моей голове. А затем этот урод стал ужасно прилипчивым. Не зря я невзлюбил его с самого начала. Он не отставал от меня ни на секунду, а меня это выводило из себя. Родители будто вообще не замечали его странного поведения. Для них и рядом с ними он вёл себя покладисто, как обычный ребёнок, но рядом со мной становился слишком навязчивым, будто пытался прилепиться ко мне всем телом. Я ненавидел это. И ненавидел то, что родители будто любили его больше. Они сравнивали нас. О, это вечное сравнение. — Дэмиан умнее. — Дэмиан послушный мальчик. — А вот Дэмиан так бы не сделал. — Дэмиан мой самый лучший сын. Дэмиан. Дэмиан. Дэмиан. А как же я? Везде был этот Дэмиан, в школе, на улице, дома. Как же меня бесила его счастливая рожа, когда он видел меня. Как же меня бесило, что, как бы я ни избивал его, он всё равно не отставал, будто специально издевался надо мной. Будто специально забирал у меня родителей. Специально нарывался на драки. Я видел его счастливое лицо. Омерзителен. Но то, что было в младшем возрасте, оказалось самым спокойным временем, когда Дэмиан был ещё более-менее нормальным. В подростковом возрасте начался настоящий фарш. Во-первых, всеми любимый Дэмиан стал только красивее. Его волосы блестели ещё сильнее, он стал выше, и на его лице не было ни единого прыща или другого признака обычного подросткового пубертата. Хотя нет. В своей приставучести он стал ещё омерзительнее, до такой степени, что иногда меня буквально тошнило. Например, когда он без разрешения залезал ко мне в кровать и спал рядом, постоянно мешая мне и будя своим мерзким голосом, повторяющим моё имя: — Нао. Нао. Нао.. Или когда я застал его в ванной комнате, нюхающим мои трусы. Тогда у меня окончательно слетела кукуха. Я повалил его на пол и, сев сверху, начал превращать его идеальное лицо в кровавое месиво. А он будто даже не сопротивлялся. Но мысль о том, что теперь вся школа увидит его опухшее, посиневшее лицо, забавляла меня. Поэтому даже когда гневные родители жестоко меня наказали, я всё ещё глупо улыбался. В школе все действительно это заметили. Но всё равно продолжили им восхищаться. Я ненавижу Дэмиана. С каждым годом он становился всё более диким в плане своих издевательств надо мной, но я, конечно, тоже не отставал. Мне особенно нравилось избивать его, видеть, как он сжимается под моими ногами, рвать его за волосы, душить, наблюдать, как на ещё не заживших синяках появлялись новые. Как же мне нравилось, что на его идеальном теле были синяки - мои синяки. Это была ему расплата за то, что он оставлял на задней стороне моей шеи множество засосов. Я хотел, чтобы он уже отстал от меня, и со временем избивать его становилось всё сложнее, потому что эта гнида вырастала быстрее меня. Я тоже был высоким, выше среднего. Я тоже был красивым, точно красивее среднего. Я тоже был умным, умнее половины школы. Но вот Дэмиан… он был идеален. Он был красивее всех, как модель с обложки. Он был выше всех, почти под два метра ростом, из-за чего участвовал в соревнованиях по баскетболу. Он был первым в школе, самым умным. Но рядом со мной, когда я этого хотел, он становился псом у моих ног. Мне было в кайф наблюдать, как всеобщий король превращается в стонущего и выпрашивающего у меня мои руки, чтобы до судорог облизать каждый мой палец. Он был лучше меня, и я ненавидел это. Ненавидел то, что теперь не мог так просто ударить и повалить его. Бесило, что он сам становился сильнее меня, и его удушающие объятия в кровати становились слишком тесными. Бесило, что он лез ко мне целоваться при любом удобном случае. Я вырывался и избивал его. Он должен был знать своё место. Он слишком прилипчивый, как змей, который сейчас проглотит полностью. Его язык… как же я ненавижу его омерзительный язык, который скользит по каждому открытому участку моей кожи. Он слишком ненавидит, когда рядом со мной кто-то есть. Он слишком ненавидит мои заигрывания с девчонками. Он слишком часто применяет силу, чтобы оградить меня ото всех. Он слишком. Он слишком. Он слишком. А затем я понял, как можно издеваться над ним так, чтобы ему действительно было больно. Я использовал себя как то, что он действительно хочет, но не получит. Я связывал ему руки и наступал на его член своей ногой, пока тот не кончит от того, что я просто показал ему часть своего пресса. Он был одержим мной с самого начала, но я уже ненавидел его, поэтому чаще всего просто истязал его. Иногда заставлял отсасывать мне, отчего удивлялся его невероятной возбужденности в этот момент - как проступают вены на его руках, как он сжимает руки так сильно, будто сейчас толстая цепь оборвётся и больше ничего не будет его останавливать. Но его останавливал я. Я мог одним словом оборвать все эти «плюшки», которыми я его «одаривал». Я был той цепью. У нас был особый знак, когда я смотрел ему в глаза. А делал я это редко. Мои полузакрытые глаза… когда я заставлял его на уроках дрочить самому себе под партой, как после этого же урока в туалете он облизывал всю мою шею, подбородок, пытался втянуть меня в поцелуй, но мне не нравились поцелуи, поэтому я не разрешал ему. А он постанывал, постанывал и упрашивал, упрашивал… Я столько раз слышал своё имя из его уст, как он просит, мурлыкая, как он стонет, как рычит, как в экстазе кричит моё имя. Со временем в старшей школе я стал замечать, что он больше не был добрым всеобщим «королём». Он был холоден с каждым, будто те были врагами всей его жизни. Родители больше не были для него авторитетом, а я задыхался от радости, когда, увидев меня, его улыбка становилась такой тёплой и лучезарной, что другие могли только завидовать мне. Да, мне нравилось, когда он так себя вёл, как хороший послушный мальчик, которого дома обязательно ждало сладкое. Меня так возбуждало, когда он становился непокорным другим, когда он выглядел для всех как недоступный, закрытый, не их. Теперь он принадлежал мне. Когда мы выросли, он стал действительно великим человеком со своим богатым капиталом и обтягивающей строгой одеждой. Идеальный. Как же меня возбуждало, когда он вёл совещания со своими подчинёнными, как был строг с ними, как был жесток на своей работе. Идеальный. А через час в этом же кабинете он присмыкался передо мной, растрёпанный, возбужденный облизывал каждую часть моего тела с такой нежностью, будто я был самой дорогой вещью в его жизни. Мой неидеальный. Я сжимал его белокурые волосы и смотрел в его голубые глаза, пока он упивался моим членом. Мне так нравилась его покорность, мне так нравились его ласки, мне так нравилось, когда он меня трахал, мне так нравился мой омерзительный брат.