Одно общее

Он виделся мне в совсем разных обстоятельствах. Несколько раз на улице: неимоверно напуганным, в ужасе и одиночестве под морозными и суровыми зимними сумерками; затем рыдающим на безлюдной асфальтированной дороге. Как-то — в тлеющем и полыхающем здании, в клубах разъедающего лёгкие и надежды на жизнь чёрного дыма. В пустынных окровавленных степях стоящим с испачканными клинками в руках да в изорванной нежной белой блузе, когда зрачки сияли мокрым багровым светилом. Его лицо было ненавидящим, яростным и источающим непозволительно безбожную сухую злобу. Влажные губы кривились, язык мельком слизывал с них соль. Было затравленным и выражающим такой первородный, разлагающий и оскверняющий всё живое страх, что хотелось вопить от одного лишь этого взгляда. Скорбно-виноватым, когда среди устьев слёз на совершенно мокром лице выделялись две огромные блещущие звезды, в которых разрывающая душу мольба-извинение. Наивным, робким и очень-очень нежным, как та белоснежная блуза с лёгкими ленточками, рукавами-фонариками и воздушными кружевами, и нос едва морщился от мягкого прищура. Его запястья превращались в ножи, едва ли попробуешь их коснуться. Затем в шипастую проволоку. А потом он сам робко тронул пальцами мои. Его, меня и воздух пронизывала такая чудовищная боль до скулежа, плача и рыка. Он рыдал у меня в измерении, в моих комнатах и кроватях. В приглушённых завываниях длительных плачей тихонько молился невесть чему, чтобы это закончилось. В общем, вёл себя очень обыденно, понятно и объяснимо. Его слушали. В итоге я могу сказать, что он завораживающе и чудесно отвечает на ласку. Выходит, никто никогда не видел, как он льнёт ближе, когда перед сном его укрывают бережнее и надёжнее? Как он совершенно растворяется в прикосновениях, осторожных и самых нежных? Как искрят радужки, когда обязательно и всегда его встречают с первых секунд с объятиями, тазом горячей воды и чаем. Обволакивающей спокойствием осведомлённости, что обращения к нему никогда не прозвучат с единым упрёком или раздражением. Никто никогда не видел спокойной и абсолютно точной осведомлённости, что к кому-то поистине всегда будут относиться только с искренней любовью? Один крик? Один удар? Одна попытка, один вечер? Одно слово. Один взгляд. Я не совершаю ни одного нежеланного касания и совершаю каждое желанное. Он всегда обнимает меня в ответ и ему больно, как и мне. Он ни разу не посмотрел на меня так, как мне не хотелось. В моих видениях с клинками, здесь же он лишь резал инжир и укропчик. Его ненавидели все. Взаимно. Только вот каждое живое существо объединяет лишь безмерное желание любви. И эта тайна открывалась мне всё глубже и полнее.