Сакура

Сакура родилась в день, когда старый вишнёвый сад зацвёл впервые за десять лет. Повитуха ахнула, потому что девочка пахла не кровью и слизью, а горьковатым миндалём — запахом вишнёвой коры. Ей дали имя Сакура, и оно стало пророчеством. Девочка росла тихой, с болезненно-белой кожей и волосами цвета светлой древесины. Другие дети играли в куклы, а Сакура сидела под деревьями и слушала. Говорили, она понимает сакуру. Но никто не верил всерьёз. Всё изменилось, когда Сакуре исполнилось семь лет. Засуха стояла три недели, сад за деревней начал чахнуть. Ветви поникли, бутоны осыпались нераспустившимися, коричневыми. Старшие только разводили руками — не судьба. Ночью Сакура ушла в сад. Вернулась под утро с розовыми цветами в спутанных волосах и сказала матери тихо: — Я попросила их подождать. Они меня послушали. Через день пошёл дождь. Но странное дело — сад, что был ближе к дому Сакуры, зацвёл раньше и ярче всех остальных. Соседи крестились. Кто-то назвал это колдовством. К двенадцати годам Сакура поняла свой дар. Она не просто любила деревья. Она отдавала им себя. Где она проходила, там сакура пускала корни глубже. Если она касалась больной ветки, к утру та покрывалась цветами. Но плата была страшной. После каждого контакта с деревом у Сакуры шла носом кровь. После сильного — несколько дней не поднималась с постели. — Ты тратишь себя, — плакала мать. — Они высасывают из тебя жизнь! — Нет, мама, — улыбалась Сакура тонкими, почти прозрачными губами. — Мы просто дышим друг другом. Я даю им силу цвести. Они дают мне право жить. Девушка расцвела поздно и неярко. Тощая, бледная, с постоянно красными глазами — словно от аллергии. Но когда наступал апрель, и весь склон за деревней превращался в розовое облако, люди забывали о её странностях. Они приходили любоваться. Они платили деньги. И никто, никто не знал, что девочка каждую ночь стоит босиком на холодной земле и шепчет деревьям: — Цветите. Я с вами. Она научилась передавать силу на расстояние. Мысленно. Это убивало её быстрее прикосновений. Но сады вокруг разрастались. Деревья тянулись к её дому ветвями, как нищие за подаянием. Нашёлся тот, кому это не понравилось. Его звали Горо. Старый крестьянин, чьи поля оказывались в тени разросшихся сакур. Его рис не вызревал. Его жена плакала, потому что туристы топтали грядки. А ещё Горо был суеверен и зол. — Это не дар, — шептал он в таверне. — Это вампиризм. Она убивает деревья? Нет. Она убивает нас. Земля отдаёт соки ей, а она — сакурам. Без неё сакуры засохнут, и земля вздохнёт свободно. Кто-то смеялся, кто-то хмурился, но семена сомнения упали в благодатную почву страха. В том году урожай был плох. В том году дожди шли не вовремя. И все взгляды обратились к дому на краю деревни. В ночь полнолуния, когда сакуры стояли в полном цвету — небывало пышном, почти неприличном, — Горо пришёл не один. С ним было трое. С факелами и верёвками. Сакура сидела на веранде, обхватив колени. Она знала, что они придут. Деревья предупредили её — шелестом, скрипом веток, опаданием лепестков. Но она не убежала. — Зачем ты вредишь людям? — крикнул Горо, переступая порог. — Я не вредю, — тихо ответила Сакура. — Я просто люблю то, что вы не видите. Ей было семнадцать. На затылке — маленький розовый бутон, который давно не распускался, потому что она отдала ему всю силу. Бутон спал. Горо ударил первым. Палкой. Сакура упала, ударилась головой о косяк. Кровь потекла по виску, но она не закричала. Она смотрела в потолок и шептала. — Цветите… Не умирайте… Её били долго. А потом ушли, забрав из дома всё, что можно продать — на благо деревни, как сказал Горо. Тело Сакуры осталось лежать на веранде. Утром его нашла мать. Но самое страшное случилось не тогда. Сакура умерла на рассвете. В тот же миг, когда её сердце остановилось, в садах по всему склону что-то щёлкнуло. Тысячи незримых нитей — связей между девушкой и деревьями — лопнули разом. Лепестки, ещё вчера розовые и упругие, начали темнеть. Не опадать — именно темнеть. Как будто кто-то пролил чернила на бесконечный атласный платок. К полудню сакуры стояли чёрными, скрюченными, мёртвыми. Не осталось ни одного живого дерева. Даже корни загнили за сутки — так быстро, что земля осела и потрескалась. Люди плакали. Туристы уезжали в ужасе. Деревня обеднела за месяц. Горо повесился в собственном хлеву. Перед смертью он написал углём на стене: «Её дыхание было их жизнью. Мы убили не девочку. Мы убили весну». Мать Сакуры посадила на могиле дочери маленький саженец. Он не прижился. И все другие саженцы не приживались тоже. Земля помнила предательство. Говорят, до сих пор в тех краях сакура не цветёт. А если и выживает какое-то дерево — его цветы бледные, горькие, и они пахнут не сладостью, а старой кровью. Иногда в апреле, когда ветер дует с востока, можно услышать, как в пустом доме на краю деревни кто-то шепчет: — Цветите… пожалуйста… Но никто не отвечает. И некому больше дышать за двоих.