Утопленница

В деревне её звали Тоня-полоумная. Настоящее имя забылось быстро, как рябь на воде после брошенного камня. А она была просто Анна. И до шестнадцати лет ничем не отличалась от других — такая же быстрая, смешливая, с веснушками на переносице и косичкой до пояса. Всё рухнуло в одно лето. Тогда объявился приезжий парень — наглый, красивый, с карманными часами и папиросами. Он приволокся за Анной как пёс, нашептал с три короба, обещал золотые горы и свадьбу в городе. Анна поверила. И отдала ему всё, что девушке положено хранить для мужа. А он уехал через неделю. Даже не попрощался. Месяца не прошло — Анна поняла, что понесла. Живот ещё не вырос, но тошнота выдала её с головой за ужином, когда свекровь подала солёную рыбу. Девушка побелела, прижала ладонь ко рту и выбежала на крыльцо. Вот тогда всё и началось. Сначала шёпот. Потом — сплетни. Потом — открытая брань. Мать Анны, женщина одинокая и слабая, не смогла защитить дочь. Сама ходила с опущенной головой, плакала по ночам, а утром молча ставила перед Анной миску с пустой кашей. — Ешь, — говорила она сухо. — Ребёнка-то кормить надо. Хоть такого. «Хоть такого». Словно уже не человек, а клеймо. Анна ходила к колодцу — женщины выстраивались в очередь и замолкали, когда она подходила. Отворачивались. Прижимали вёдра к юбкам, будто она могла заразить их одним взглядом. Ребятишки кричали вслед «шлюха», и никто их не останавливал. В церкви староста отвёл её от свечного ящика и тихо, но так, чтобы все слышали, сказал: — Ты, девка, не причащайся пока. Грех на тебе. Сначала покайся. — В чём? — спросила Анна, и голос её прозвучал чужим. — Известно в чём. Распутство. Блуд. Дитя-байстрюк. Она каялась. Три ночи подряд стояла на коленях перед иконой, пока ссадины не выступили на коже. Но утром, стоило выйти за калитку, соседка тётя Зина перекрестилась мелко-мелко и перешла на другую сторону улицы. Будто проказа. Никто не взял её за руку. Ни одна подруга не пришла посидеть на завалинке. Даже бывшая лучшая подруга Клава, с которой они бегали на речку и менялись бусами, теперь шла мимо, глядя сквозь неё, как сквозь стекло. Седьмого октября, когда пошли первые заморозки, Анна набрала в подол камней и пошла к омуту. Сначала она просто стояла на берегу, слушала, как ветер гоняет жёлтую листву по чёрной воде. Думала. Может, если она родит, люди одумаются? Может, когда увидят младенца — чистого, невиновного, — поймут, что не её одну надо жалеть? Но в груди холодно стучала правда: не одумаются. Малыша назовут «выблядком». И он тоже будет ходить с опущенной головой. И никто не возьмёт его в игру. Она сняла платок — подарок матери, единственное красивое, что у неё было. Аккуратно сложила на камень. Перекрестилась на восток, где темнел силуэт церкви с погашенными огнями. — Господи, прости меня грешную. И их прости. Они не ведают. Анна вошла в воду медленно, как входят в холодную баню — по лодыжки, по колени, по пояс. Камни в подоле тянули вниз. На середине омута она оступилась, вода сомкнулась над головой, и сразу стало тихо. Говорят, утопленники кричат. Врут. Анна не кричала. Только пузыри пошли — частые, мелкие, как бусы, которые она когда-то дарила подружкам. Тело нашли через три дня, когда оно всплыло у плотины. Бледное, размякшее, но лицо спокойное, почти счастливое. Живот — большой, твёрдый. Ребёнок внутри ещё шевелился, говорят очевидцы. Но спасти не успели. Хоронили Анну за кладбищенским забором, как самоубийцу, без отпевания. Гроб сколотили из старых досок, крест поставили кривой. Мать на могилу не пришла — не перенесла. Слёгла и через месяц отдала Богу душу. Но странное дело. После того случая в деревне начали тонуть люди. Не каждый год, но ровно седьмого октября кто-нибудь захлёбывался в том самом омуте. Сначала пьяный кузнец — пошёл в воду по нужде и утонул в двух шагах от берега. Потом подросток, который кидал камни в уток, поскользнулся и ушёл с головой. Потом молодая женщина, которая громче всех называла Анну позорными словами. К тому времени деревня обезлюдела наполовину. Люди разъехались. А омут затянулся ряской и стал совсем чёрным. Местные шепчут, что по ночам на берегу видят девушку в белом, с распущенными волосами. Она сидит на камне и гладит свой невидимый живот. И если встретит путника — спрашивает тихим, мокрым голосом: — Теперь вы меня не бросите? Можно, я с вами посижу? Но никто не остаётся. Никто. Потому что люди — они и на том свете остаются людьми. Боятся. Осуждают. Отворачиваются. Даже от тех, кто уже ничего не просит — только тишины и тепла.