Маковое поле

Dolor latet, sed non perit.

Пробуждение не принесло боли. Это было настолько непривычно, что Лэйн несколько минут лежала неподвижно, боясь спугнуть странное, почти забытое ощущение. Грудная клетка поднималась и опускалась без единого укола. Осторожно, словно проверяя ловушку, девушка села на койке. Бедро, ещё вчера разодранное стеблем, даже не саднило, хоть цветы все еще ощущались на теле. Ладонь скользнула под рубашку, под левым ребром нащупала шершавый край раны. Маки свернулись в бутоны и замерли. Оставалось только гадать, сколько продлится затишье перед бурей. Поцелуй. Это всё из-за него. Лэйн прикусила губу, прогоняя воспоминание. Горячее дыхание Ноа, его растерянные движения, вкус металла вперемешку с пыльцой. Это сработало как противоядие — временное, но действенное. Словно в его слюне содержалось лекарство от болезни. Или дело было в чувствах? Лаборатория заполнилась тусклым светом из зарешеченного окна. Раскладушка рядом пустовала, одеяло оставалось аккуратно сложенным. Ноа либо ушёл сразу же, либо вообще не ложился здесь. Девушка заставила себя подняться. Сначала — душ. Смыть остатки вчерашнего кошмара: лепестки из волос, запекшуюся кровь с живота. Сменить бинты на чистые, туго замотать раны. Длинные рукава кофты и широкие штаны скрыли всё, что могло выдать недуг. У зеркала задержалась дольше обычного. Синяки под глазами — наследие бессонницы и слез — оказались слишком заметны. Приоткрытая косметичка Анны на полке, манила обещанием нормальности. Тональный крем, пудра, тушь. Лэйн так давно не красилась, но сейчас хотелось выглядеть не как умирающая. Хотелось хотя бы на время стать той, кого не нужно жалеть. Лаборатория преобразилась за те полчаса, пока она отсутствовала. Раскладушка оказалась застелена серым покрывалом, у стола появился второй стул, придвинутый почти вплотную к ее койке. На тумбе среди фолиантов, пристроились тарелка с супом, хлеб, кружка крепкого кофе. Ноа сидел за своим компьютером, спиной к двери, и делал вид, что сосредоточенно вглядывается в монитор. Однако пальцы замерли над клавиатурой, не касаясь клавиш. — Почему тут твои вещи? — девушка кивнула на рюкзак в углу комнаты. — Чтобы ты спросила, — Ноа устало потер переносицу и обернулся. Уголки губ приподнялись, когда встретился с ней взглядом. — Макияж тебе к лицу. Так и не скажешь, что ходячий мертвец. Глаза Лэйн округлились от формулировки, к щекам прилила кровь. Она сложила руки на груди в защитном жесте. — Благодарю, но жалость мне не нужна, — процедила сквозь зубы, в попытке вернуть самообладание. Кажется, эти паразиты внутри нее питаются его вниманием, а после пускают по нервам ток. Ноа вскинул бровь, смеряя девушку усталым взглядом. Скользнул по её лицу, задержался на губах. — Никто не жалеет, — ответил ровно. — Мне поручено за тобой смотреть, а ты сбегаешь. — Вчерашнее… — Вчера ты едва не превратилась в гербарий, — в голосе прорезалась знакомая колючесть. — Садись и ешь, — он снова отвернулся к монитору, давая понять, что разговор окончен. Лэйн, громко вздохнув, села. Мысль о том, что он сам возился у плиты, пока она приводила себя в порядок, вызвала щемящее чувство под ложечкой. Ханахаки уже порядком надоела. Возможно, она медленно сходила с ума, а вся эта адская смесь эмоций — лишь последствие. Или же происходящее с ней не более чем плод фантазии воспалённого после операции мозга. Что, если на самом деле она всё ещё находится в капсуле в «Сибири»? Мозг медленно умирает и прокручивает самые странные сюжеты. Влюбить в себя Ноа или умереть? Да одна теория краше другой. Но боль настолько реалистична, а атмосфера напряжения настолько осязаема, что сложно убедить себя в иллюзиях. Девушка заставила себя есть, хотя кусок не лез в горло. Поймала себя на том, что следит краем глаза за его руками. Рукава были чуть закатаны так, что могла насладиться переплетами выступающих вен, крепкими мышцами. Пальцы ловко стучали по клавишам, от чего мысли уносили все дальше. Заставляли представлять, как прикасается к ней. А после ладони опускаются ниже, сжимают бедра. Следом на шею опускаются эти прекрасные губы и… воспоминание окатило холодной волной. Он же вчера увидел книгу… Стыд поднялся изнутри липким комком. Не за болезнь — за то, что позволила себе тот поцелуй. За то, что он сработал. Теперь Ноа знает о ее зависимости и слабости. Именно эта осведомленность легла между ними стеной. Лэйн захлебнулась собственными чувствами, а следом и супом. Громко закашлялась, принялась бить себя по груди. Вместе с застрявшей пищей выплюнула в салфетку ещё и несколько лепестков. — Анна оставила тут много лекарств. На случай, если тебе будет плохо от пластины. Но, может, поможет облегчить симптомы и этой… — он замолчал в попытке подобрать слова. — Небесной простуды? — Лэйн закатила глаза. — Ага, мозги тебе явно проветрило, — Ноа, махнул рукой в сторону стопки книг. — Пока ты спала я ещё и в башню успел. Тут все, что смог найти про растения и проклятия. Вечером мне нужно будет сходить к порталу, но я обязательно найду ещё. Он сказал это так, словно речь шла о погоде. Будто не он просидел, наверное, пол утра, перебирая пыльные тома в поисках хоть какой-то зацепки. Будто ему было всё равно. Лэйн потянулась к верхней книге, открыла наугад. Текст о заболеваниях крови был далек от того, что с ней происходит. Однако цветы на теле точно питались ею. Это могло бы помочь. — Ты не обязан тратить свое время. То, что со мной происходит — исключительно моя проблема. — А мне не нужна девушка, за которой мне велено присматривать и которая умирает у меня под носом, — огрызнулся он, но в этой вспышке проступила злость. Вот только на кого из них больше — понятно не было. Лэйн опустила взгляд. Сказать ему? Что лекарство — признание, а любая фальшь убьёт? Хотя, он уже прочитал книгу, наверняка знает. И всё равно остаётся. Помогает. Готовит завтрак. Не потому, что жалеет. А потому, что… по-другому не умеет. Ноа ведь ненавидит геройствовать. Только каждый раз показывает обратное, попадая в передряги. И вот теперь она затянула его в опасную игру. Что станется с ним, когда её не станет? Будет ли он мучиться чувством вины? Лэйн не хотела бы такой участи ни для кого — знать, что кто-то угасает от любви к тебе, и не в силах ничего изменить. Этого не пожелаешь даже злейшему врагу. Кажется, когда она почти смирилась и приготовилась к неизбежному, то упустила из виду самый болезненный нюанс.

***

Лэйн сидела на койке, поджав ноги, и в который уже раз перелистывала Книгу Апокалипсиса. Пальцы скользили по страницам, останавливались на знакомых строках, но ничего нового не находили. Ноа устроился напротив, на своей раскладушке, и ворошил стопку фолиантов, которые притащил утром из башни. Двигался слишком резко для человека, который внешне пытается казаться спокойным. Локти ходили ходуном, пальцы дергались, перебирая корешки. Каждый раз, когда очередная книга оказывалась бесполезной, он с силой захлопывал ее, отбрасывал в сторону. Потом тут же подбирал, потому что паника не позволяла сидеть смирно. Девушка наблюдала краем глаза. Он не смотрел на неё, уткнувшись в страницы, но складка на лбу залегла глубоко, а губы шевелились беззвучно, словно спорил сам с собой. — Ты ищешь что-то конкретное? — спросила она, отложив книгу на колени. — Не знаю, — Ноа поднял голову. — Лекарство или хоть какую-то зацепку, кроме той, что у нас есть. — Ничего у нас нет… — Лэйн выдохнула это одними губами, надеясь, что он тактично продолжит ускользать от этой темы. — Я не верю, что это единственный выход, — его глаза сверкнули. — Не может природа любви не терпеть обмана. Большинство влюбленностей строятся на идеализации, а это и есть самообман. Не говоря уже про токсичные отношения или не взаимную влюбленность. Везде присутствует ложь… Да и лечить болезни признаниями звучит, как из пособия по колдовству. Лэйн шумно вздохнула. В этом он был прав, и ещё до вчера думала точно так же. Слишком просто — признайся и всё пройдёт. Слишком похоже на глупую сказку, где зло рассыпается от одного поцелуя. Но ладонь сама скользнула по бедру, туда, где под бинтами остались цветы. Этот факт бил по логике сильнее любых умозаключений. Она убрала руку, сжала пальцы в кулак. Тело помнило то, чему разум отказывался верить. Если лекарство действительно существует, то оно в нем самом… Тогда она обречена вдвойне. Потому что заставить Ноа полюбить нельзя. — Но мне стало легче после того поцелуя, — произнесла тихо, глядя в переплёт. — Кашель исчез, раны затянулись. Не насовсем, но… Она не закончила. Щёки горели, и она ненавидела себя за эту краску, которая выдавала её с головой. — То есть, — начал он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, — проявление чувств… реально помогает? — Похоже на то. — И ты молчала? Лэйн подняла взгляд. Встретилась с его глазами — в них было что-то похожее на обиду, хотя не понимала, откуда она взялась. — А что я должна сказать? «Поцелуй меня, я умираю»? — голос дрогнул, но она продолжала. — Это звучит, как бред, ты сам признал. Ноа отвернулся к стене, провёл ладонью по лицу, смахивая усталость. — Ты невыносима, — выдохнул без злости. — Говоришь, будто я цветам не поверил бы… Тем не менее, ищем дальше. Лэйн кивнула. Взяла следующий фолиант из стопки, которую он пододвинул и принялась читать. Медленно, вдумчиво, пропуская каждую строчку через себя. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она стала другой. Не давящей, а почти уютной. Шелест страниц, скрип пружин, когда кто-то из них потягивался. Иногда Ноа вслух переводил латинские фразы, а Лэйн вписывала их в блокнот каллиграфическим почерком. Так прошёл почти весь день. Солнце за окном описало дугу и скрылось за горизонтом, оставив лабораторию в сером сумраке. Лэйн зажгла свечи, те самые, что принёс Лестер. Язычки пламени заплясали на стенах, отбрасывая тени. К вечеру Ноа отложил книгу, потянулся, хрустнув шеей. — Мне нужно к порталу, а после в башню. Сиди здесь, — голос парня прозвучал тверже обычного. — Никуда не ходи. Обещаешь? — Ага. Он задержался у двери, словно хотел сказать что-то ещё. Но, слегка помявшись, вышел. Шаги стихли в коридоре, и девушка осталась одна. Взяла Книгу Апокалипсиса, открыла наугад, но глаза уже слипались. Текст расплывался, буквы плясали перед уставшим взглядом. Она задремала, уронив книгу на грудь. Веки тяжелели, дыхание замедлялось. Где-то на грани между явью и сном она почувствовала, как внутри, глубоко под ребрами, что-то сжалось. Тяжелое, вязкое предчувствие расползалось по легким, будто кто-то медленно разжимал кулак прямо в грудной клетке. Лэйн хотела пошевелиться, но тело уже не слушалось — сон наваливался плотным маревом, прижимал к койке, не давая вынырнуть. Грудину сдавило. Изнутри, там, где билось сердце, что-то рванулось вперёд. Она ощутила, как тонкий корень пробивает мышцу, прорастает между рёбрами, цепляется за кость. Следом — второй, третий. Они тянулись к ключице, к шее, расползались под кожей. Веки распахнулись в тот самый миг, когда первый стебель прорвался наружу. Боль ударила наотмашь. Лэйн вскрикнула, стянула ворот кофты, заглянула под ткань. Из тонкой кожи над ключицей пробивался зелёный стебель. Он извивался медленно, почти лениво, пока на нём не набух, не раскрылся бутон. Кровь потекла тёплой струйкой по груди. Лэйн зажала рану ладонью, закусила губу. Только бы дождаться Ноа. Сознание начало плыть, когда боль стала вездесущей. Она заполнила каждую клетку, каждую вену, вытеснила воздух, мысли, страх. Осталась только агония. Цветы в груди внутри взбунтовались, раскрылись разом, забивая глотку. Она провалилась в темноту, даже не заметив, как тело сковало судорогой, а с губ посыпались алые хлопья.

***

Ноа вошел бесшумно, хотел что-то сказать, но замер на пороге. Свечи догорали, и последние язычки пламени выхватывали из полумрака её лицо. Лэйн лежала на боку, скрючившись, поджав колени к животу. Кофта сбилась, обнажив ключицу. Прямо над кожей вздувалось темно-алое соцветие. Кровь запеклась на вороте, тянулась бурыми дорожками к подушке, пропитала край простыни. Он упал на колени у койки, схватил за плечи, потряс — она горела. — Лэйн! Девушка не открывала глаза. Веки дрожали, губы шевелились, выплевывая обрывки бессвязных фраз. — Не заслужила… я не… хочу… и теперь… Голос срывался на шепот, потом на всхлип, который перерастал в хриплый, сдавленный крик. Она не просыпалась. Только мотала головой из стороны в сторону, будто спорила с кем-то внутри себя. — Не надо… не надо было… зачем я… одна… всегда одна… Последние слова ударили под дых. Ноа прижал её к себе. Одной рукой обхватил за плечи, второй придерживал затылок, чувствуя, как мелко, часто бьётся пульс под пальцами. Тело Лэйн трясло в ознобе, и сквозь тонкую ткань кофты он ощущал, как под кожей что-то шевелится. Цветы росли внутри неё, пробивали мышцы, рвали плоть, тянулись к нему. Он не знал, сколько прошло времени, пока прижимал рану руками в попытке остановить растения. Минуты? Часы? В лаборатории висела мертвая тишина, только хриплое дыхание Лэйн и собственное сердце, колотившееся где-то в горле, мешая дышать. Ноа прижал её крепче, стиснул зубы до хруста, чтобы не закричать самому. Он думал, что готов ко всему. Что видел уже всё: смерть, потери, жестокость. Но смотреть, как внутри человека, которого ты… которой ты… Он не смог договорить даже в мыслях. В Сибири, она казалась ему просто частью отряда. Странной, далекой, тихой. Подозрительной выжившей, которая всех обязательно предаст. Но спустя время, внутри что-то щелкнуло. Он запретил себе это чувство, закопал поглубже, обозвал симпатией, усталостью, чем угодно. Но оно росло, как эти маки в её лёгких. Только он не кашлял лепестками, а просто врал себе. Сама природа любви не терпит обмана. Так ведь, Ноа? Теперь она умирала. И он знал, что единственное спасение — он сам. Его чувства. Но достаточно ли сильны? Что если внутри останется капля страха и тогда его признание убьёт её быстрее, чем болезнь? Он перечитал ту книгу десять раз. Запомнил каждое слово. «Ежели же признание продиктовано ложью, жалостью или сомнением — недужный умирает в муках лютых, не прожив и суток после слов тех». У портала ему сказали: отряд вернется утром. Анна придёт, осмотрит Лэйн, что-нибудь придумает. А он к тому времени соберёт вещи и уйдёт в Ротков. Исчезнет из ее жизни, чтобы она перестала любить его. Потому что без любви цветы завянут. Должны завянуть. Это единственная логика, за которую он мог ухватиться. — Тихо, тихо. Я здесь. Всё будет хорошо, — Ноа бормотал, не надеясь, что она слышит, а про себя клялся в обратном. Он сделает всё, чтобы она поправилась. Даже если для этого придётся сломать себя. Вырвать из собственной груди то, что успело прорасти. Даже если это разорвёт его на части так же, как ханахаки ее сейчас. Он обязан страдать не меньше. Лэйн не успокаивалась. Бред становился тише, но слезы продолжали течь по щекам. Она вздрагивала от каждого прикосновения, как будто боялась, что он исчезнет. Ноа целовал её висок, влажную щеку, уголок губ, где засохла кровь. Губы сами находили разгоряченную кожу и он не мог остановиться, потому что понимал: возможно, целует в последний раз. Завтра он исчезнет и больше никогда к ней не прикоснется. — Я не тот, кто тебе нужен, — шептал между поцелуями, почти неслышно. — Ты меня разлюбишь и поправишься. У тебя получится. Она не отвечала. Дышала тяжело, но ровнее, чем раньше. Пальцы вцепились в его свитер. Не отпускали, даже когда судороги отпустили тело, даже когда дыхание выровнялось. Ноа устроился на узкой койке, прижал Лэйн к груди, укрыл одеялом. Они лежали так тесно, что чувствовал каждый стук сердца, каждое движение цветов на коже. И продолжал шептать, пока её дыхание не стало глубоким и спокойным. — Поправишься обязательно. Я сделаю так, чтобы ты меня забыла. Свет последней догорающей свечи лёг на сплетенные тела. В этом тусклом, оранжевом сиянии маки на ключице Лэйн замерли, словно тоже уснули. Бутон закрылся, лепестки сжались и Ноа показалось, что тот стал меньше. Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается бетонной плитой. Последнее, что успел подумать сквозь сон: «Может, я просто трус?»

***

— Не дёргайся. Это я. Холодные пальцы легли на шею, нащупали пульс. Чужая ладонь приподняла веко и сквозь розовую пелену Лэйн увидела размытый силуэт. Кто-то склонился над ней, дышал ровно, сосредоточенно. Следом ощутила резкий укол в ключицу, от которого поморщилась. — Медленно дыши носом, — Анна уже возилась у тумбочки, складывала ампулы. — У тебя там всё воспалено, но я вычистила рану. Лэйн наконец смогла разлепить веки. Картинка собиралась по кусочкам: серый потолок, решетка вентиляции, капельница — знакомая палата. Но было и новое. Рядом с койкой стоял столик на колёсиках, заставленный флаконами и пинцетами. Комната пахла не просто лекарствами, а операционной. На прикроватной тумбочке, вместо книг, в стеклянной банке стоял букет маков. Под больничной рубашкой на Лэйн был намотан свежий бинт. Она проследила взглядом за Анной, которая уже присела на край койки. Девушка сглотнула. Горло саднило, язык казался чужим и распухшим. — Откуда эти… — собственный голос прозвучал чужим, едва различимым. — С тебя срезали, — Анна даже не шелохнулась. — Я такого в жизни не видела. Ты вся проросла этими цветами, особенно в районе ключицы и левого бока. Корни уходили глубоко, пришлось повозиться. Лэйн представила: скальпель, пинцет, кровавые лепестки на белой простыне. Как же блаженно было без сознания, пока не чувствовала никакой боли. — Сердце цело? — спросила одними губами. — Ещё немного, и корни добрались бы туда. Сейчас состояние стабильное, я подключила тебя к капельницам с антибиотиками. Бедро очищу позже, но стоит разобраться, что это такое, как можно скорее. — А где Ноа? Анна помолчала, потом вздохнула, принялась поправлять катетер на руке. — Ушёл на базу. Его очередь спускаться, да и Дмитрий приказал. — Он вчера… был здесь? — Все утро просидел, — голос подруги дрогнул, впервые за весь разговор. — Сказал, что ты подхватила какую то небесную заразу и просил вылечить любой ценой. Я думала, он с ума сошёл. Никогда таким не видела. Она запнулась, потом добавила тише: — Вы теперь близки, да? Лэйн не ответила. Смотрела капающую по трубке жидкость. Близки. Настолько, что он просто ушел, не попрощавшись. Но ведь и так понятно — жить осталось недолго. Никто бы не хотел сидеть рядом с угасающим человеком. Сама же недавно хотела уберечь его от этого. Почему тогда так обидно? Анна не стала допытываться. Она накрыла Лэйн одеялом, поправила рубашку, проверила пульс. Потом ушла, сказав, что вернётся через час.

***

Вечер опустился на лабораторию незаметно. Сначала погас свет за окном, потом Анна зажгла небольшую лампу. Пациентка уже могла сидеть, опираясь на подушки. Дышать стало легче, хотя каждый вдох отдавался тупой болью в левом боку. Бинты сменили на свежие, под ними кожа чесалась, заживая. Анна ушла за новыми лекарствами и задержалась. Вместо неё в палате появился другой человек. Дверь перед ним распахнулась с грохотом, который у Лэйн вызвал дежавю. — Доброго вечера, красавица, — провозгласил Лестер, заваливаясь внутрь с огромным пакетом. — Я принёс тебе обещанные подарки, чтобы ты совсем тут не зачахла. Сколько можно болеть? Лэйн невольно улыбнулась краешком губ. Лестер замер на пороге, разглядывая её повязки, капельницу, бледное лицо. Улыбка сползла с его лица. — Ты выглядишь… как будто тебя отродья драли. — Спасибо, — прошептала Лэйн, — но ты же сказал «красавица». — И не отказываюсь от слових слов. — Лестер аккуратно, почти неловко, поставил пакет на тумбочку. — Вот тебе романы на человеческом языке и новые блокноты для записей. Твой уже совсем исписан. — он вытащил что-то завернутое в ткань, разложил на столе. — Но вообще я заскочил на минуту, спросить, как ты. — Лучше, — соврала девушка. Лестер кивнул, устроился на раскладушке Ноа. Взглядом скользнул по банке с маками, задержался. — Это тебе Анна поставила? Очень красивые, хотя жалко, что срезанные. — Не жалей, а лучше даже выброси, — Лэйн посмотрела на цветы. — Там, где она их взяла, все равно таких очень много. Лестер не понял, но не стал уточнять. Вместо этого потянулся к банке, вытащил один мак. Покрутил в пальцах, задумчиво. — Плохо, что не ромашки, можно было бы погадать, приговаривая… — он принялся отрывать лепестки один за другим. — Любит. Не любит. Любит. Не любит… Любит! — Лестер поднял голый стебель. — У вас с Ноа что-то есть, да? Он довольно улыбнулся, сунул стебель обратно в банку. Лэйн усмехнулась. Горький комок подкатил к горлу. — Если бы любил, цветов бы не было, — сказала тихо, почти про себя. — Ты о чём? — Лестер нахмурился, склонил голову набок. — Да ладно, чего ты совсем раскисла? Анна вон специально в банку поставила, чтобы ты радовалась. Лэйн не стала объяснять. Отвернулась к стене, разглядывая трещину, знакомую до последнего излома. — Ладно, не хочешь говорить, не надо, — голос друга стал мягче. — Я тогда пойду, но если нужно что то принести, скажи. Я к твоим услугам. Он уже встал, когда дверь открылась и вошла Анна. Она перевела взгляд с Лестера на Лэйн, на лепестки на одеяле. — Ты зачем цветы портишь? Ей отдых нужен, а не цирк. Лестер поднял руки в примирительном жесте. — Всё, всё, ухожу. Выздоравливай, Лэйн. Я ещё зайду с новыми подарками. Дверь за ним закрылась. Анна вздохнула, села на стул у койки, принялась проверять показатели. Давление, пульс, температуру. Смотрела внимательно, но молчала. Потом отложила тонометр, сложила руки на коленях. — Лэйн, скажи честно. Что с тобой происходит? Это не инфекция, не последствия пластины. Я видела твои раны и как из тебя лезли цветы, питаясь кровью. Я не дура. Лэйн молчала, прикрыла глаза, пытаясь показаться спящей. — Ноа что-то знает, но не говорит. Ты тоже молчишь. Я твой врач и твоя подруга. Мне нужно знать, чтобы помочь. Тишина затянулась. Анна ждала. Лэйн медленно повернула голову, встретилась с её взглядом. — Когда вернётся Ноа? — Через два дня. Может, раньше. Лэйн… — Я устала, — прошептала девушка. — Пожалуйста. Анна посидела ещё минуту, потом встала. Молча проверила капельницу, поправила одеяло. У двери обернулась, хотела что то сказать, но передумала. Только покачала головой и вышла, притворив дверь без звука.