25 попыток простить тебя

Джисон просыпается, и небольшая головная боль отдаёт в виски — пульсирующая, но не острая, скорее напоминающая о том, что он плохо спал. Солнце из окна слепит глаза, хотя обычно они плотно закрыты дряхлыми шторами, которые Минхо повесил ещё год назад и которые ни разу не стирал. Джисон щурится и поднимает руку, чтобы прикрыть лицо ладонью, но свет всё равно просачивается сквозь пальцы, окрашивая кожу в тёплый оранжевый цвет. Он садится на кровати и чувствует, как голова слегка кружится. Ноги неуклюже касаются тёплого пола — деревянного, гладкого, без привычных царапин от каблуков и следов от разбитых бутылок. Джисон смотрит под ноги и понимает, что пол не просто чистый — он словно новый, будто его только что отциклевали и покрыли лаком. Он не помнит, когда в последний раз видел его таким. Из кухни доносится запах чего-то жареного — масла, яиц, поджаренного хлеба. Это так необычно, что у Джисона на секунду перехватывает дыхание. Обычно на кухне пахнет сигаретами и прокисшим пивом, но сегодня всё иначе. Сегодня пахнет домом — тем самым, о котором Джисон перестал мечтать года три назад. Время. Точно. Минхо. Джисон должен был приготовить завтрак. Он всегда готовит завтрак, потому что Минхо не умеет и не хочет готовить. Он вскакивает с кровати, чуть не споткнувшись о край простыни, и почти бегом несётся на кухню. По пути его взгляд цепляется за слишком чистый пол, за аккуратно сложенные вещи на шкафу, за открытые шторы, которые пропускают больше света, чем он видел за последние месяцы. Нигде нет ни намёка на мусор, ни пустых бутылок из-под виски, ни окурков, рассыпанных по подоконнику. Ничего из того, чем Минхо обычно «полакомится» после того, как ударит Джисона пару-тройку раз — просто потому что устал на работе. Джисон врывается на кухню и застаёт картину, которая не укладывается у него в голове. Минхо стоит у плиты — сам, своими руками, без фартука, в старой футболке и спортивных штанах — и что-то переворачивает на сковороде. На конфорках шипит масло, на соседней плите греется чайник, а на столе уже стоят две тарелки и кружки с чаем. — О, ты уже проснулся? — поворачивается Минхо с очаровательной улыбкой. Джисон пугается так сильно, что по спине пробегают мурашки. Он невольно делает шаг назад и упирается плечом в косяк. Минхо улыбается только тогда, когда хочет ударить — он знает это, выучил за годы, как таблицу умножения. Но в этот раз улыбка не предвещает ничего плохого. Минхо смотрит на него мягко, почти нежно, и в его взгляде нет ни капли знакомой жестокости. — Ты чего? — спрашивает Минхо, и его голос звучит легко, без привычного металла. Он отодвигает стул, ставит на стол тарелку с яичницей, добавляет пару тостов и немного зелени. — Садись. Что-то другое приснилось, что ли? Джисон не двигается. Он стоит в дверях и смотрит на Минхо так, будто видит его впервые. Он чувствует, как сердце колотится где-то в горле, а ладони становятся влажными. Он сжимает пальцы в кулак и снова разжимает, проверяя, на месте ли его тело, не исчезло ли оно вместе с этой странной реальностью. — Ты чего воды в рот набрал? — Минхо садится напротив, складывает руки на столе и подпирает ими голову. Он смотрит на Джисона с лёгким беспокойством, но без раздражения. — Ты что, не любишь меня? Последние слова раздаются в висках Джисона, как удар гонга. «Не любишь? Не любишь? Не любишь?» — эхо повторяется снова и снова, и Джисон чувствует, как в груди разрастается что-то тёплое и болезненное. Он не знает, как на это ответить. Он вообще не понимает, что происходит. Минхо — всегда злой, всегда грубый, всегда на грани — вдруг превратился в любящего и заботливого парня. Раньше, когда после тяжёлого дня Джисон просыпал и не готовил еду, Минхо просто бил его или обливал холодной водой. А сейчас — сейчас это будто другой человек. Джисон медленно подходит к столу и садится. Он берёт вилку, но не ест. Он смотрит на яичницу, потом на Минхо, потом снова на яичницу. Ему кажется, что если он отведёт взгляд — всё исчезнет. Минхо исчезнет, кухня исчезнет, этот странный, тёплый, неправильный мир исчезнет, и он снова окажется на холодном полу своей квартиры. — С тобой точно всё нормально? — спрашивает Минхо, и в его голосе звучит искренняя тревога. Он тянется рукой к лицу Джисона и мягко касается его щеки пальцами. Это прикосновение переворачивает что-то внутри Джисона. Он чувствует, как по позвоночнику пробегает ледяная волна, хотя пальцы Минхо тёплые. Он чувствует, как горло сжимается, а глаза начинают щипать. Он хочет заплакать, но не знает, от чего именно — от счастья, от страха, от того, что он не понимает, где находится и кто он вообще. «Может, я сплю», — думает он. «Может, я сошёл с ума. Может, я умер. Может, я наконец попал в рай, и Минхо там хороший. Может, это моя последняя секунда перед смертью, и мозг дорисовывает мне то, чего я никогда не имел». Он сидит так долго, что Минхо начинает слегка хмуриться, но не злиться. Он просто ждёт, смотрит на Джисона с терпением, которого у настоящего Минхо никогда не было. И в какой-то момент Джисон понимает, что больше не может молчать. — Я люблю тебя, — говорит он. Голос выходит тихий, почти шёпот, но в тишине кухни он звучит так громко, будто он крикнул. Джисон чувствует, как после этих слов в груди что-то обрывается — будто он только что подписал себе приговор, но не знает, какой. Мир искажается. Тени пропадают. Свет начинает мигать, а всё остальное плывёт. Джисон видит, как улыбка на лице Минхо застывает, как его глаза становятся стеклянными, как вся комната начинает двигаться вокруг одной точки — их взглядов, встретившихся в последний раз. В глазах темнеет, в ушах раздаётся пронзительный звон. Мир потухает, как выключенный телевизор. В следующую секунду Джисон чувствует холодный пол под спиной и слышит чужие шаги где-то над головой. Но это уже не та кухня. И не тот Минхо.