Сигарета

      В полумраке вспыхивает одинокий огонёк. Затяжка, и уже новые лёгкие заполняются дымом. Рот открывается, и облачко взмывает к потолку, оставляя на дереве альвеол яд.       — С операции прошла пара часов, а ты уже портишь моё творение, — Дотторе говорит холодно и сухо, но Панталоне давно научился различать оттенки.       — Я весь — твоё творение, — на тонких губах усмешка.       Хотелось подняться на ноги, но после наркоза в теле всё ещё слабость. Приходится подзывать Дотторе пальцем. Тот закатывает глаза, фыркает, но подходит. Склоняется совсем близко, и облачко дыма касается его лица, проникая по дыхательным путям в его лёгкие, отравляя и его. Нос учёного морщится, и сигарету вырывают из-за рта, заменяя её своими губами.       — Ты бы бросил, — недовольно выдыхает Дотторе. Он говорил это уже более ста лет, но Панталоне курил до сих пор.       — У меня слишком нервная работа, золотце, — возражает Панталоне.       — У многих нервная, а пыхтишь как паровоз — ты.       — Ну-ну, не ворчи, — палец Панталоне пробегает по руке Дотторе, переходит к ключице и ласково обводит выступы костей, игриво ложится поверх сердца. — Обещаю, что буду стараться хотя бы курить пореже.       — Ты уж постарайся, — Дотторе перехватывает руку, но не отталкивает, а касается губами, покрывая невесомыми поцелуями каждую костяшку. — Ты только после операции, — напоминает себе Дотторе.       — Я только после операции, — соглашается Панталоне.       Он отодвигается по больничной койке ближе к стене, давая Дотторе больше места, и тот занимает его целиком. Руки скользят по телу, замедляясь и поглаживая совсем свежие швы операции, скрытые повязками. Панталоне тихо шипит, губы Дотторе ловят этот звук, и руки двигаются дальше. За эти годы он успел изучить каждый кусочек этого тела. Он успел систематизировать его и разложить по полочкам внутри своего мозга. Он знал, как Панталоне реагирует, знал, когда и какой орган Панталоне придётся заменить, он знал всё, но каждый раз касался как в первый, ведь тот каждый раз подкидывал ему сюрпризы.