Наша. Просто Наша.

Люси села на край ванной, сжав в ладонях белую пластиковую полоску. В комнате пахло лимонным диффузором, который подарила Леви. На полке над раковиной стоял стакан с её зубной щеткой, чуть сдвинутый с привычного места — Нацу опять уронил его, когда умывался. Она посмотрела в окно. Утренний свет падал через жалюзи полосами, освещая пыль в воздухе. Три минуты уже прошло. Или четыре. Она не засекала, просто считала медленно, как учили гувернантки, когда нужно было успокоиться. На тесте появились две полоски. Люси положила её на полку рядом со стаканом. Потом отодвинула подальше. Потом взяла снова, присмотрелась под светом — вдруг показалось? Нет, две. Чёткие, красные, настоящие. Она была ещё в ночной рубашке, в которой спала. Ткань задралась на бедрах, и от плитки на полу поднимался холод. Она не двигалась. В зеркале отражалась её не расчёсанная голова, пухлые ото сна губы, шея с небольшим синяком — Нацу вчера обнимал слишком сильно после возвращения с задания. Семь лет. Семь лет со дня свадьбы, которую устроила Мира в гильдии, с белыми скатертями и поджаренным мясом. Семь лет совместной квартиры с книгами, разбросанными повсюду, и запахом древесного угля, который Нацу приносил с собой после работы. Семь лет, за которые они привыкли друг к другу так, что порой не нужно было говорить вслух — Люси знала, когда он хочет есть по звуку, как он шарит в темноте в холодильнике, и он знал, когда она плачет над книгой, хоть и пряталась в подушку. Они не говорили о детях. Не потому, что не хотели. Просто не говорили. Как не говорят о том, что завтра будет утро. Это было где-то там, в тумане будущего, в списке вещей, которые случатся, но, возможно, не сейчас. А теперь — две полоски. Люси встала, пошла в спальню. Нацу спал, вытянувшись на животе, одна нога торчала из-под одеяла. Его дышащее тело поднимало ткань в такт — вдох, выдох. Голова была повёрнута к её подушке, лицо расслабленное, почти детское. В воздухе витал слабый запах его шампуня, того, которым он пользуется уже несколько лет. Она села на край кровати. Пружины тихо скрипнули, но он не проснулся. Люси смотрела на его руки, на шрамы от битв, на костяшки пальцев, которые могли дробить камень. Эти руки чинили ей крышу, протекающую во время дождя, и держали её за талию, когда она плакала после смерти отца. Как сказать? Она прокручивала в голове разные варианты. За завтраком: «Нацу, купи молока, и кстати, я беременна». Во время тренировки: «Нацу, отдохни минутку, у нас будет ребёнок». Прямо сейчас, разбудив: «Просыпайся, ты будешь отцом». В животе закрутилось что-то холодное и невесомое. Не тошнота — ещё рано. Страх. Простой, глупый страх, что она всё испортит неправильными словами, что он не поймёт, что она сама не понимает, что чувствует. Люси легла рядом, втиснулась в пространство между его телом и стеной, укрылась краем одеяла. Нацу повернулся, не открывая глаз, и обнял её, по привычке нежно поглаживая пальцами по спине. — Давно встала? — пробормотал он в её волосы. — Недавно. — У тебя холодные руки. – прошептал парень, находя своей рукой ее ладонь. Она сжала его пальцы. Семь лет, и она всё ещё не знала, как начать. — Нацу. — М-м? — Я купила вчера тест. Ты помнишь, я говорила, что зайду в аптеку? Он замолчал. Его тело напряглось, потом расслабилось — он никогда не просыпался резко, всегда как будто вылезал из глубокой ямы. — Ты болеешь? — спросил он, губами щекоча её лоб. — Нет. Я... — Люси закрыла глаза. Его сердцебиение было слышно сквозь грудную клетку, ровное, медленное. — Нацу, я беременна. Тело его застыло. Локоть отодвинулся с её бедра, дыхание стало глубже. Люси ждала, не открывая глаз, считая в уме. Один-два-три. — Ты... — голос его сорвался, и он откашлялся, отодвинулся, поднялся на локтях. Люси открыла глаза. Он смотрел на неё, волосы торчали во все стороны, зрачки были расширены. — Ты серьёзно? Прямо сейчас? Уже? Она кивнула, и он захохотал. Не улыбнулся — захохотал, громко, непринуждённо, как когда он побеждал на соревнованиях по поеданию на скорость у Эрзы. — Серьёзно? — повторил он, хватая её за плечи, оттягивая, чтобы смотреть в лицо. — Люси, это точно? Это не... не ошибка? Не шутка? — Я не шучу таким, — сказала она, и на глазах навернулись слёзы — она сама не заметила, когда. — Я боялась твоей реакции, ведь мы никогда не обсуждали рождение детей. — Боялась? — он отпустил её плечи, коснулся её щеки, пальцы дрожали. — Почему? Люси, это же... это же... Он не договорил, обнял её, прижал так, что хрустнуло что-то в позвоночнике. Его запах — древесина, дым, что-то ещё своё, только его — ударил в нос. Люси обмякла, плача уже всерьёз, не красиво, с носом, который сам собой начал шмыгать. — Я буду отцом, — сказал он в её шею. Голос дрожал, но это был не плач. Смех всё ещё подкрадывался. — Я. Буду. Отцом. И ты... ты мама. Мы... — Я знаю, — прошептала она. — Я тоже не могу поверить. Он отстранился, вытер ей лицо ладонью, так же небрежно, как вытер бы собственное после дождя. — Сколько? Сколько времени? — Не знаю. Надо сходить к Полюшке. — Пойдём сегодня. Сейчас. Я оденусь. — Нацу, семь утра. — И что? Он вскочил с кровати, оступился о разбросанные тапочки, рванул к шкафу. Люси смотрела, как он пытается надеть две футболки сразу, как роняет штаны, как матерится, пытаясь различить, где перед, где зад по шву. — Нацу, — позвала она, и он обернулся, с босыми ногами на холодном полу, с кривой ухмылкой, которая означала, что он сейчас заплачет. — Всё хорошо. У нас есть время. Он пришёл к ней, сел на колени прямо на пол, положил голову ей на живот. Люси замерла, её рука сама легла ему на затылок. — Привет, — сказал он в ткань ночнушки. — Я твой папа. Пока ты маленький, но я уже тебя люблю. Точно, как маму. Люси закрыла глаза. Слёзы ручейком текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. За окном начинало светать по-настоящему, без полосок жалюзи, просто серое, потихоньку розовеющее утро.

***

Первые месяцы были похожи на болезнь, которую невозможно объяснить. Люси просыпалась в три ночи от того, что ей внезапно хотелось огурцов с клубникой. Она сидела на кухне в темноте, грызя сладкое и солёное попеременно, пока Нацу, вставший проверить, не поджигает ли она дом, молча жарил ей яичницу, хотя она не просила. Утром ей было плохо. Не каждый день, но часто — запах кофе, который она варила, гнал её в ванную. Нацу перешёл на чай, хоть и морщился каждое утро, глядя на свою кружку. Он нёс ей в постель блюдца с крекерами, тёплую воду с лимоном, подушку под спину, когда она читала лёжа. — Ты не должен так ухаживать, — говорила она, чувствуя себя неловко. — Я не больна. — Молчи и ешь крекер, — отвечал он, ложась рядом, аккуратно, чтобы не толкнуть. Они не ходили на опасные миссии. Нацу брал только те задания, выполняя которые он бы наверняка вернулся домой еще до обеда, чтобы вновь вдохнуть ее запах, проверяя, все ли в порядке. Люси писала дома свои романы, которые теперь были полны пауз и вычеркнутых строк — она забывала слова, теряла нить повествования, уходила спать посреди главы. На середине пути — врач сказал около четырёх месяцев, но Люси так не считала — живот стал заметным. Она одевалась в свободные рубашки Нацу, которые пахли им, но становились короткими на ней, открывая живот, когда она тянулась за книгой с верхней полки. Драгнил разговаривал с ним каждый вечер. Не с ней — с животом, прижимая ухо, рассказывая про миссии, про Грея, который всё ещё соревнуется с ним, про Хеппи, который научился новому слову на непонятном языке. Люси сидела рядом с книгой на коленях, не читая, слушая его голос, который становился ниже, нежнее, когда он обращался к «малышу». — Ты думаешь, он слышит? — спросила она как-то, когда Нацу прижался слишком плотно, и ребёнок пнул в ответ. — Конечно, — сказал он, широко улыбаясь. — Это мой ребёнок, он уже слушает меня. — А если это она? — Тем более будет слушать, — он провёл ладонью по округлости, легко, как по воде. — Как мама. Так они и не говорили, мальчик или девочка. Целительница предлагала узнать, но Люси отказалась — сначала потому, что боялась, что что-то пойдёт не так, потом потому, что привыкла к тайне, к «малышу», к размаху рук Нацу, когда он показывал, как будет собирать кроватку для их ребенка. Но ближе к концу, когда живот стал тяжёлым, когда она не могла на нём спать и просыпалась от судорог в ногах, они сдались. Полюшка вновь осмотрела Люси, внимательно изучая состояние матери и плода. Взяв несколько анализов, она удалилась в свою лабораторию, велев паре подождать. Спустя некоторое время она вернулась, протягивая волшебникам результаты. — Вот, — сказала целительница, — если посмотреть сюда... Нацу сжал руку Люси так, что она ахнула. Он смотрел на бумагу, не моргая, губы шевелились беззвучно. — Девочка, — с улыбкой проговорила Полюшка. — Поздравляю. Нацу повернулся к Люси. На его щеках были слёзы — он не прятал их, не стеснялся перед врачом, которая уже не впервые наблюдала подобную картину. Первым в ее жизни плакал Гажил, когда взял на руки своих детей. Он просто смотрел на свою жену, и в его взгляде было что-то новое, что-то, чего она не видела за семь лет — не страх, не радость, а смесь, глубокую и тихую. — У нас будет дочь, — сказал он, и это было не восклицание, а утверждение, как будто он назвал звезду. Люси кивнула, не доверяя своему голосу. Она почувствовала, как малышка повернулась и махнула ручкой в ее животе. Дочь. Маленькая девочка, которая будет иметь её глаза или его, её волосы или нет, которая будет плакать ночами и учиться ходить, и однажды скажет «папа» и «мама». — Как назовём? — спросил Нацу, вытирая лицо рукавом, как мальчишка. — Дома подумаем, — сказала Люси, и целительница улыбнулась, отстраняясь, давая им время, чтобы чуть позже выгнать их из своего дома, ведь они слишком сильно там задержались.

***

Сложно. Сложно придумывать имя человеку, которому его носить всю жизнь. Несколько месяцев они не могли определиться. Люси сидела на кухне, облокотившись локтями на стол, подбородок лежал на ладонях. Живот мешал — нельзя было прислониться близко к краю, приходилось отодвигаться, и тогда спина болела. С утра всё шло не так: кружилась голова, ноги отекали, а в животе дочка упорно тыкала в рандомных местах, словно пробовала, где мягче. Нацу стоял у окна, спиной к ней, рассматривая облака. Он молчал уже минут пятнадцать — с тех пор, как она бросила ему в лицо блокнот со списком имён, самым резким взмахом, на который способна беременная женщина. — Тебе вообще не важно, — сказала Люси. Не кричала. Устала кричать. Он обернулся. Волосы торчали, как всегда, изумрудная футболка была слегка помята. Наступила зима, холодно, Люси постоянно мерзла. А ему было жарко, даже зимой, даже когда она мёрзла в трёх свитерах. — Важно, — сказал он. — Тогда почему всё смешно? — Потому что «Изабелла». — Он произнёс это так, словно укусил лимон. — Изабелла. Это же… это же как будто старуха из богатого дома, которая читает тебе нотации за всё подряд. — Это красивое имя. — она слегка вскинула бровь. — Не наш вариант. Люси закрыла лицо руками. Кожа была горячей, глаза саднили — она плакала снова, третий раз за утро, и ненавидела это, но не могла остановить. Нацу подошёл, встал сбоку, не зная, куда деть руки. Потом положил ладонь ей на затылок, пальцы запутались в волосах. — Я просто... — начала она. — Знаю. — Нет, не знаешь. Ты думаешь, это смешно. «Принцесса», «крошка», всё такое. А мне страшно. Я боюсь, что имя будет не то, и она... — Люси замолчала, губы дрогнули. — Она будет ненавидеть нас. За то, что мы не подумали. Нацу убрал руку, сел напротив. Стул скрипнул под его весом. — Она не будет ненавидеть, — сказал он. — Это невозможно. — Ты не знаешь. — Знаю. — он наклонился, ладони сомкнулись между коленями, взгляд задержался на её лице. — Потому что мы будем рядом. Это важнее имени. Люси открыла глаза. Он говорил серьёзно — редкое состояние для Нацу, когда брови не дёргаются, плечи не тянутся куда-то в сторону, он просто смотрит и ждёт. Она выдохнула, глубже, чем хотелось бы, и живот сжался — малышка перевернулась, устраиваясь удобнее. — Хочешь чай сделаю? — спросил он. — Хочу, чтобы ты помог выбрать. По-настоящему. Не отмахиваясь. — Помогаю. — Нет. Ты смеёшься над каждым вариантом. Нацу потёр затылок, встал, пошёл к плите. Чайник был старый, покрыт засохшими каплями — они пили зелёный чай последние три месяца, потому что Полюшка сказала что-то про кровообращение, и Люси запомнила только это слово, а не суть. Он налил воды, поставил на огонь. — Ладно, — сказал он, стоя спиной к ней. — Давай по-другому. Какое имя — совсем не вариант? Точно нет. Люси уставилась ему в спину, рассматривая его футболку. Заплатка на левой лопатке — она сама зашила неделю назад, когда он порвал ткань не известно обо что. Розовые нитки, кривой шов. Она помнила, как сидела, как живот мешал согнуться, как он держал ткань натянутой, не двигаясь, боясь помешать. — Дженнифер, — сказала она. — Слишком... ну не знаю… не моё. Как из бульварного романа. — Эрза. — Эрза — это наша Эрза. У нас уже есть одна. Или ребёнок будет сравнивать себя с ней. — Грейя, — он саркастично усмехнулся. — Мальчишеское. Нацу обернулся, улыбаясь. Не той улыбкой, что перед дракой — мягче, в уголках глаз морщинки, которых не было год назад. — Видишь? Ты тоже отмахиваешься. — Это другое. У меня есть причины. — У меня тоже. — Он повернулся к чайнику, проверил, не закипел ли тот. Пар поднимался тонкой, едва заметной струйкой. — Мне не нравится, когда имя звучит как чужое. Как будто ребёнка отдают. Куда-то. В ту книжку, которую ты сказала. Или в дом к старухе Изабелле. Люси коснулась живота, ладонь легла на выпуклость, где локоть или колено просматривалось под кожей. Тихое движение, почти не больно, просто странно — чужое тело внутри, которое вскоре станет совсем не чужим, а самым родным. — А что для тебя — не чужое? — спросила она. Нацу достал две кружки — одну синюю, другую жёлтую, подарок Гажила с той поездки в портовый город. Кружки были тяжёлые, но они пользовались ими каждый день, потому что не ломались, если не считать скола на синей, и держали тепло. — «Наша», — сказал он. — Что? — Имя. — Он налил воду, заварил чай, его движения были слегка неловкими. — «Наша». Как будто — просто. Наша дочь. Наша. Не к чему прицепиться. Просто — наша. Люси смотрела на него. Чайник пыхтел, за окном что-то гремело — ветка, наверное, о фасад. Она пыталась представить: маленькую, в розовом или жёлтом одеяльце, которое она свяжет, и имя, которое произносят — Наша. Наша плачет. Наша спит. Наша пошла гулять. Смешно. Странно. И тепло. Впервые за месяцы перебора вариантов что-то устраивало сразу, не требуя проверки, не вызывая сомнений на следующее утро. — Это не имя, — сказала она. — Почему? — Это... — она замялась, искала слово, — это местоимение. — Значит, никто больше так не назовёт, а ещё это сложение наших с тобой имен . — Нацу обернулся к жене и лучезарно улыбнулся.

Люси рассмеялась. Сквозь слёзы, которые всё ещё стояли в глазах, но уже не катились — просто тяжесть. Нацу подошёл, поставил кружки, уселся рядом, так близко, что её бедро коснулось его. Он взял её руку, переплёл пальцы. Его ладонь была горячей, как всегда, сухой и шершавой от тренировок, от драк и заданий. — Наша, — повторила Люси вслух. — Наша Драгнил. — Звучит. — Звучит как... — она снова замолчала, подбирая. — Как будто мы говорим о ней. Всегда. Даже когда зовём. Нацу кивнул. Он уже принял решение, она видела — в том, как сидел, как не отпускал руку. Он редко был таким, но, когда бывал — никто не мог его переубедить, ни гильдия, ни друзья, ни она сама. И сейчас, впервые, это не раздражало. — Ладно, — сказала Люси. — Да? — Да. Но запись в книгу рождений — за тобой. Объясняй им сам, почему местоимение. — Скажу, что значит «наша». Наша семья. Наша дочь. Наша — всё, что у нас есть. Он говорил просто, без пауз для красоты, и она поняла, что это и есть красота — не в словах, а в том, как он произносит, не думая, что говорит что-то важное. Люси наклонилась, кладя голову ему на плечо. Живот уперся в его бок, ощутимо, твёрдо — он не отодвинулся, привык уже. — Она шевелится, — сказала Люси. — Чувствую. — Как думаешь, ей нравится? Нацу помолчал. Чай остывал в кружках, за окном темнело рано — зимнее солнце садилось без предупреждения. Он положил свободную руку ей на живот. Они замерли. Наша толкнулась — раз, другой, в сторону его ладони, словно проверяя, кто там. — Нравится, — сказал Нацу. — Она же наша. Люси закрыла глаза. В темноте за веками она смутно видела будущее: комнату, которую они ещё не обустроили, ночные кормления, первые шаги, первые слова. Имя, которое другие будут находить странным, спрашивать, не ошибка ли в документах. Их ответы, которые они ещё не придумали, но уже знали суть: нет, не ошибка. Просто наша. — Надо сказать остальным, — прошептала она. — Завтра. — Эрза будет волноваться, что это слишком необычное. — Эрза назвала бы её Мечом. Люси захихикала, прижавшись сильнее. Ему было жарко, всегда жарко, но сейчас она не отодвигалась — хотелось этой температуры, этой уверенности, что он не сдвинется, не отпустит, что завтра и через год всё будет так же, рука на животе, плечо под щекой, чай остывающий в кружках. — Наша, — прошептала она, делая глоток. — Наша, — отозвался он. За окном стемнело окончательно, парочки выбрались на вечерние свидания. Жизнь продолжалась, шумная, обычная, не ждавшая, пока они решат. Но в кухне, в темноте, между двумя кружками и одним именем, они сидели тихо, и этого было достаточно. Люси открыла глаза, подняла голову. Нацу смотрел на неё, и в полумраке его зрачки казались темными, без той искорки, что загоралась в бою. Просто глаза. Просто он. — Ты уверен? — спросила она последний раз, по правилам, которые сама себе поставила. Спрашивать трижды, прежде чем поверить. — Уверен, — сказал Драгнил. — Это единственное имя, которое нельзя неправильно понять. Никто не спросит, что оно значит. Все знают. Она кивнула. Взяла свою кружку остывшего чая и вновь сделала глоток. Живот снова шевельнулся, тихо, довольно, словно соглашаясь. Наша. Их дочь. Их слово, их решение, их странное, прекрасное, ни на что не похожее имя. Завтра они скажут вслух гильдии, впервые публично, и услышат, как оно звучит в чужих устах. Но сейчас, в темноте, оно принадлежало только им. И этого было достаточно.

***

Роды начались ночью, как в плохом романе, которые она перестала читать — воды отошли в три часа, мирно, почти невинно, пока она спала. Нацу тащил её в больницу — кто-то вызвал машину, кто-то кричал инструкции, она не помнила, сжимая руки Нацу, считая до десяти, до двадцати, пока боль не отпускала. В палате он не отпускал её руку. Её мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Он вытирал пот, когда она откидывала голову, выкрикивая что-то, что придумывала сама, ругаясь впервые за долгое время. — Ещё чуть-чуть, — говорила Полюшка, но это было неправдой — чуть-чуть длилось часами. Нацу плакал. Она видела это, когда открывала глаза между схватками — он плакал молча, кусая губу, её ладонь в его пальцах была белой, лишённой крови от его хватки. — Прости, — шептал он, хотя она не жаловалась, — прости, Люси, я это сделал, прости. — Заткнись, — сказала она, и рассмеялась, заплакала, и схватилась за живот почувствовав новую волну. Когда малышка выскользнула — розовое, сморщенное, кричащее существо, которое положили ей на грудь — Люси перестала чувствовать боль. Это было не волшебство, просто тело отпустило, отдохнуло, оставив место для другого. Нацу не сразу потянулся к дочери, он смотрел, как Люси прижимает её, как та ищет грудь уже, инстинктивно, крича от холода и света, позволяя своей любимой полностью прожить этот момент. Он смотрел, и его плечи дрожали, он не прятал это, не пытался казаться сильным. — Она живая, — прошептал он, и это было глупо, очевидно, но Люси поняла. — Живая, — повторила она ему, как подтверждение. — Наша. Он коснулся мизинца дочери, одним пальцем, осторожно, как будто она была сделана из фарфора. Малышка схватила его, рефлекс, который показывают в фильмах, но настоящий, тёплый, сильный. — Привет, — сказал Нацу, и его голос наконец сломался. — Я твой папа. Я очень ждал тебя. Люси закрыла глаза. В комнате пахло кровью и хлоркой, но под ней, под руками, пахло молоком и чем-то ещё, новым, чего не было в мире до этого утра. Она услышала, как Нацу шепчет что-то ещё — не слова, просто звуки, обещания, которые он ей не давал, потому что она всегда знала. Малышка затихла, уставившись на свет. Люси чувствовала сердцебиение своё и её, разные ритмы, которые скоро синхронизируются, как всё синхронизируется в семье — дыхание, шаги, дни недели. За окном было утро. Не то, которое было девять месяцев назад — другое, новое, с другим солнцем, которое светило для троих, а не для двоих. Люси сидела на краю больничной кровати, поправляя пуговицу на кофте. Пальцы слушались плохо — дрожали, хотя в палате было тепло. Малышка лежала в кроватке у окна, завернутая в розовое одеяло, которое принесла Леви. Маленький комок, почти не шевелящийся. Она встала, подошла, наклонилась. Запах — молоко и что-то ещё, чего она раньше не замечала. Собственное тело отдавалось тупой болью внизу живота, но это было уже привычно. Четвёртый день. Время вернуться домой. — Всё готово, — сказала Венди, заглянув в дверь. — Тебя уже заждались. Люси кивнула. Нацу уже ждал внизу. Или в коридоре. Или у входа. Она представила, как он топчется на месте, теребит край шарфа, от которого всегда пахло дымом и чем-то сладковатым — сухофруктами или тем леденцом, который он ест, когда нервничает. Она забрала сумку, проверила документы. Девочка проснулась, замычала. Люси подняла её, прижала к груди, почувствовала тяжесть — такую крошечную, но отчётливую, реальную. Коридор был длинным. Люси шла медленно, привыкая к новому равновесию — одна рука поддерживала голову младенца, другая — спину. Повязка на животе сдавливала, но иначе было нельзя. Нацу стоял у дверей, спиной к ней, разглядывая камни на дорожке. Волосы Драгнила — она узнала бы в любой толпе — растрепанные и торчащие во все стороны, будто он собирался драться, а не забирать жену. — Нацу. Он обернулся так резко, что чуть не сбил с ног проходившую мимо Венди. Лицо — красное, вспотевшее. Глаза сразу нашли дочь. — Это она? — спросил он глупо, хотя приходил каждый день. — Это она, — подтвердила Люси. Нацу сделал два шага и остановился, будто невидимая стена возникла между ними. Он поднял руки, опустил. Потёр шею. — Можно? Люси протянула ему малышку. Передача заняла несколько секунд — он боялся поддержать не так, она боялась отпустить. Но потом девочка оказалась у него на руках, лицом к груди, и Нацу замер, замигав быстро, как в тот раз в детстве, когда Грей случайно ударил его снежком по виску. — Она легче, чем я думал, — сказал он тихо. — Она весит два килограмма двести грамм, — ответила Люси. — Ты поднимал тяжелее. — Это другое. Они вышли на улицу. Солнце было слишком ярким после полутёмных коридоров. Нацу вёл их монокату — машине на волшебной энергии, с какими-то лентами на дверцах, которые он, должно быть, примотал сам, узлы были кривые. Люси забралась на сиденье, Нацу передал ей дочь, уселся рядом. Монокат тронулся, и Люси поняла, что забыла, какая это странная вещь — ехать сидя, не готовясь к схватке. Просто сидеть. Дочка сопела у неё на груди, маленький животик вздымался в такт дыханию. Грей молча улыбался, глядя в зеркало заднего вида на лучшего друга, который словно не замечал, что сел в транспорт. — Я закончил комнату, — сказал Нацу, смотря в окно, а не на неё. — Ну, почти. Надо ещё полку прибить, но я подожду, пока ты посмотришь, куда. И занавески. Леви сказала, цвет важен, я купил голубые, но можем поменять. — Голубые хорошо. — Не знаю, для девочки или нет. — Он пожал плечами, всё ещё не глядя в её сторону. — Могу вернуть. Или перекрасить. Я нашёл краски, они без запаха, написали на банке. Люси улыбнулась. Щеки болели — она улыбалась слишком часто последние дни, мышцы устали. — Ты всё сделал сам? — Венди помогла с обоями, Леви с дизайном. Грей — он моргнул, — Грей принёс лампу. Остальное сам. — Какую лампу? — С дракончиком. Он сказал, противный, но для ребёнка сойдёт. Люси представила Грея в детском отделе магазина, выбирающего лампу с дракончиком, и улыбка стала шире, хотя щёки протестовали. Дорога заняла около часа. Малышка проснулась, поела, заснула снова. Люси смотрела в окно, узнавая улицы — здесь она покупала книги, здесь вкуснейшую в Магнолии булочку. Нацу держал её свободную руку, перебирая пальцы, как делал всегда, когда думал. Дом стоял на краю города, старый, с садиком, который они не успели привести в порядок. Люси выбралась из моноката, Нацу помог ей, другой рукой придерживая дочь, хотя та уже крепко спала. Подъём по ступенькам — медленный, она цеплялась за перила, не привыкшая к пустоте в животе. Нацу открыл дверь, пропуская её вперёд. — Вперёд и налево, — сказал он. — Я прикрыл дверь, чтобы пыль не залетала. Люси пошла по коридору. Запах свежести, дерева, что-то сладкого, наверное, та самая лампа. Дверь была приоткрыта. Она толкнула её. Комната была маленькой, солнечной, с одним окном. Стены — нежного клубничного оттенка. В углу стояла кроватка с балдахином, белым, с небольшими вышитыми звёздами — Хеппи, наверное, помог. На полке у окна — книги, которые она читала в детстве, те, что хранились у нее на полках на память. Лампа с драконом, красным, смешным, с выпученными глазами. Коврик у кроватки — плюшевый, мягкий, бежевый. — Мира, — сказал Нацу за спиной. — Она принесла. Люси обернулась. Он стоял в двери, малышка по-прежнему на руках, и выглядел виновато, будто боялся, что ей не понравится. — Там, — он кивнул на угол, — я хотел поставить кресло, ну чтобы ты кормила её. Но не знал, какое. Можем пойти выбрать вместе. Люси прошла к окну. Пальцы коснулись края полки — ровная, зачищенная, без заноз. Она оглядела комнату снова. Балдахин, книги, лампа, коврик. Пустое место для кресла. Запахи — не больничные, домашние, их домашние. — Здесь хорошо, — сказала она. Нацу выдохнул, и она поняла, что он задерживал дыхание. Первые часы прошли в суете, которую сложно было бы назвать делами. Наши проснулась, закричала — голод, оказалось, хотя Люси только что кормила её. Потом — пеленки, которые Нацу менял первый раз, и получилось так плохо, что пришлось переделывать. Потом — малышка уснула, и они замерли, не зная, что делать в тишине. Люси сидела на диване в гостиной, ноги подобраны под себя, хотя это было неудобно —живот ныл. Нацу ходил по комнате, притворяясь, что проверяет окна, хотя уже стемнело, и смотреть было не на что. — Она должна есть каждые три часа, — сказала Люси. — Три часа, — повторил Нацу. — Сколько прошло? — Час с небольшим, наверное. Он кивнул, продолжил ходить. Люси закрыла глаза. Шум шагов был успокаивающим, почти как дождь по крыше. Она дремала, скользя по грани сна, пока писк не разрезал тишину — резкий, требовательный, отчаянный. Нацу оказался у кроватки раньше её, что было странно — он же ходил у окна. Люси поднялась, зашла в комнату, нашла его стоящим над дочкой, руки на бортике кроватки, лицо растерянное. — Она плачет, — сказал он. — Я слышу. — Почему? Мы только покормили. Люси взяла её, прижала к себе. Мычанье, поиск груди, снова плач — не то, не сюда. Она потрясла, приложила к плечу, похлопала по спинке. Выпало что-то воздушное — младенец замолчала, моргнула, заплакала снова. — Наверное, газики, — сказала Люси. Она сама не знала наверняка. — Газики? — В животе. Воздух. Больно. Нацу кивнул, будто понял, хотя в его глазах читалось то же замешательство, что и в её. Они стояли в комнате, которую он делал четыре дня, и смотрели на крошечное существо, которое должно было стать привычным, но оставалось загадкой. Ночь наступила быстро. Люси легла в их спальню, Нацу — рядом, но на краю, как будто боялся задеть. Наши спала в детской, и тишина казалась неправильной — слишком громкой, слишком полной. Люси просыпалась каждый час, проверяя, дышит ли. Нацу тоже ворочался, она слышала. В два часа писк прорезал темноту снова. Она попыталась встать, но Нацу был быстрее — он уже стоял у двери, растерянный, в трусах и футболке, волосы торчали. — Я пойду, — сказал он. — Надо кормить. — Я... — он замялся, — я разбужу тебя, если надо есть. А пока — я подержу. Покачаю. Попробую. Люси лежала и слушала. Писк стих, превратился в сопение, потом в тишину. Она поднялась, пошла к двери, заглянула. Нацу сидел в кресле, которое они не купили — он принёс то, которое стояло у стеллажей с её книгами — и держал малышку, прижав к груди так, как она показывала. Голова клонилась вперёд, волосы закрывали лицо. Люси вернулась в постель. Потолок был тёмным, неразличимым. Она не знала, сколько часов до рассвета, не знала, правильно ли поступила, позволив ему взять на себя, ночной уход. Но тишина продолжалась, и она не могла заставить себя встать снова — тело было свинцовым, мысли — вязкими. Где-то в комнате что-то шевельнулось. Нацу, наверное, менял позу. Или Наши. Люси прислушалась, пытаясь различить, но звука не последовало — только дыхание, своё и чужое, и тишина, которая уже не казалась неправильной, просто была собой, была ночью, была началом их жизни втроём.