Chemistry of your time

Мартин не смотрел на него уже минут пятнадцать. Он сидел, откинувшись на спинку продавленного дивана, и методично обгрызал заусенец на большом пальце. В комнате было душно, пахло пылью и вчерашним рамёном, который они так и не выкинули. Джухун стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и чувствовал, как по позвоночнику ползёт липкая, горячая злость. Она не имела причины. Но, вернее, причиной было само существование Мартина в радиусе вытянутой руки. — Ты собираешься и дальше играть в молчанку? — голос Джухуна прозвучал глухо, уткнувшись в стекло. Мартин хмыкнул. Это был даже не звук, а такая короткая вибрация воздуха, означавшая «отвали». Джухун резко развернулся. Диван жалобно скрипнул под Мартином, когда тот перенёс вес, закидывая ногу на ногу. Его носки были разного цвета: один чёрный, другой тёмно-синий. Эта мелкая, идиотская деталь добила Джухуна окончательно. Почему-то именно она, эта бытовая расхлябанность, взбесила сильнее всего. — Я спросил, — Джухун сделал шаг вперёд. Линолеум под кедами предательски скрипнул. — Ты три дня избегаешь меня. Что на этот раз? Я слишком громко дышал? Не так посмотрел? Мартин медленно, словно делал одолжение, поднял глаза. У него были узкие, всегда немного сонные глаза, которые сейчас смотрели с выражением спокойного, ленивого превосходства. Только желваки на скулах ходили ходуном — единственное, что выдавало его с головой. Джухун знал это лицо двадцать лет. С песочницы, где Мартин впервые разбил ему коленку за то, что Джухун взял его лопатку. С тех пор ничего не изменилось. — Не драматизируй, — протянул Мартин. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, будто он только проснулся, хотя на часах было три дня. — Я просто не хочу тебя видеть. Имею право. — Не хочешь видеть? — Джухун подошёл вплотную. Теперь он нависал над Мартином, но тот даже не подумал встать, только голову задрал. — А вчера, когда мы курили на крыше, ты вдруг решил, что хочешь? Когда сидел плечом к плечу и дышал в затылок? Это как называется? — Адаптивная социальная мимикрия, — отчеканил Мартин и ухмыльнулся уголком рта. Джухуна захлестнуло волной чистой, неразбавленной ярости. Захотелось схватить это невозмутимое лицо и впечатать в диванную подушку. Или разбить окно, заорать. Но он только сжал кулаки до побелевших костяшек, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Между ними всегда так: слово за слово, искра за искрой, и вот уже воздух звенит, будто перед грозой. — Ты трус, Мартин, — выдохнул Джухун почти беззвучно, но в тишине комнаты каждое слово упало как камень в воду. — Натуральный трус. Вот тут Мартин поднялся. Не быстро, не агрессивно — плавно, как разворачивающаяся пружина. Он оказался чуть выше Джухуна, хотя вообще-то они были одного роста. Может, из-за осанки, а может, из-за того, что он просто умел заполнять собой пространство, когда хотел. А сейчас он очень хотел. Его тёмноватык волосы, вечно падающие на глаза, растрепались, и Джухун увидел этот взгляд, что был без ленцы, без насмешки. Тёмный, концентрированный, почти голодный. — Ты думаешь, я трус? — голос Мартина стал тише, бархатистее, и от этого мурашки пошли по рукам. — А ты, значит, смелый, Джухун-а? Смелый мальчик, который делает вид, что ничего не происходит годами. Смотрит своими честными глазами и молчит. Удобно, да? — Я не молчу! — взвился Джухун, и его голос сорвался на каком-то полувсхлипе. Он сам испугался этого звука, прозвучавшего жалко, отчаянно. — Ты орёшь, — поправил Мартин, наклоняя голову к плечу. — Ты постоянно орёшь, обвиняешь, стучишь кулаками по столу. И ни разу не сказал того, что на самом деле думаешь. Того, что за всеми этими «почему ты меня избегаешь». Ты хочешь знать, почему я избегаю? Он сократил дистанцию до нуля. Теперь они стояли вплотную. Джухун чувствовал тепло, исходящее от его тела, запах дешёвого геля для душа и табака. — Потому что я не могу на тебя смотреть, не желая… — Мартин осёкся. Губы сжались в тонкую линию. Желваки заходили с новой силой. Он отвёл взгляд первым, что было совсем на него не похоже. Пространство между ними сгустилось до состояния стекла. Джухун видел каждую микротрещинку на губах Мартина, каждую ресничку. — Не желая чего? — шёпотом, потому что на большее голоса не хватило. Мартин посмотрел исподлобья. В этом взгляде читалась обречённость человека, которого загнали в угол и который решил, что хуже уже не будет. Он поднял руку и почти невесомо коснулся шеи Джухуна, там, где под кожей сумасшедшим пульсом билась жилка. Прикосновение обожгло, будто клеймо. Кончики пальцев у Мартина были шершавые, прохладные. Джухун замер, перестав дышать совсем. — Не желая сделать вот так, — выдохнул Мартин, и это было последнее, что он сказал перед тем, как податься вперёд. В его внезапном поцелуе не было нежности, лишь жгучее, невыносимое сопротивление. Даже целуя, Мартин словно продолжал спорить, доказывать, нападать. Его пальцы скользнули в волосы Джухуна на затылке и сжались, фиксируя, не давая отстраниться. А Джухун и не пытался. Он вцепился в футболку Мартина на груди, скомкал ткань, притягивая ближе, ещё ближе, до хруста рёбер. Их зубы столкнулись. Мартин шумно выдохнул носом, но не отстранился, а только усилил напор, разворачивая голову Джухуна под более удобным углом. Язык скользнул по нёбу, и по телу прошла дрожь, крупная, неконтролируемая. Это очень напоминало драку, в которой никто не хотел уступать, где каждый пытался подмять другого под себя, завоевать, обладать или унизить. Мартин сделал полшага вперёд, и Джухун, пятясь, врезался лопатками в стену. Картина, висевшая рядом, жалобно звякнула. Этот глухой удар спиной о бетон вернул его в реальность на долю секунды, причем ровно настолько, чтобы понять: всё. Точка невозврата пройдена, поскольку тот самый момент, который они оба оттягивали годами, случился, и обратной дороги нет. — Ненавижу тебя, — прошептал Джухун в самые губы Мартина, обжигая дыханием. По щекам текло что-то мокрое, и он не сразу понял, что это слёзы. — Слышишь? Ненавижу. — Знаю, — ответил Мартин, покрывая поцелуями его скулы, виски, мокрые дорожки. Голос его сел окончательно, превратился в какой-то гравий. — Я себя тоже ненавижу. Особенно за то, что люблю тебя, придурок. Вот так просто. Слово было произнесено, и оно повисло в спёртом воздухе, ядовитое, как дым. Джухун даже замер. «Люблю»… От этого слова у него подкосились ноги, и если бы не стена и не руки Мартина, теперь уже прижимающие его к ней почти бережно, он бы сполз на пол. — Давно? — спросил он одними губами. — Всегда, — Мартин уткнулся лбом в его плечо. — Сколько себя помню. Это какая-то болезнь, Джухун-а. Хроническая, неизлечимая. Воздух между ними дрожал. Джухун чувствовал, как сердце Мартина колотится где-то в районе его собственной груди. Два моторчика, сбившихся с ритма. Всё, что копилось годами. Именно эти невысказанные слова, все случайные касания в тесноте школьных коридоров, все ночи, когда они сидели на крыше и пили пиво, глядя в разные стороны, — всё это накрыло девятым валом. Джухун вспомнил, как в пятнадцать лет впервые почувствовал странное, когда Мартин, смеясь, вытирал его мокрым полотенцем после душа. Как потом лежал без сна, глядя в потолок, и уговаривал себя, что это просто гормоны, просто возраст, просто всё что угодно. А на следующий день Мартин впервые огрызнулся на него по пустяку, и они впервые подрались всерьёз, до крови, до крика, до вмешательства родителей. С тех пор их жизнь и превратилась в этот бесконечный спарринг. Он поднял руку и провёл ладонью по скуле Мартина, чувствуя под пальцами жёсткую щетину. Тот вздрогнул, но не отодвинулся. Его глаза, тёмные и блестящие, смотрели с каким-то щенячьим отчаянием, плохо вязавшимся с обычным образом циничного засранца. — Почему ты раньше не сказал? — Джухун всхлипнул. — Почему, чёрт тебя дери, Мартин? — А ты бы что сделал? — горько усмехнулся тот, перехватывая его ладонь и прижимая к своей груди, туда, где сердце. — Послал бы меня, сказал бы, что я больной извращенец. Мы ведь друзья детства, ага. Такая дружба, как у нас, дорогого стоит, и я не хотел её терять. Лучше уж видеть тебя злым, чем не видеть вообще. — Боже, какой ты недоумок, — Джухун снова всхлипнул, но теперь это было похоже на смех сквозь слёзы. Он притянул Мартина к себе, на этот раз сам, осознанно, и поцеловал. Теперь по-другому. Так медленно, тягуче, смакуя каждое движение. Без той звериной злости, но всё ещё с отчаянным, пульсирующим жаром. Их губы двигались в унисон, языки сплетались влажно, горячо, невыносимо интимно. Ладони Мартина скользнули под футболку Джухуна, ложась на голую спину, и это прикосновение к позвоночнику обожгло, как удар тока. Джухун застонал, сам не ожидая от себя такого звука, такого низкого, утробного, идущего откуда-то из солнечного сплетения. Мартин оторвался от его губ и прижался к шее, оставляя влажную дорожку. Джухун запрокинул голову, подставляясь. Зубы Мартина легонько прикусили кожу над ключицей, и по телу прошла новая судорога, острая, как лезвие. Одежды было слишком много. Воздуха не хватало. Мир раскалился до белого каления, и в этом пекле всё ненужное, наносное, фальшивое сгорало без остатка. — Я тоже, — выдавил Джухун, цепляясь за его плечи, чтобы не упасть. — Тоже люблю, слышишь? Давно. Всегда. С ума схожу без тебя. Поэтому и злюсь. Когда ты отворачиваешься, меня просто разрывает. Мартин замер, уткнувшись в изгиб его шеи. Дышал тяжело, со свистом. Прошло несколько долгих секунд, и Джухун почувствовал, как плечи Мартина начинают мелко подрагивать. Он плакал. Беззвучно, почти без слёз, но Джухун знал эти движения, ведь когда тот в детстве разбивал коленку, он плакал точно так же: молча, сжимая челюсти до скрежета, не позволяя себе издать ни звука. — Тише, — Джухун прижал его голову к себе, зарываясь пальцами в жёсткие пряди. — Тише, дурачок. Они стояли так, пока не начало темнеть за окном. Воздух остывал, кожа покрывалась мурашками, но никто не двигался. Джухун чувствовал опустошение, оно было огромное, звенящее, но светлое. Будто нарыв, мучивший годами, наконец вскрыли, и теперь можно заживать. — Мы справимся? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Мартин поднял голову. Глаза красные, губы искусанные, припухшие. Волосы в полном беспорядке. Он был самым прекрасным, что Джухун когда-либо видел в своей жизни. — Куда мы денемся, — хрипло ответил он, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая до чёртиков интонация ленивого превосходства. — Мы же два полудурка. Два сапога —пара. Джухун слабо улыбнулся и пихнул его кулаком в плечо. В ответт получил такой же тычок. В этом жесте была вся их жизнь, вся химия, весь этот невозможный, тёмный, страстный ангст, в котором они варились с детства. Но теперь к привычному раздражению примешивалось что-то новое, похожее на надежду.