il mio agnello innocente

Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы — сперва робко, тонкой золотой спицей, а потом всё настойчивее, разрезая комнату тёплыми, пыльными полосами. Одна из них легла Агнессе прямо на лицо, и она поморщилась, не открывая глаз. Сознание возвращалось толчками — сперва звуки: далёкий крик чаек, шёпот пальм за окном, тихое, размеренное сопение где-то совсем рядом. Потом — запахи: соль, чужой парфюм, въевшийся в подушку. А потом воспоминания нахлынули разом — и вместе с ними боль. Голова гудела тяжело и глухо, будто кто-то заменил мозг на вату, пропитанную шампанским. В висках пульсировало при каждом ударе сердца — слишком громком, слишком частом. Тело ныло так, словно она не спала, а разгружала вагоны: бёдра саднили изнутри непривычной, тянущей болью, спина жаловалась на каждый позвонок, а шея, кажется, хранила отпечаток его горячих губ. Но самым странным было ощущение внизу живота — глухая, ноющая тяжесть, смешанная с пустотой, оставшейся после него. Агнесса медленно, стараясь не шуметь, повернула голову на подушке. Движение отозвалось вспышкой в висках, и она зажмурилась на секунду, пережидая. А когда открыла глаза снова — увидела его. Кими спал, разметавшись по своей половине кровати с той беспечной, абсолютной свободой, какая бывает только у тех, кто привык засыпать победителем. Его кудри, тёмные и мягкие, торчали во все стороны — один завиток прилип ко лбу, другой упал на веко, третий смешно закрутился над ухом, и в солнечном свете они отливали бронзой. Губы были чуть приоткрыты, и с них срывалось тихое, размеренное сопение — почти детское, беззащитное, такое не вяжущееся с тем, кем он был прошлой ночью. Одна рука лежала на подушке ладонью вверх, пальцы чуть подрагивали во сне, вторая — там, где ещё недавно покоилась её талия, теперь сжимала пустоту. Одеяло сползло с его плеча, обнажая загорелую кожу и длинные, уже побледневшие царапины от её ногтей. Агнесса задержала на них взгляд, и её бросило в жар. Она отвела глаза и уставилась в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу. Мысли разбегались. Что она наделала? Шампанское, балкон, это его «луна померкла», её собственное серебряное платье, которое теперь сиротливо блестело на полу лужицей расплавленного металла. И он — гонщик, победитель, человек, которого она впервые увидела только вчера. Нет, даже не вчера — сегодня. Или вчера? Сколько сейчас времени? Который час? И главное — кто она теперь? Случайная девушка на одну ночь? Очередной трофей? В груди неприятно защемило. Алкоголь выветрился, оставив после себя только липкий осадок стыда и неуверенности. Агнесса осторожно, стараясь не разбудить его, приподнялась на локте — и тут же пожалела: низ живота отозвался тупой, напоминающей болью. Она замерла, пережидая, и вдруг поймала себя на том, что смотрит на него снова. На эти разлетевшиеся по подушке кудри, на беззащитно приоткрытые губы, на длинные ресницы, бросающие тени на скулы. Он тихо, почти неслышно вздохнул во сне и что-то пробормотал — неразборчивое, на итальянском, — и уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку. И Агнесса, сама того не ожидая, почувствовала, как её собственные губы растягиваются в ответ. Глупое, смущённое, совершенно неуместное тепло разлилось где-то под рёбрами, на мгновение перекрывая и головную боль, и сомнения. Она поспешно отвела взгляд, словно он мог увидеть её даже с закрытыми глазами. Но улыбка не исчезала. Она поднималась медленно, мышцы ныли так, будто она вчера не шампанское пила, а пробежала марафон. Едва сев на край кровати, Агнесса замерла, пережидая головокружение. Солнечный свет резал глаза, и она зажмурилась, прижав ладонь ко лбу. Она оглядела пол в поисках белья. Бюстгальтер нашёлся у изножья кровати, с сиротливо болтающейся половинкой застёжки, где вчера под его нетерпеливыми пальцами хрустнул крючок. Агнесса взяла его, повертела в руках. Безнадёжно. Она прикусила губу, чувствуя, как к горлу подступает дурацкий, неуместный комок обиды — не на него, на себя. Надела платье через голову, без белья, холодная серебряная ткань скользнула по коже непривычно гладко. Потянулась к молнии на боку — пальцы не слушались, соскальзывали. Пришлось встать, отвернуться к окну, выгнуть руку под неестественным углом. Молния подалась с тихим, ворчливым скрежетом. Потом она подобрала с пола кружевные трусики и, скомкав, сунула их подмышку, будто воровка, прячущая добычу. Сломанный бюстгальтер прижала локтем к боку. И только тогда позволила себе вновь посмотреть на него. Кими спал, раскинувшись на простынях, по которым ещё недавно она металась под ним. Солнечный свет золотил его плечи, путался в разбросанных по подушке кудрях, и в этом свете он казался нереальным — слишком красивый, слишком юный, слишком далёкий от неё. У него таких, как она, миллионы. Эта мысль обожгла трезвой констатацией факта. Она задержала дыхание, ожидая, что придёт боль, но вместо боли пришла пустота. Такая же, как внизу живота. Агнесса сглотнула и, не дыша, на цыпочках, босиком пошла к двери. Замок поддался беззвучно — он не запер его до конца, просто захлопнул, увлекая её на кровать. Она скользнула в коридор и аккуратно, почти нежно прикрыла за собой дверь. В коридоре было тихо — вечеринка давно закончилась, гости разъехались или спали в других комнатах. Где-то далеко гудел пылесос. Агнесса прижалась спиной к стене, переводя дыхание, и только сейчас заметила, что в кулаке всё ещё сжимает свои трусики. Она разжала пальцы и уставилась на красное кружево как на вещественное доказательство собственного безумия. — Ну и дура же ты, Агнесса, — прошептала она вслух, и губы сами собой растянулись в горькой, растерянной усмешке. Потом она надела туфли, пригладила волосы пальцами и пошла искать выход — подальше от моря, пальм и мальчиков которые называют тебя главным трофеем, чтобы наутро даже не проснуться. Зал встретил её тишиной — той особенной, кладбищенской тишиной, какая бывает только после очень громкой ночи. Вечеринка выдохлась, оставив после себя хаос: пустые бокалы на подоконниках, сбитые в кучу подушки, чей-то забытый пиджак, сиротливо висящий на спинке стула, и запах — смесь пролитого шампанского, сигаретного дыма и увядших цветов. Окна ещё не открывали, и воздух стоял густой, липкий, как сироп. Агнесса на цыпочках, всё ещё босиком, прошла мимо опрокинутого ведра с шампанским, мимо уснувшего прямо в кресле мужчины с развязанным галстуком, мимо горы чужих туфель у двери. Дальний диванчик у окна — тот самый, где она вчера пряталась от духоты, — нашёлся нетронутым. На нём, придавленная бархатной подушкой, сиротливо лежала её маленькая сумочка — скромный клатч на цепочке, который Александра вчера презрительно назвала «студенческим». Агнесса схватила его с той жадностью, с какой хватаются за спасательный круг. Расстегнула молнию — внутри телефон, помада, ключи от квартиры, мятая купюра. Она запихала в сумку скомканное нижнее белье, достала телефон, чтобы открыть приложение такси. Экран телефона показался ослепительно ярким, цифры расплывались. «Машина будет через 4 минуты». Она пригладила волосы влажными от нервной испарины ладонями и направилась к выходу. Стеклянные двери холла разъехались перед ней с тихим шипением, и два охранника у входа — здоровые, в чёрных костюмах, с непроницаемыми лицами — синхронно повернули головы. Их взгляды скользнули по ней — по измятому серебряному платью, по голым ногам, по отсутствию белья под тонкой тканью, по спутанным волосам и размазанной вчерашней туши. Один из них едва заметно приподнял бровь. Второй хмыкнул уголком рта — то ли осуждающе, то ли понимающе, то ли просто от скуки. Агнесса вскинула подбородок — настолько, насколько позволяло ноющее чувство стыда, — и прошла мимо, не удостоив их взглядом. Стеклянные двери закрылись за спиной, отрезая её от ночи, от него, от той девушки в серебре, которая вчера смеялась и пила шампанское. Улица встретила её влажной, солёной жарой. Солнце уже поднялось высоко, пальмы отбрасывали рваные тени, море вдалеке слепило до рези в глазах. У бордюра, урча стареньким двигателем, ждало такси — пыльная «Тойота» с облупившейся краской. Агнесса нырнула в салон, и на неё обрушилась духота — густая, как кисель, пахнущая дешёвым ароматизатором «ваниль», старым табаком и чужим потом. Кондиционер не работал, окна были закрыты, и воздух внутри застоялся, как вода в болоте. — Куда едем, сеньорита? — водитель, пожилой, с седыми усами, глянул на неё в зеркало заднего вида. Она назвала адрес, и машина тронулась. Агнесса откинулась на спинку сиденья, прижалась виском к горячему стеклу и закрыла глаза. Мир за веками окрасился в оранжевый — солнце просвечивало сквозь кожу, наполняя темноту тревожным, пульсирующим светом. Стекло мелко дрожало в такт двигателю, и эта вибрация отдавалась в висках. Она не плакала. Просто сидела, прижав к груди дурацкий клатч с уликами, и считала про себя повороты, чтобы не думать. Не думать о том, проснулся ли он. Заметил ли, что её нет. Искал ли взглядом. Или просто перевернулся на другой бок и засопел дальше, потому что у него таких, как она, действительно миллионы. Такси высадило её у парадного входа в отель — белоснежный, сияющий стеклом и мрамором, с пальмами в кадках и швейцаром в ливрее, который предупредительно распахнул перед ней дверь. Агнесса пробормотала «спасибо», не поднимая глаз, и скользнула в прохладный, пахнущий орхидеями холл. Её каблуки простучали по отполированному полу слишком громко. Лифт поднял её на нужный этаж с мягким, почтительным звоном. Коридор тонул в приглушённом свете бра, ковровая дорожка глушила шаги. Агнесса остановилась у своей двери, запустила руку в сумочку и принялась рыться в поисках ключ-карты. Пальцы натыкались на что угодно, кроме неё: тюбик помады, мобильник, мятое кружево, зарядный кабель, монетка, упаковка от таблетки... — Да где же ты… — прошептала она, и в этот момент дверь соседнего номера мягко отворилась. На пороге стояла Александра — свежая, как майская роза, с идеальной укладкой, от которой не отбился ни один волосок, в безупречном спортивном костюме кремового оттенка. От неё пахло дорогим увлажняющим кремом, цитрусами и той особой формой самодовольства, которая бывает только у людей, выспавшихся восемь часов. — Агнесса? — Александра приподняла идеально очерченную бровь, и в голосе её прозвучало искреннее изумление, смешанное с растущим любопытством. — Ты только вернулась? Она не спрашивала. Она утверждала. И взгляд её — острый, оценивающий, совсем не сонный — уже скользил по подруге, считывая каждую деталь: измятое платье, примятые волосы, отсутствие макияжа на бледном лице, и главное — багровые пятна на шее, которые не спрятать никаким воротником. Александра задержала взгляд на этих пятнах ровно на секунду дольше, чем требовали приличия, и губы её тронула ленивая, понимающая усмешка. — И кто этот счастливчик? — пропела она, прислоняясь плечом к дверному косяку. Агнесса наконец выудила из сумки проклятую ключ-карту и резко повернулась к подруге. Глаза её сверкнули — не злостью, скорее усталым, защитным раздражением. — Обожглась плойкой, — бросила она ровным, не терпящим возражений тоном. Александра открыла было рот — явно чтобы отпустить какую-нибудь язвительную, но меткую шутку, — но Агнесса уже приложила карту к замку. Дверь пиликнула, поддалась, и она скользнула внутрь, с тихим, но выразительным щелчком захлопнув её прямо перед носом подруги. В номере было темно и тихо. Нетронутая постель, задёрнутые шторы, на столике — бутылка воды и приветственная открытка от администрации отеля. Она прислонилась спиной к двери, прижав сумку к груди, и выдохнула долгим, прерывистым выдохом. Сердце колотилось где-то в горле. Александра не поверила ни на секунду — это было ясно. И всё же Агнесса не собиралась ничего объяснять. Не сейчас. Она оттолкнулась от двери, сбросила туфли и, не раздеваясь, рухнула лицом в подушку. Подушка пахла кондиционером и крахмалом — не морем, не кожей, не им. И Агнесса, сама того не ожидая, вдруг всхлипнула.

***

Солнце переползло на его лицо и настойчиво грело веки. Кими поморщился, ещё не просыпаясь, и рука его инстинктивно скользнула по простыне в сторону — туда, где ночью сворачивалась клубочком она, пахнущая шампанским и морем, тёплая, мягкая, его. Пальцы наткнулись на пустоту. Холодную. Давно остывшую. Он открыл глаза сразу, без промежуточных стадий дрёмы, и резко приподнялся на локте. Подушка рядом хранила вмятину от её головы, и на белом шёлке ещё темнел один-единственный волосок. Но самой её не было. Ни в кровати, ни в комнате. Дверь прикрыта неплотно, в щель тянет сквозняком. Платье, что мерцало на полу, исчезло. Он сел, спустив ноги на пол, и потёр лицо ладонями. В голове ещё плавали обрывки вчерашнего — её стоны, её пальцы в его волосах, её смущённая улыбка, когда он назвал её ягнёнком. Он оглядел комнату: смятые простыни, скомканная упаковка от презерватива на полу, его собственная рубашка, так и лежащая там, куда она вчера её отбросила. Всё на месте. Кроме неё. Он почувствовал укол — неожиданно острый, совершенно не пропорциональный ситуации. Девушка на одну ночь. Таких были десятки? Может быть. Но эта... Эта смотрела на него не с голодным обожанием фанатки, а с растерянной, хмельной дерзостью. Эта назвала его странным и не дала номер телефона. Даже фамилии своей не оставила. — Чёрт, — пробормотал он в тишину, и слово это прозвучало как-то слишком громко и слишком жалко. Он поднялся с кровати — тело отозвалось приятной, знакомой усталостью. Мышцы ныли, но не от гонки. Проходя мимо зеркала, он мельком глянул на себя и замер. На плечах, на лопатках, вдоль позвоночника — длинные, уже побледневшие царапины. Он медленно, почти благоговейно провёл пальцами по самой глубокой. — Il mio dolce agnello... — произнёс он негромко, пробуя слова на вкус. Он ещё раз провёл ладонью по царапинам, встряхнул головой, отбрасывая кудри с лица, и решительно направился к двери. Может, она ещё здесь. Может, пьёт кофе на террасе. Может, просто вышла подышать. В конце концов, он — Кими Антонелли, и он не привык проигрывать. Ни на трассе, ни за её пределами. Он быстро оделся, волосы, торчавшие во все стороны, он пригладил пятернёй — получилось небрежно, но ему шло. В зеркало он больше не смотрелся. Зеркало не могло показать то, что он хотел увидеть. Выходя из комнаты, он на мгновение задержался. Обернулся. Взгляд скользнул по смятым простыням, по тому месту, где она лежала. Вмятина от её головы уже почти разгладилась. Он нахмурился. — Non si scappa così, agnello, — пробормотал он себе под нос. Коридоры особняка были пусты и безмолвны. Лишь где-то на кухне гремела посуда — прислуга разбирала последствия ночного пиршества. Охранники у выхода вытянулись при его появлении, но он прошёл мимо, не заметив. Мысли его были заняты другим.Агнесса. Он спустился в подземный паркинг — прохладный, пахнущий бензином и резиной. Его собственный автомобиль, тёмно-серый суперкар, ждал его на своём месте. Кими скользнул в водительское кресло, захлопнул дверь, и тишина салона обняла его, как звуконепроницаемый кокон. Он не стал заводить двигатель. Вместо этого достал телефон, пролистнул контакты и нажал на имя, к которому он обращался даже по самой банальной просьбе. Гудки. Два. Три. На том конце ответили — хрипловатый, узнаваемый голос, в котором сквозило скорее удивление, чем раздражение: — Кими? Ты знаешь, который час? И ты должен отсыпаться после вчерашнего. — Тото, — перебил он, и его голос прозвучал серьёзнее, чем обычно. — Мне нужна твоя помощь. Срочно. На том конце повисла короткая пауза — та самая, в которой опытный руководитель взвешивает, стоит ли игра свеч. — Слушаю, — коротко, без эмоций. — Вчера на афтепати, — Кими откинулся на подголовник и прикрыл глаза, перед внутренним взором снова вспыхнула она. —Девушка. Её зовут Агнесса. Мне нужно узнать, кто она. Фамилию. Контакты. Откуда она. Мне нужен список всех гостей — полный список, со всеми «плюс один» и случайными приглашёнными. Всё, что есть. Снова тишина. Потом в динамике раздался низкий, понимающий смешок. — Агнесса, значит? — Тото явно улыбался, и в его голосе зазвенела та опасная смесь отцовской гордости и деловой хватки. — Она хоть знает, с кем связалась? Ладно, не отвечай. Я сделаю несколько звонков. Организаторы, служба безопасности — у них должны быть записи. Но ты понимаешь, что это личное, да? Не для прессы. Не для команды. — Это личное, — подтвердил Кими твёрдо. — Grazie, Toto. Я твой должник. — Ты и так мой должник после той аварии, — проворчал Вольфф, но теплота в его тоне сквозила даже сквозь помехи. — Дай мне пару часов. И, Кими? Не делай глупостей. — Никогда, — ответил он и сбросил вызов. Телефон лёг на пассажирское сиденье экраном вниз. Кими завёл двигатель, и мотор отозвался низким, голодным урчанием. Он выезжал из парковки, когда первые лучи утреннего солнца ударили в лобовое стекло, заливая салон золотом. Он ехал не домой и не на тренировку. Он ехал искать. И пусть весь этот город — с его отелями, пальмами и миллионами приезжих красавиц — попробует его остановить. agnello innocente ещё не знает, что охота началась.