il mio agnello innocente

Он склонился ниже, и его губы коснулись её живота — горячей, влажной кожи, всё ещё хранящей тепло постели и аромат её тела. Она вздрогнула, выгибаясь навстречу, и тихий, сдавленный стон сорвался с её губ. Кими провёл языком по разгорячённой коже — медленно, пробуя, наслаждаясь, — от ложбинки под рёбрами до края алого кружева, которое всё ещё отделяло его от самого желанного. — Ты даже вкуснее, чем я помнил, — пробормотал он, не отрывая губ. Агнесса извивалась под ним, пальцы её сжимали простыни, а дыхание стало рваным, неровным. Он не торопился. Наоборот — каждая секунда растягивалась в вечность, и он смаковал каждую. Зубами он поддел застёжку бюстгальтера — ту самую, предусмотрительно расположенную спереди, — и та легко поддалась. Крючки расстегнулись один за другим с тихим звуком, и алая ткань разошлась в стороны, обнажая грудь. Кими медленно, почти благоговейно снял бюстгальтер и отбросил его на пол. — Mio Dio… — выдохнул он, глядя на неё. И склонился. Язык коснулся соска — сначала легко, дразняще, затем настойчивее. Он обвёл его по кругу, посасывая, чувствуя, как тот твердеет под его прикосновением. Агнесса всхлипнула, спина выгнулась дугой, а пальцы зарылись в его волосы, сжимая кудри в кулаках. Он перешёл ко второй груди, уделяя ей то же внимание — губы, зубы, язык, — пока она не застонала в голос. — Кими… — её шёпот был сорванным, молящим. — Что, agnello mio? — он поднял голову, глядя на неё снизу вверх, и в его глазах плясали тёмные, голодные искры. — Скажи, что ты хочешь. Он не стал дожидаться ответа. Его пальцы скользнули вниз по животу, задержались на краю кружевных трусиков и накрыли её через влажный шёлк. Ткань была горячей, мокрой, и он медленно, с нажимом провёл подушечками пальцев по самой чувствительной точке. Агнесса вскрикнула, подаваясь бёдрами навстречу, и он повторил движение — теперь двумя пальцами, массируя её через тонкую, ставшую почти прозрачной ткань. — Ты такая мокрая, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — И вся моя. Он стянул трусики вниз, медленно, наслаждаясь каждым сантиметром обнажающейся кожи, и отбросил их туда же, где уже валялся бюстгальтер. Теперь она лежала перед ним полностью обнажённая, дрожащая, распахнутая — и прекрасная до боли. Его пальцы вернулись к её лону, на этот раз без преград. Он провёл по складочкам, раздвигая их, изучая, и один палец медленно скользнул внутрь. Агнесса задохнулась, впиваясь ногтями в его плечи, а он, не отрывая от неё взгляда, начал двигать пальцем — медленно, глубоко, заполняя её. — Смотри на меня, — приказал он низким, охрипшим голосом. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь. Её бёдра дрожали, дыхание сбивалось, и он чувствовал, как она сжимается вокруг его пальцев . Агнесса смотрела на него, как он просил, — расширенными, затуманенными глазами, в которых отражался свет уличных фонарей, льющийся в окно. Её губы приоткрылись, чтобы выкрикнуть его имя, и он накрыл их поцелуем, проглатывая этот крик, и в тот же миг мир взорвался резким, пронзительным автомобильным гудком. Кими дёрнулся всем телом, едва не врезавшись в бампер впереди стоящей машины. Пробка перед светофором рассосалась, пока он витал в облаках, и теперь водитель сзади нетерпеливо сигналил, требуя двигаться вперёд. Кими тряхнул головой, прогоняя наваждение, и нажал на газ. Руки дрожали. Дыхание было рваным. Он опустил стекло ниже, впуская прохладный ночной воздух, но это мало помогало — перед глазами всё ещё стояла она. Он доехал до отеля на автопилоте. Припарковался на том же месте, что и вчера. Заглушил двигатель. И зарылся лицом в ладони, упав лбом на руль. Тишина. Только море шумит где-то внизу, и сердце колотится в груди — гулко, неровно. Зачем он приехал? Зачем? Чтобы она опять его выгнала? Чтобы снова увидеть этот раздражённый взгляд и услышать «ты невыносим»? Или потому что завтра он улетает в Токио и не знает, когда вернётся? А она здесь. Одна. В номере, где только что примеряла это чёртово бельё и пила вино с подругой. Он поднял голову и посмотрел на её окна. Там горел свет. Значит, не спит. Может, ждёт. А может, уже забыла и смеётся над очередной шуткой Александры. Его пальцы сжали руль. Позвонить? Подняться? Что он ей скажет? «Привет, я приехал, потому что ты прислала мне фото, и я не мог думать ни о чём другом, и мне плевать, что будет завтра»? Или просто: «Я улетаю. Хотел увидеть тебя перед отъездом. Можно?» Телефон снова завибрировал. На этот раз Джордж. Сообщение: «Ты где? Тото ищет. Сказал, чтобы ты не наделал глупостей». Кими горько усмехнулся. Поздно. Он уже здесь. Уже приехал. Уже наделал. Он вышел из машины и захлопнул дверцу. Ночной воздух обжёг разгорячённое лицо, и он, не давая себе времени передумать, направился к входу в отель. Потому что завтра — Токио. Потому что две недели — это вечность. Потому что она там, наверху, и он должен её увидеть. Хотя бы на минуту. Хотя бы для того, чтобы сказать: «Я вернусь». Или просто: «Жди». Кими поднялся на нужный этаж, и шаги его, обычно уверенные и размашистые, теперь были тихими, почти крадущимися. Коридор тонул в приглушённом свете бра, ковровая дорожка глушила звуки, и только где-то вдалеке едва слышно гудел лифт. Он уже подходил к её номеру, когда краем глаза заметил движение. В сторону соседней двери, той самой, где ещё недавно жила Александра, двигался Шарль. Он бережно, как величайшую драгоценность, нёс на руках спящую жену. Александра, всё ещё в том самом шёлковом халате цвета шампанского, уютно устроилась у него на груди, прижавшись щекой к плечу. Её глаза были закрыты, дыхание — ровным и глубоким, а на губах застыла лёгкая, безмятежная улыбка. Шарль, заметив Кими, коротко кивнул и прижал палец к губам: тихо. Потом скрылся за дверью. Кими остался один в коридоре. Дверь Агнессы была прямо перед ним. Номер 312. Табличка, простая и ничем не примечательная, вдруг показалась ему стеной крепости. Он поднял руку, чтобы постучать, но замер, не донеся кулака до дерева. Что он скажет? «Привет, я улетаю»? «Привет, я увидел твоё фото и не мог не приехать»? «Привет, я идиот, но я здесь»? Он стоял, прислонившись лбом к дверному косяку, и слушал тишину. Из номера не доносилось ни звука. Может, она уже спит. Может, ей не до него. Дверь соседнего номера открылась. Кими вздрогнул и выпрямился. Из номера вышел Оскар — в простой домашней футболке, с телефоном в руке. Видимо, собирался спуститься в лобби или просто выйти подышать. Увидев Кими, он замер. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга — два гонщика, два соперника, два совершенно разных человека, которых свела одна женщина. — Антонелли, — произнёс Оскар негромко, и в его голосе не было ни враждебности, ни вызова. Только спокойная, усталая прямота. — Ты не подходишь такой, как она. Кими открыл рот, но Оскар не дал ему сказать. — Я серьёзно. Она хорошая. Настоящая. Не из нашего мира. И если ты собираешься просто поиграть и уехать в свой Токио, — он кивнул на телефон в руке Кими, где, вероятно, всё ещё висело непрочитанное сообщение от Джорджа, — то лучше уйди сейчас. Не порти ей жизнь. Она этого не заслужила. Он не стал ждать ответа. Просто прошёл мимо, сунув телефон в карман, и скрылся за поворотом коридора, оставив после себя только тишину и эхо его слов. Кими остался стоять у двери. Рука его, всё ещё поднятая для стука, даже не смотря на то, что она было неплотно прикрыта Шарлем,медленно опустилась. Он смотрел на табличку «312» и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Оскар был прав. Во многом прав. Но он всё ещё здесь. Кими всё ещё стоял у двери, переваривая слова Оскара, когда донёсся сонный, невнятный голос: — Дверь не учили закрывать, что ли... В проёме, пошатываясь и щурясь от яркого света бра, стояла Агнесса. Босиком. В том самом алом кружевном белье, которое он только что разглядывал на экране телефона. Волосы растрёпаны, щёки пылают, а в глазах — та самая хмельная, обиженная муть, какая бывает у людей, выпивших лишнего и переживших слишком много эмоций за один вечер. Увидев его, она замерла, скрестила руки на груди и вызывающе вскинула подбородок. — О, — произнесла она с пьяной, колкой иронией. — Сам Кими Антонелли. Соизволил. Четыре часа. Я ждала. А ты... ты даже не ответил. А потом я... мы... и ты... — она запнулась, потеряв нить, но быстро нашлась: — Ты невыносим! — Agnese, — выдохнул он, отводя взгляд от её тела, потому что смотреть на неё сейчас, в этом белье, пьяную и обиженную, было выше его сил, — ты пьяна. — Я в порядке! — возразила она и чуть не упала, зацепившись пяткой за край ковра. Кими инстинктивно шагнул вперёд и подхватил её за локоть. — Не трогай меня. Я не собираюсь с тобой спать. Ты... ты думаешь, если приехал, то я сразу... а вот и нет. У меня принципы. Я тебе не та... не та девушка с яхты. — Я знаю, — тихо ответил он, мягко, но настойчиво подталкивая её обратно в номер. — Ты не она. Ты — Агнесса. А теперь давай-ка ты ляжешь. — Не указывай мне! — но она уже позволила довести себя до кровати. Ноги её подкашивались, и когда край матраса коснулся бёдер, она рухнула на него, как подкошенный цветок. — Ты... ты меня игнорировал. А я... я надела это для тебя, дура... — её голос дрогнул, и в нём послышались слёзы. — Я думала, ты... а ты... — Тише, — он вздохнул, осторожно приподнимая её ноги и укладывая вдоль простыни. Затем потянулся за одеялом и, стараясь не смотреть на кружева, укутал её до подбородка. — Тсс. Всё. Я здесь. Она что-то ещё бормотала — про четыре часа, про то, что он «самый наглый, самый невыносимый», — но слова становились всё тише, всё медленнее, пока не превратились в ровное, глубокое дыхание. Кими посидел минуту, глядя на неё — завёрнутую в одеяло, беззащитную, — а потом сдался. Осторожно, чтобы не разбудить, лёг рядом поверх покрывала и прижал тёплый, укутанный кокон к себе. Её голова сама нашла изгиб его плеча. — Я вернусь, — прошептал он в её волосы. — Слышишь? Я вернусь. Она не ответила — уже спала. А он лежал, глядя в потолок, и считал часы до рассвета. Он остался. Не потому, что некуда было идти — его ждали в отеле, Джордж слал сообщения, Тото наверняка мерил шагами номер, — а потому, что уйти сейчас было бы выше его сил. Она спала, укутанная в одеяло, как в кокон, и впервые за всё время их знакомства не убегала, не спорила, не била его по рукам. Просто спала. Кими сидел, прислонившись спиной к изголовью, и смотрел на неё. В полумраке, пронизанном лунным светом из неплотно задёрнутых штор, её лицо казалось совсем юным — разгладились морщинки между бровями, исчезла настороженность, и только ресницы чуть подрагивали во сне. Он медленно, почти благоговейно склонился и уткнулся носом в её волосы. Вдохнул. Она пахла тем же, чем в их первую ночь: шампанским, ночным морем и чем-то неуловимо своим — может, лавандой. К этому запаху теперь примешивался лёгкий аромат белого вина и соевого соуса от роллов, но даже это не портило его. Наоборот — делало её живой. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслась вся последняя неделя: балкон, луна, её пощёчина, её смех в машине, её фото — то самое, из-за которого он сорвался и примчался сюда. И вот теперь она спит в его объятиях, пьяная, обиженная, в том самом алом белье, которое он выбирал с таким трепетом. — Ты даже не представляешь, что ты со мной сделала, — прошептал он в её макушку. — Ты перевернула всё. Всё, agnello mio. Она не ответила. Только вздохнула во сне и чуть крепче прижалась к нему. Он так и просидел до рассвета — прижимая её к себе, вдыхая аромат её волос, слушая размеренное дыхание. И когда первые лучи солнца заглянули в окно, он осторожно, стараясь не разбудить, высвободился из-под неё. Поправил одеяло. Постоял, глядя на спящую, и, наклонившись, коснулся губами её виска. — Я вернусь, — повторил он вчерашнее обещание. — Слышишь? Я вернусь. Жди. Он ещё несколько минут стоял неподвижно, глядя на неё — спящую, укутанную в одеяло, беззащитную и прекрасную в своей растрёпанной, пьяной искренности. Потом уголки его губ дрогнули в слабой, нежной улыбке. — Бельё тебе идёт, — произнёс он тихо, почти шёпотом, словно боялся разбудить. — Я знал, что угадал с размером. Она не ответила. Только вздохнула во сне и повернулась на бок, поджимая колени к груди. Кими развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, почти беззвучным щелчком. Коридор встретил его пустотой и приглушённым светом. У лифта он на мгновение задержался, бросил последний взгляд на дверь номера 312, но возвращаться не стал. Просто шагнул в кабину и нажал кнопку первого этажа. До своего отеля он доехал на автопилоте. Утро уже вступало в свои права: солнце поднялось над морем, заливая набережную розоватым золотом, и первые чайки уже начали свою ежедневную перекличку. В лобби было тихо, только портье за стойкой сонно перебирал бумаги. Но в коридоре его уже ждали. Джордж мерил шагами расстояние от лифта до двери номера Кими и обратно — методично, нервно, как зверь в клетке. Его идеальная укладка слегка растрепалась, а рубашка была помята ровно настолько, чтобы выдать: он не спал всю ночь. Рядом, опершись плечом о стену, стоял Тото. Вид у него был не просто встревоженный — мрачный, как грозовая туча. Он не ходил, не жестикулировал, но в его неподвижности было куда больше напряжения, чем в беготне Джорджа. — Антонелли! — воскликнул Рассел, завидев его. — Ты... ты где был?! Мы уже собирались звонить в полицию! В больницы! В морги! Тото чуть не отправил за тобой вертолёт! Кими поднял руку, останавливая поток упрёков. У него не было сил. Ни спорить, ни оправдываться, ни даже шутить в ответ. Он молча прошёл мимо напарника, мимо босса, вставил ключ-карту в замок и толкнул дверь. — Кими, — голос Тото прозвучал сзади — не приказной, но твёрдый, — что с тобой? Антонелли обернулся на мгновение, и в его глазах была такая глубокая, выстраданная усталость, что Вольф осёкся. Взрослый мужчина, руководитель команды, повидавший всё на своём веку, вдруг увидел перед собой не наглого юниора, а очень молодого, очень измотанного парня, который только что сделал что-то важное и пока не знает, правильным ли оно было. — Со мной всё в порядке, — ответил Кими тихо. — Просто... дайте мне пару часов. Рейс в семь, я помню. Я буду готов. Он закрыл дверь, не дожидаясь ответа. В номере было темно и прохладно. Шторы задёрнуты, кондиционер тихо гудел. Кими, не раздеваясь, рухнул на кровать лицом вниз. Пружины жалобно скрипнули. Он потянулся к тумбочке, нащупал телефон и, всё ещё не открывая глаз, набрал номер, который знал наизусть с детства. Гудки. Два. Три. На том конце ответил родной, сонный голос. — Алло, мам... — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я, кажется, влюбился.