il mio agnello innocente

Гонка в Монако — это не просто соревнование. Это симфония рёва, скорости и риска, разыгранная на узких улочках, где каждая ошибка может стать последней. Трибуны, залитые послеполуденным солнцем, гудели, как растревоженный улей: флаги развевались, зрители скандировали имена, а воздух дрожал от нетерпения. На стартовой решётке болиды выстроились в боевом порядке, и «Мерседес» под номером двенадцать занимал первую позицию — поул, завоёванный вчера в блестящем стиле. Кими сидел в кокпите, уже пристёгнутый, и смотрел на красные огни, которые вот-вот должны были погаснуть. Его лицо скрывал шлем, но внутри бушевала буря. Он не мог выбросить из головы это фото. Каждый раз, закрывая глаза, он видел обнажённое плечо, багровые пятна на коже — и самодовольную ухмылку Пиастри. Это было невыносимо. Но он дал слово. Он обещал Дориан и Джорджу, что разберётся с этим после гонки. И сейчас его задача — трасса. Только трасса. Огни погасли. Двадцать моторов взревели одновременно, и болиды сорвались с места, как стая разъярённых хищников. Кими стартовал безупречно: он мгновенно ушёл в отрыв, заблокировав попытки Шарля атаковать с левого фланга. Но уже в первом повороте — «Сент-Девот» — он заметил оранжевый болид «Макларен», который проскользнул мимо «Феррари» и вышел на третье место. Оскар. Он был неожиданно быстр. Слишком быстр для того, кто вчера едва не разбил машину и квалифицировался почти последним. Пиастри словно переродился: его траектории были выверены до миллиметра, торможения — точны, а разгон — агрессивен. Он обошёл Ландо, потом — Алонсо, и к пятому кругу уже дышал в спину Джорджу, идущему вторым. Кими сжимал руль, чувствуя, как адреналин смешивается с яростью. Он понимал, что Оскар играет с ним. Это была не просто гонка — это была психологическая дуэль. Каждый раз, когда «Мерседес» и оранжевый «Макларен» сближались в поворотах, Кими чувствовал, как внутри поднимается волна жгучей, неконтролируемой злости. Но он держался. Проходил «Мирабо» чисто, не давая эмоциям взять верх. На седьмом круге Пиастри пошёл в атаку на Джорджа, и Рассел, защищая позицию, заблокировал внутреннюю траекторию. Но Оскар нырнул снаружи и вышел вперёд, вытеснив Джорджа. Трибуны ахнули. Теперь он был вторым. И нацелился на Кими. В боксах «Макларен» царило напряжение. Андреа Стелла стоял у мониторов, скрестив руки, и наблюдал за телеметрией. Он видел, что его пилот рискует больше обычного, что его пульс зашкаливает, а движения на руле резкие, почти агрессивные. Оскар нервничал. Он не знал, получил ли Антонелли то фото. Не знал, открыл ли он его. Вдруг сообщение не доставилось? Вдруг Кими был так увлечён своей девушкой, что даже не посмотрел на экран? Эта мысль жгла его изнутри. Он должен был убедиться. Должен был увидеть реакцию. Но через шлем и тонированное стекло не было видно ничего. И от этой неизвестности Пиастри бесился ещё больше. На десятом круге он предпринял отчаянную атаку. Выходя из тоннеля, он нагнал Кими и попытался пройти его по внутренней в «Нувель Шикан». Но Антонелли, словно предвидя манёвр, сместился влево и перекрыл траекторию. Колёса их машин едва не соприкоснулись. Оскар вынужден был отступить, но его ярость только возросла. Он давил на газ, проходя повороты на грани фола, и стюарды уже вывесили предупреждение о превышении границ трассы. На трибуне, в VIP-ложе, Агнесса сидела между Мэгги и Александрой и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой ком. Она уже не боялась камер — её страх был направлен на трассу, на черный болид, который сейчас защищал лидерство. Она видела, как Оскар наседает, как его оранжевая машина мелькает в зеркалах Кими, и её сердце колотилось где-то в горле. — Почему он так рискует? — прошептала она, не отрываясь от экрана. — Пиастри же... он же вчера был никакой. Агнесса хотела отвлечься, выдохнуть, и машинально достала телефон. Просто проверить время. Просто открыть камеру и посмотреть, не размазалась ли тушь. Она нажала на значок, но палец дрогнул, и вместо камеры открылись заметки. Она уже хотела закрыть их, когда взгляд зацепился за последнюю запись. Ту, что была сделана вчера. «Проект: дом. Клиент: Оскар Пиастри. Стиль: тёплые тона, дерево, камень. Освещение: мягкое, рассеянное. Важное: голая на кровати». Агнесса замерла. Кровь отхлынула от лица. Что за бред? Она не брала заказ у Оскара. Она не писала это. Или... писала? Её пальцы задрожали, и она вгляделась в запись, пытаясь вспомнить хоть что-то. Но память была пуста, как чистый лист. Только обрывки: стук в дверь, коридор, апельсиновый сок... И темнота. Глубокая, непроглядная темнота. А потом — утро, слабость, красные пятна на шее. Аллергия. Она же сама себе сказала, что это аллергия. Но теперь, глядя на эти строчки в заметках, она поняла: это была не аллергия. Это был он. Оскар. Что-то случилось вчера. Что-то, о чём она не помнила. И это что-то было настолько чудовищным, что её подсознание заблокировало воспоминания. Она подняла глаза на трассу, где оранжевый «Макларен» снова шёл в атаку. Её сердце забилось так быстро, что стало трудно дышать. Оскар. Он был там. Он что-то сделал. И теперь он пытался уничтожить Кими. А Кими ничего не знал. Кими гнал, защищая лидерство, и даже не подозревал, что его главный враг сидит не в кокпите — он стоит за спиной его любимой. — Агнесса? — Мэгги тронула её за руку. — Ты побледнела. Что случилось? — Ничего, — прошептала она, блокируя экран. — Всё хорошо. Просто... гонка. Я переволновалась. Но это была ложь. И она это знала. Одиннадцатый круг начался для Оскара как последний шанс. Он видел черный «Мерседес» перед собой — всего в нескольких корпусах, — и каждая клетка его тела дрожала от желания обойти, сломать, уничтожить. Антонелли был прямо перед ним. Тот самый Антонелли, который украл его победы, его славу, его девушку. Тот, кто сейчас, наверное, даже не думал о фото — или, наоборот, думал, и от этого шёл ещё быстрее. Оскар не знал. И эта неизвестность сводила его с ума. Он нажал на газ сильнее, чем позволяла траектория. В повороте он рискнул пойти по внешней, надеясь, что Кими оставит просвет. Но Антонелли, словно чувствуя его намерения, сместился ровно настолько, чтобы закрыть проход. Оскар вырубился из зоны аэродинамического мешка и дёрнул руль, пытаясь удержать машину. Задние колёса сорвались в пробуксовку. Болид вильнул. Оскар попытался выровнять, но было поздно: заднее правое колесо ударилось о барьер с такой силой, что карбон раскрошился, как яичная скорлупа. Машина закрутилась, чиркнула носом о противоположную стену и замерла, перегородив трассу. Тишина. Только свист пара из пробитого радиатора и скрежет деформированного металла. Оскар сидел в кокпите, вцепившись в руль, и его грудь вздымалась от ярости. Он не выиграл. Даже не финишировал. Его гонка закончилась. — Чёртов Антонелли!!! — заорал он в радио, и его голос сорвался на визг. — Это он! Он меня выдавил! Ты видел?! Он специально закрыл траекторию! Эта итальянская мразь! Он всегда всё портит! Всегда! Его крик разнёсся по каналу «Макларен», и механики на пит-уолл переглянулись. Стелла, стоявший у мониторов, побледнел. Он нажал кнопку и заговорил — резко, жёстко, не терпящим возражений тоном: — Пиастри! Немедленно прекрати! Ты на открытом канале! Возьми себя в руки! — Плевать! — рявкнул Оскар. — Я мог выиграть! Я должен был выиграть! А он... он опять!.. — Оскар! — голос Стеллы прозвучал как удар хлыста. — Замолчи. Немедленно. Ты слышишь меня? Выйди из машины и иди в боксы. Разговор будет позже. Оскар затих. Его дыхание было тяжёлым и рваным, но он подчинился. Расстегнул ремни, выбрался из покорёженного болида и, бросив последний взгляд на трассу, где «Мерседес» уходил всё дальше, побрёл к барьерам. Его плечи дрожали, но он не плакал. Он был слишком зол для слёз. А трасса жила своей жизнью. Жёлтые флаги, затем — режим виртуальной безопасности. Маршалы убирали обломки, а пелотон сбросил скорость. Кими прошёл этот участок спокойно, даже не взглянув на разбитый «Макларен». Он был сосредоточен. Фото всё ещё жгло память, но он загнал эту боль глубоко внутрь. Сейчас не время. Сейчас — гонка. Круги шли один за другим. Джордж держался вторым, стабильный и надёжный, как всегда. А за его спиной происходило неожиданное: Льюис Хэмилтон, чей болид в последние сезоны редко блистал, сегодня словно обрёл второе дыхание. Он обошёл Шарля, потом Сайнса и к концу гонки уже наступал на пятки Джорджу. В последнем повороте Льюис предпринял атаку, но Рассел удержал позицию — второе место осталось за ним. Кими пересёк финишную черту первым. Клетчатый флаг. Поул. Победа. Трибуны взорвались овациями. Его имя скандировали со всех сторон, и черный болид, замедляясь, катился по прямой, окутанный облаком дыма от жжёной резины. Но внутри кокпита не было эйфории. Кими сидел, всё ещё сжимая руль, и смотрел в одну точку. Пазл сложился. Дориан не могла быть с Агнессой. Они вместе ехали в отель, она высадила его и поднялась на свой этаж. Агнесса была в номере одна. Или не одна. Или... он не знал. Но Дориан солгала. Она солгала, чтобы он не сорвался. И теперь, когда адреналин гонки схлынул, эта мысль ударила его с новой силой. Машина затормозила в боксах. Он заглушил двигатель, снял шлем и выбрался наружу. Его лицо было мокрым от пота, а в глазах стояла та самая, знакомая Джорджу тьма. Рассел, уже выбравшийся из своего болида, заметил это и мгновенно оказался рядом. — Кими, — он схватил его за плечо и зашептал быстро, настойчиво, не давая никому услышать. — Веди себя адекватно. Я знаю, о чём ты думаешь. Знаю, что ты сейчас хочешь сделать. Но не здесь. Не сейчас. Ты выиграл. Ты — чемпион этого этапа. Не порти себе карьеру. Не дай ему победить. — Я знаю, что она соврала, — глухо произнёс Кими, не глядя на напарника. — Дориан. Она не могла быть с Агнессой. Джордж сглотнул. Он проиграл гонку и это всё ещё саднило, — но сейчас, глядя в лицо друга, он забыл о своём разочаровании. — Да, — признал он тихо. — Она соврала. Но она сделала это ради тебя. И если ты сейчас сорвёшься — всё было зря. Всё. Понимаешь? Кими молчал. Его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. Он смотрел куда-то сквозь толпу механиков, сквозь бок болида, сквозь весь этот триумфальный хаос. И где-то там, вдалеке, он видел только одно — её лицо. Его Агнессу. И Оскара. И красные отметины на бледной коже. — Я разберусь с ним, — произнёс он наконец. Трибуны ликовали. Море флагов взметнулось над рядами, и воздух дрожал от скандирования: «Ан-то-нел-ли! Ан-то-нел-ли!» Агнесса стояла в VIP-ложе, вцепившись в поручень, и чувствовала, как по щекам текут слёзы — не горькие, не солёные, а лёгкие, почти невесомые, как утренняя роса. Она не знала, что можно плакать от счастья так, чтобы не чувствовать боли. Оказывается, можно. Мэгги рядом с ней прыгала, как сумасшедшая. Её косички, заплетённые Агнессой утром, растрепались, а глаза сияли тем самым, антонеллиевским огнём, который она унаследовала от брата. Она кричала что-то — слова тонули в общем гуле, — но Агнесса разбирала только: «Мой брат! Мой брат — чемпион!» Её голос срывался, и она то и дело обнимала Агнессу, прижимаясь к ней всем телом, как будто пыталась разделить свою радость через объятия. Александра стояла чуть в стороне и улыбалась — сдержанно, но искренне. Её Шарль финишировал пятым, и для него это был неплохой результат, хотя, конечно, не тот, на который он рассчитывал. Но сейчас, глядя на Агнессу, она не думала о гонке. Она думала о том, как сильно изменилась её подруга за эти несколько недель. Из испуганной, потерянной девушки, которая пряталась на балконе от шумного света, она превратилась в женщину, стоящую в лучах софитов и не отводящую взгляда. — Я горжусь тобой, — произнесла Александра одними губами, но Агнесса не услышала. Она всё ещё смотрела на трассу, где «Мерседес» замер на почётном круге. Но внутри неё, под слоем радости, уже зрело что-то ещё. Что-то, что не давало покоя. Заметки в телефоне. Запись, которую она не делала. Слова, которые она не писала. Всё это крутилось в голове, как навязчивая мелодия, от которой нельзя избавиться. Что-то было не так. Что-то важное ускользало от неё, и она не могла ухватить это за хвост. А внизу, на подиуме, уже шли приготовления к церемонии. Механики расставили барьеры, журналисты заняли места, и три болида — два «Мерседес» и один «Феррари» Хэмилтона, — замерли перед пьедесталом. Кими стоял на верхней ступени, и солнце играло в его влажных кудрях, освещая лицо, которое должно было сиять триумфом. Он улыбался — он знал, что должен улыбаться, — но его пальцы, сжимавшие кубок, были напряжены до белизны. Стекло холодило ладони, и он вцепился в него, как в якорь, удерживающий его от падения в бездну. Каждый раз, когда вспышка камеры выхватывала его лицо, он заставлял уголки губ приподниматься. Он был чемпионом. Он выиграл. Он должен радоваться. Джордж, стоявший на второй ступени, искоса наблюдал за напарником. Он видел каждую напряжённую мышцу, каждый взгляд, брошенный не на толпу, а куда-то внутрь себя. Рассел был расстроен своим вторым местом — он хотел победить, — но сейчас он забыл о разочаровании. Всё, что его волновало, — это чтобы Кими не сорвался. Не здесь. Не сейчас. Не перед камерами. Льюис, поднявшийся на третью ступень, удивлённо оглядывал обоих — он явно чувствовал напряжение, но не понимал его причины. Шампанское взорвалось фонтанами. Пробки хлопнули, и золотистая жидкость полилась рекой, заливая комбинезоны, лица, кубки. Кими заставил себя смеяться, когда Джордж облил его, и сам направил бутылку в сторону Льюиса. Это был спектакль. И он играл свою роль. Но каждый раз, когда его пальцы сжимали стекло, он представлял, как сжимает горло Оскара. В ложе Агнесса вдруг почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Резкая, неожиданная, как удар под дых. Она прижала ладонь ко рту и зажмурилась. Во рту стоял привкус — странный, горьковатый, с оттенком апельсина. Апельсина. Она же не пила сегодня апельсиновый сок. Она вообще не пила его с тех пор, как... как вчера? Вчера, в номере Оскара. Он предложил ей сок. Апельсиновый. Свежевыжатый. И она пила его. А потом... Её затошнило сильнее. Голова закружилась, и она схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Мэгги, заметив это, обернулась и нахмурилась: — Агнесса? Что с тобой? Ты бледная. — Ничего, — выдавила она, пытаясь улыбнуться. — Просто... слишком много солнца. Я сейчас вернусь. Она вырвалась из ложи и, не оглядываясь, побежала вниз по лестнице, туда, где, как она помнила, был туалет. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре, а перед глазами всё плыло. В висках стучало. Апельсиновый сок. Заметки. Красные пятна. Оскар. Что-то случилось. Что-то случилось вчера, и она должна была вспомнить. Должна была понять. Пока не стало слишком поздно. Она вбежала в туалет, едва не споткнувшись о порог, и, не глядя, метнулась к раковине. Холодная вода — вот что ей сейчас нужно. Умыться. Прийти в себя. Смыть этот привкус апельсина, который всё ещё стоял во рту, смешиваясь с желчью. Она включила воду на полную мощность и, наклонившись, плеснула в лицо. Капли потекли по щекам, по шее, за шиворот, но тошнота не отступала. Она подняла голову и встретилась со своим отражением в зеркале: бледное лицо, расширенные зрачки, влажные пряди, прилипшие ко лбу. И за её спиной — отражение мужской фигуры, возникшей из ниоткуда. Она не успела обернуться. Сильные руки схватили её за плечи и резко, безжалостно прижали к холодному краю раковины. Удар вышиб воздух из лёгких. Она вскрикнула, но звук потонул в шуме воды. Пальцы, сжимавшие её плечи, были грубыми и требовательными, а тело, прижавшееся сзади, — горячим и чужим. — Попалась, — раздался голос у самого уха. Низкий. Знакомый до тошноты. Оскар. Она дёрнулась, но он держал крепко, буквально вдавливая её в раковину. Её ладони скользили по мокрому фаянсу, не находя опоры. В зеркале она видела его лицо: перекошенное, красное, с той самой жуткой, самодовольной ухмылкой, которую она уже видела вчера. — Что ты делаешь?! — выдохнула она, пытаясь вырваться. — Отпусти! — Заткнись, — прошипел он, наклоняясь ближе. Его дыхание обожгло ей ухо. — Ты думала, что можешь просто так уйти вчера? Думала, я не закончил? Ты — никто. Дешёвая подстилка Антонелли. Его пальцы скользнули с плеч вниз, к талии, грубо сжимая ткань её майки. Она закричала — но его ладонь тут же зажала ей рот, заглушая звук. В зеркале она видела только его лицо и свои собственные глаза, полные ужаса.