Espada

Это полная хрень… мысль мелькнула у меня в голове, когда я стоял у края тротуара и смотрел, как кучку скинхедов избивает группа чернокожих парней. Вчера они ходили по району с наглыми рожами, громко смеялись и цеплялись к прохожим, а сегодня лежали на мокром асфальте, прикрывая головы руками. Мир — это просто большая, жестокая ирония. Мир, где одно правило работает без исключений: сильные пожирают слабых. И неважно, кто ты — правый, левый, богатый, бедный, правильный или нет. Если рядом появляется кто-то сильнее, все твои принципы летят к чёрту. Остаётся только сила и страх. Я стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел, как всё это заканчивается. Удары становились реже, кто-то из нападавших тяжело дышал, кто-то смеялся, а один из лежащих на земле только тихо стонал, свернувшись калачиком. Люди проходили мимо, делая вид, что ничего не происходит. Кто-то ускорял шаг, кто-то отворачивался. Город жил своей обычной жизнью: машины проезжали мимо, где-то хлопнула дверь подъезда, ветер гонял по дороге обрывки газет и пустые пакеты. Всё выглядело так буднично, будто подобные сцены — просто ещё одна часть городского пейзажа. — Чувак, ты идёшь? — меня толкнули в плечо. Я обернулся и уставился на Майка. Пухлый парень с круглым лицом и россыпью прыщей на щеках. Он был одет в серую толстовку с растянутыми рукавами и свободные чёрные шорты, хотя утро было довольно прохладным. На его кроссовках уже налипла грязь, а рюкзак висел на одном плече, как обычно. Майк был моим лучшим другом, хотя иногда казалось, что мы совершенно разные люди. — Ещё раз толкнёшь меня — зубы выбью, — прошипел я. Он вздрогнул и на секунду уставился на меня, словно пытаясь понять, шучу я или нет. Потом нервно усмехнулся и поправил лямку рюкзака. — Ладно-ладно… спокойно, — пробормотал он. Мы пошли дальше по улице в сторону школы. Асфальт под ногами был ещё влажный после ночного дождя, и воздух пах холодом, пылью и чем-то металлическим. Слева тянулись старые пятиэтажки с облупившейся краской на балконах, справа — ряд маленьких магазинов, половина из которых ещё была закрыта. Где-то гудел старый автобус, а у остановки уже собралась небольшая толпа людей с сонными лицами. Я молчал, глядя перед собой. В голове всё ещё крутилась та же мысль: сильные пожирают слабых. Всегда так было. Просто люди любят притворяться, что это не так. Они придумывают законы, мораль, правила, но стоит появиться настоящей силе — и всё это рассыпается, как карточный домик. — Ты опять завис, — сказал Майк спустя пару минут. — Смотрел на ту драку, да? Я пожал плечами. — И что? — Ничего… просто это странно, — он почесал затылок. — Ты так на них смотрел, будто что-то высчитывал. Я хмыкнул. — Я и высчитывал. — Что именно? — Кто победит. Майк тихо фыркнул. — Это и так было понятно. Их было больше. — Дело не только в количестве, — сказал я. — Один из тех, что в чёрной куртке, начал всё. Видел, как он двигался? Он бил первым, быстро, без колебаний. Остальные просто последовали за ним. Майк нахмурился. — Ты слишком много об этом думаешь. — Может быть. Мы свернули на длинную улицу, ведущую прямо к школьному двору. Здание уже было видно издалека — большое, серое, с длинными рядами одинаковых окон. У ворот стояли группы учеников: кто-то смеялся, кто-то курил, кто-то просто сидел на низком заборе, лениво листая телефон. — Иногда мне кажется, — сказал Майк после паузы, — что ты смотришь на людей как на… не знаю… фигуры на шахматной доске. — Потому что они и есть фигуры. — Тогда кто ты? Я на секунду задумался и посмотрел на толпу у школьных ворот. На громких парней из старших классов, которые толкались и ржали, на тихих первоклашек с огромными рюкзаками, на учителя, который стоял у входа и проверял часы. — Я? — тихо сказал я. — Я тот, кто пытается понять правила игры. Ветер снова поднялся и прошёлся по улице холодным порывом. Майк поёжился и натянул капюшон. — Ну и странный же ты, — пробормотал он. Я лишь усмехнулся. Потому что если этот мир действительно работает по одному простому правилу — сильные пожирают слабых, — тогда рано или поздно нужно решить, кем именно ты собираешься быть. И я уже начинал понимать, что самый опасный человек — не тот, у кого больше силы. Мы прошли мимо шумной группы у ворот и остановились на секунду у ржавой металлической ограды. Я поднял взгляд на здание перед нами. Старшая школа Уинслоу. Старый кирпичный корпус, потемневший от времени и дождей, с длинными рядами одинаковых окон, за которыми уже мелькали силуэты учеников и учителей. С расстояния она выглядела почти величественно — широкая лестница, флагшток перед входом, выцветшая школьная эмблема над дверями. Но стоило подойти ближе, и иллюзия рассыпалась: облупившаяся краска на перилах, трещины в бетоне, мусор у стен, сигаретные окурки под окнами. Настоящее лицо Уинслоу было не в кирпичах и не в табличке у входа. Оно было в людях. И люди здесь, как правило, были тем ещё сбродом. Хулиганы, мелкие короли школьных коридоров, их свита, их жертвы — и редкие, почти незаметные ученики, которые просто пытались пережить очередной день и уйти домой целыми. В этой школе существовала своя иерархия, почти животная по своей простоте. Кто сильнее — тот и прав. Кто слабее — становится развлечением. Я стоял, глядя на двери, и чувствовал, как внутри медленно поднимается знакомое раздражение. В этом месте всё было предсказуемо: те же лица, те же ухмылки, те же толчки плечом в коридоре. Те же люди, которые смотрят на тебя сверху вниз, потому что могут. Майк снова толкнул меня в плечо. Я резко повернул голову, тихое, злое рычание вырвалось само собой. Не раздумывая, я схватил его за капюшон толстовки и резко дёрнул назад. Майк споткнулся, нелепо взмахнул руками и едва не растянулся прямо на тротуаре. — Эй! — выдохнул он, пытаясь удержать равновесие. Я уже отпустил ткань и пошёл дальше, не оборачиваясь. Позади послышалось недовольное бормотание. — Да что с тобой сегодня… псих какой-то… Я проигнорировал его слова. Школьный двор был полон людей. Кто-то сидел на перилах лестницы, кто-то стоял группами, кто-то громко смеялся так, будто пытался перекричать всех вокруг. Несколько старшеклассников в спортивных куртках толкались у входа, как будто проверяя, кто из них шире плечами. Чуть в стороне пара девчонок тихо разговаривала, поглядывая на них и время от времени хихикая. Фыркнув, я толкнул тяжёлую стеклянную дверь и вошёл внутрь школы. В тот же момент Майк догнал меня и остановился рядом, бросив на меня взгляд, в котором всё ещё читалась лёгкая обида. Он смотрел так, будто хотел что-то сказать, но не был уверен, стоит ли начинать. Я лишь закатил глаза, сделал небольшой жест рукой и пропустил его вперёд. — Ну давай, иди уже, — буркнул я. Он хмыкнул, поправил лямку рюкзака и первым шагнул вглубь коридора, а я пошёл следом. Внутри было людно, как всегда по утрам. Коридоры Уинслоу напоминали тесную станцию метро в час пик, только вместо взрослых людей здесь толпились подростки, половина из которых выглядела так, будто проснулась всего десять минут назад. То тут, то там стояли небольшие группы учеников, прислонившихся к шкафчикам или стенам, разговаривающих друг с другом, смеющихся, иногда толкающихся плечами. Шум стоял постоянный — гул голосов, хлопки металлических дверец шкафчиков, скрип кроссовок по старому линолеуму, где-то вдалеке звякнул упавший учебник. Воздух был тёплый и слегка тяжёлый, пропитанный запахом дешёвого дезодоранта, мокрых курток и школьной столовой, из которой уже доносился слабый аромат подгоревших тостов. Флуоресцентные лампы под потолком жужжали и слегка мерцали, придавая всему коридору бледный, почти больничный оттенок. Я шёл медленно, наблюдая за людьми вокруг. Кто-то оживлённо спорил о домашнем задании, размахивая руками так, будто от этого зависела судьба мира. Двое парней у шкафчиков тихо переговаривались, время от времени оглядываясь, словно боялись, что их разговор услышит кто-то лишний. Чуть дальше компания старшеклассников громко смеялась над чем-то на телефоне, один из них почти согнулся пополам от хохота. А рядом, всего в нескольких шагах от них, стояла девчонка с книгой в руках, уткнувшись в страницы так старательно, будто текст мог защитить её от всего окружающего мира. Контраст всегда был почти комичным. Одни вели себя так, будто школа принадлежит им. Другие старались занимать как можно меньше места. Майк шёл впереди, иногда оглядываясь на меня через плечо. Видимо, всё ещё надеялся, что я что-нибудь скажу. — Ты сегодня серьёзно странный, — пробормотал он наконец, когда мы свернули в длинный главный коридор. Я пожал плечами. — Может быть. — Нет, правда. Сначала ты смотришь на драку как на футбольный матч, потом почти роняешь меня на землю, теперь молчишь как… не знаю кто. — Как человек, который думает, — сказал я. — Ты всегда думаешь. Но сегодня как-то… злее. Я не ответил. Потому что он был прав. Отец снова напился прошлой ночью. Такое происходило не в первый раз и, если честно, уже даже не вызывало удивления. Всё шло по одному и тому же сценарию: запах дешёвого алкоголя, тяжёлые шаги по коридору, скрип двери, а потом глухие удары и хриплое дыхание. Он бил меня привычно и почти аккуратно, как будто следовал какому-то собственному извращённому правилу. Ниже шеи. Ниже ключиц. Лицо он не трогал. Иногда, когда был особенно пьян, задевал плечи, но быстро спохватывался и снова бил по рёбрам, по животу, по спине. Поэтому синяков почти не было видно. Снаружи я выглядел обычным подростком, разве что немного бледным. А вот внутри всё ныло. Рёбра отзывались тупой болью при каждом вдохе, мышцы словно налились тяжёлым свинцом, а в голове медленно пульсировала мерзкая, вязкая мигрень. Но за годы избиений и унижений я научился одному полезному навыку — холодному лицу. Я мог смотреть прямо перед собой, не морщась, не кривясь, не показывая ни капли боли. Люди видели спокойствие и думали, что всё в порядке. Это было удобно. Потому что внутри всё было совсем иначе. Там медленно накапливался гнев. Тяжёлый, тёмный, липкий, как смола. Он не исчезал. Не остывал. Он просто копился, слой за слоем, день за днём. И иногда мне казалось, что рано или поздно эта штука внутри меня просто взорвётся. Мы шли по коридору, и каждый шаг отдавался неприятным уколом в рёбрах. Я старался идти ровно, не сутулясь, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Эй… — тихо сказал Майк рядом. Я повернул голову. Он смотрел на меня внимательно, прищурившись, будто пытался разглядеть что-то за маской спокойствия. — Не обращай внимания… просто болит голова, — сказал я. Майк нахмурился. Его глаза на секунду задержались на моём лице, потом скользнули ниже, будто он хотел заметить что-нибудь ещё — напряжение в плечах, скованность движений, что угодно. Он явно не поверил. Я видел это по его взгляду. Но он лишь тихо выдохнул и пожал плечами. — Ладно… — пробормотал он. — Если ты так говоришь. И на этом всё закончилось. Майк иногда был удивительно тактичным. Или просто понимал, что если начать копать слишком глубоко, можно услышать то, чего лучше не знать. Мы молча дошли до нужной двери и вошли в кабинет. Класс уже постепенно заполнялся учениками. Несколько человек сидели на своих местах, лениво листая учебники. Кто-то разговаривал через проход между партами. Двое парней у окна тихо спорили о чём-то, размахивая руками. У доски стоял учитель. Мистер Гледли. Высокий, худощавый мужчина лет сорока с аккуратно зачёсанными назад волосами и тонкими очками на переносице. Он держался спокойно и немного отстранённо, как человек, который давно привык к школьному шуму и научился не реагировать на половину происходящего вокруг. В руках у него была папка с бумагами, и он что-то отмечал ручкой, время от времени поднимая взгляд на входящих учеников. Мы с Майком одновременно кивнули ему. — Доброе утро, — сказал он почти автоматически, даже не поднимая головы полностью. Мы прошли к своим местам. Наши парты стояли ближе к середине класса — не в центре внимания, но и не у самой стены. Удобная позиция. Можно наблюдать почти за всеми. Я аккуратно снял рюкзак с плеча. Это движение тоже отозвалось болью в боку, но я никак этого не показал. Рюкзак тихо упал рядом со стулом. Я расстегнул молнию, достал тетрадь и ручку, положил их на парту и медленно опустился на стул. Сел осторожно, распределяя вес так, чтобы меньше давило на рёбра. Майк рядом уже развалился на своём месте и лениво потянулся. — Ненавижу понедельники, — пробормотал он. — Сегодня вторник, — тихо сказал я. Он замер на секунду. — Тогда я ненавижу вторники. Я слегка усмехнулся. Класс постепенно наполнялся всё сильнее. Стулья скрипели, тетради шуршали, кто-то тихо смеялся. За окном было пасмурно, серый свет пробивался через стекло и ложился на парты бледными полосами. — Эй… — рядом со мной раздался тихий женский голос. Он был осторожный, почти неуверенный, словно человек заранее ожидал, что его могут проигнорировать. Я слегка повернул голову в сторону и встретился взглядом с Тейлор Эберт, моей одноклассницей. «Замарашка» — так её чаще всего называли в школе. Не за грязную одежду или что-то подобное, а скорее за общий вид: слегка растрёпанный, неприметный, словно она всегда оказывалась немного не на своём месте. Её длинные чёрные кудрявые волосы падали на плечи мягкими прядями, иногда выбиваясь из общего беспорядка и закрывая часть лица. На переносице сидели квадратные очки с тонкой оправой, которые она время от времени поправляла нервным движением пальцев. Лицо у неё было овальное, немного заострённое, с мягкими чертами и внимательными глазами, которые сейчас смотрели на меня чуть настороженно. Одета она была, как обычно, просто: тёмная толстовка с капюшоном и обычные синие джинсы. Ничего яркого, ничего вызывающего. Если бы не её рост и слегка напряжённая осанка, она легко могла бы затеряться среди остальных учеников. — Диего, верно?.. — сказала она после короткой паузы. — У тебя есть… запасная ручка? Я тихо хмыкнул. Она что, серьёзно не запомнила моё имя? Мы учимся в одном классе уже чёртову вечность. И ручка… у неё что, никогда нет ручки?. Или она просто решила именно сегодня спросить у меня?, я почувствовал, как где-то внутри медленно поднимается раздражение. Небольшое, но неприятное. Однако вслух ничего говорить не стал. Сдерживая раздражение, я полез в рюкзак, немного поморщившись, когда движение отозвалось тупой болью в рёбрах. Пальцы нащупали вторую ручку, я вытащил её и почти не глядя кинул через стол. Тейлор неловко дёрнулась, обеими руками поймала ручку и на секунду удивлённо посмотрела на неё, будто не ожидала, что я действительно дам её. — Спасибо… — тихо сказала она. Потом слегка кивнула мне и опустила взгляд к своей тетради. Я же отвернулся обратно к своей парте, пытаясь снова отстраниться от окружающего шума. В классе всё ещё продолжались тихие разговоры, кто-то смеялся, кто-то перелистывал страницы учебников. Я почти смог вернуться к своему обычному состоянию — наблюдать и не вмешиваться. Почти. Потому что через несколько секунд я почувствовал, как на моё плечо легла чья-то рука. Не просто коснулась — опёрлась, словно человек имел полное право так делать. Я медленно повернул голову, уже готовый сказать пару «вежливых» слов тому, кто решил так фамильярно ко мне прикасаться. И замер. Передо мной стояла Мэдисон. Одна из тех людей, которые без усилий становятся центром внимания в любой комнате. Аккуратные светлые волосы были уложены так, будто она потратила на них целое утро. Лицо — почти идеальное: ровная кожа, выразительные глаза, тонкие губы, которые сейчас растянулись в безупречной улыбке. Она пахла дорогим парфюмом, и этот запах резко выделялся среди обычной школьной смеси дешёвых дезодорантов и старого линолеума. И, как обычно, за всей этой красотой скрывался характер, который можно было описать одним словом. Сука. Такая, которую иногда очень хочется придушить. — Диего~… — протянула она мягким, почти певучим голосом. — Ты всё такой же красивый, как и всегда~ Она чуть наклонила голову, внимательно глядя на меня. — Итак… ты подумал над моим предложением сходить на свид— Я даже не дал ей закончить. Просто отвернулся обратно к своей тетради. — Нет. Она замолчала. Я добавил, не глядя на неё: — Значит, нет. Я не интересуюсь тобой. Да и у меня другой тип девушек. В классе на секунду повисла странная тишина. Мэдисон резко вдохнула. Она буквально задохнулась от возмущения. Я краем глаза заметил, как Майк рядом прикрыл рот ладонью, отчаянно стараясь не заржать прямо вслух. Его плечи начали подрагивать, но один короткий, яростный взгляд Мэдисон заставил его мгновенно взять себя в руки и уткнуться в парту, делая вид, что он полностью сосредоточен на своей тетради. Почему я так легко отшил одну из самых красивых девушек школы? Девушку, у которой была целая армия поклонников, способных превратить мою школьную жизнь в ад? Ответ был довольно простой, они меня боялись. Не все, конечно, но достаточно многие, это началось после одного маленького инцидента в прошлом году. Капитан школьной баскетбольной команды — здоровенный парень по имени Брайан — однажды решил, что может сделать из меня своего личного мальчика на побегушках. Ничего серьёзного, просто обычная школьная иерархия: принеси это, подай то, уступи дорогу, не смотри в глаза. Он был уверен, что всё пройдёт легко. Проблема заключалась в том, что я не очень хорошо реагирую на такие вещи. В тот день всё закончилось тем, что он лежал на полу раздевалки с разбитым лицом и кровью на губах, а я стоял рядом, тяжело дыша и с разбитыми костяшками. С тех пор отношение ко мне изменилось. Люди начали держать дистанцию, некоторые — из уважения, большинство — из осторожности, Майк, конечно, всё равно остался рядом. А вот Мэдисон… Мэдисон, впрочем, не выглядела ни расстроенной, ни тем более испуганной. Она вообще редко чего-то боялась. Её положение в школьной иерархии было слишком удобным: красавица, популярная, окружённая вниманием и поддержкой тех, кто считал полезным держаться рядом с ней. Такой статус давал своеобразную броню. Поэтому, когда я отказал ей, она лишь фыркнула, тихо пробормотала что-то себе под нос — скорее всего, что-нибудь о моём характере или уме — и, развернувшись на каблуках, спокойно прошла к своей задней парте. Я только закатил глаза, чувствуя, как раздражение неприятно шевельнулось где-то внутри. Иногда люди просто не понимают, когда нужно остановиться. Или не хотят понимать. Несколько секунд спустя в коридоре раздался резкий звонок, и шум в классе начал постепенно стихать. Дверь закрылась, последние ученики торопливо заняли свои места, а мистер Гледли выпрямился у доски, поправил очки и открыл папку с заметками. — Итак, класс, — начал он ровным голосом человека, который читает одну и ту же лекцию уже много лет. — Сегодня мы продолжим обсуждение появления кейпов и того, как их присутствие изменило современное общество… Его голос был спокойным, размеренным, почти убаюкивающим. Я, впрочем, почти не слушал. Мне было совершенно неинтересно в сотый раз слушать о том, как появились кейпы, какие существуют категории сил и как государство пытается держать их под контролем. Всё это я слышал уже десятки раз — из новостей, из разговоров взрослых, из бесконечных школьных лекций. Кейпы. Слово, которое когда-то звучало почти как фантастика, теперь стало частью обычной жизни. Люди с силами. Люди, которые могут ломать бетон голыми руками, летать над городом, управлять огнём, электричеством или чем-то ещё более странным. Если ты кейп — тебя боялись. Тебя уважали. Иногда ненавидели. Иногда всё сразу. Но даже среди них существовала своя иерархия. Свои хищники и свои жертвы. Потому что сила — это всегда вопрос сравнений. Быть кейпом — это одновременно дар и проклятие. С одной стороны — возможности и влияние. С другой — внимание, враги и постоянное давление. Я машинально вертел ручку между пальцами, глядя на доску, но на самом деле почти не видел того, что пишет учитель. Краем глаза я заметил движение рядом. Тейлор сидела, слегка склонившись над тетрадью, но вместо конспекта аккуратно водила карандашом по полям, рисуя мелкие каракули. Спирали. Ломаные линии. Маленькие фигурки, которые постепенно превращались в новые линии. Моя бровь дёрнулась. Серьёзно? Я дал ей ручку ради того, чтобы она рисовала карандашом? Тогда на кой чёрт вообще было её просить? Раздражение снова тихо шевельнулось внутри, но я ничего не сказал. В этот момент Тейлор вдруг вздрогнула. Не резко, но заметно. Её плечи чуть напряглись, а затем она осторожно повернула голову назад — куда-то за мою спину. Лицо у неё на секунду побледнело. Почти незаметно, но я всё равно это увидел. Затем она быстро отвернулась обратно, уткнувшись в тетрадь и делая вид, что снова сосредоточена на своих каракулях. Это движение было слишком быстрым. Слишком нервным. Я слегка нахмурился и, не поворачивая головы полностью, осторожно посмотрел назад. Мэдисон сидела на своей задней парте, откинувшись на стуле. Она смотрела прямо на Тейлор. На её лице играла тонкая, почти лениво-презрительная улыбка, а глаза были слегка прищурены, словно она рассматривала что-то забавное. Или интересное. Или просто удобную цель. Я сразу узнал этот взгляд. Это был взгляд человека, который уже придумал план. Или по крайней мере начал его придумывать. Взгляд суки, которая собирается унизить кого-то просто потому, что может. Или потому что ей скучно. Такие вещи в Уинслоу происходили постоянно. Мелкие игры. Мелкие войны. Кто-то смеётся, кто-то становится шуткой дня. И почти всегда всё начинается с такого взгляда. Я медленно отвернулся обратно к своей парте. Учитель продолжал что-то рассказывать о первых зарегистрированных кейпах и о том, как правительство пыталось выстроить систему контроля над ними. Его голос звучал где-то далеко, словно сквозь стену. Я снова посмотрел на Тейлор. Она сидела тихо, почти неподвижно, и продолжала водить карандашом по бумаге. Но теперь её плечи были чуть напряжены. Она знала, что на неё смотрят. Я тихо выдохнул через нос. Иногда школа была удивительно простой системой. Хищник. Добыча. И наблюдатели. И пока я смотрел на происходящее, мне стало интересно только одно — как далеко Мэдисон собирается зайти на этот раз. ----------- Школьный день тянулся вязко и однообразно, как всегда, если не считать одного эпизода, который на короткое время разорвал эту привычную серость. На большой перемене по школе быстро поползли тихие шепотки — из тех, что передаются от одного ученика к другому с притворным безразличием, но с явным интересом. Говорили, что в женском туалете Мэдисон и её подружки устроили очередную «шутку» над Тейлор. Когда она вернулась в коридор, я увидел её лишь мельком: волосы и плечи были липкими и мокрыми, по рукавам медленно стекала сладкая газировка, оставляя темные пятна на ткани, а сама она шла, опустив голову, словно старалась стать меньше и незаметнее. Кто-то тихо посмеивался, кто-то отворачивался, делая вид, что ничего не произошло. Я смотрел на это всего пару секунд и отвёл взгляд. В какой-то степени мне было её жаль, но не настолько, чтобы вмешиваться. Она была мне никем. Будь на её месте Майк — я бы не раздумывая влез, даже если бы пришлось драться со всей их компанией. Потому что он мой друг. А друзей я не бросаю. Да, я могу быть уродом. Если говорить откровенно — местами настоящим мудаком по характеру. Так меня воспитал отец. Его «уроки» были простыми: если ты слабый — тебя давят, если показываешь боль — бьют сильнее. Но даже со всем этим дерьмом в голове я всегда знал одну вещь: близких не предают. Никогда. Ну… почти никогда. Кроме него самого. Если этот чёртов ублюдок однажды сдохнет — я, наверное, даже не заплачу. После уроков мы с Майком вышли из школы вместе. Он что-то рассказывал о домашнем задании и о какой-то новой игре, в которую хотел поиграть вечером, а я слушал вполуха, больше наблюдая за прохожими и серыми облаками над крышами домов. На повороте, где наши дороги расходились, мы остановились. — Увидимся завтра, — сказал он, закинув рюкзак на плечо. — Ага. Не опоздай, — буркнул я, он фыркнул, махнул рукой и пошёл своей дорогой. Я же направился в сторону своей квартиры. Да, именно квартиры. Не дома. Потому что дом — это место, куда хочется возвращаться. А туда, где жил мой отец, возвращаться не хотелось никогда. По его словам, я живу с ним только до тех пор, пока мне не стукнет восемнадцать, а потом он собственноручно выгонит меня на улицу. Иногда он говорил это пьяным голосом, иногда — совершенно трезвым, и в такие моменты его слова звучали даже страшнее. Чёртов ублюдок. Мысль о нём каждый раз вызывала во мне ту же тупую, холодную злость. Пьян он или нет — неважно. Порой мне действительно хотелось его убить. Просто и тихо. Придушить подушкой ночью, когда он валяется в отключке после очередной бутылки. Без криков. Без лишних следов. Иногда эти мысли приходили так легко, что становилось даже немного жутко от самого себя. Я шёл по тротуару, пинаючи мелкий камешек носком ботинка, и настолько погрузился в свои мысли, что едва не пропустил тихий звук. Тонкое, почти жалобное «мяу». Я замер. Звук повторился — уже чуть громче, настойчивее. Повернув голову, я посмотрел в сторону узкого переулка между домами. Из тени выскочило небольшое белое пятно, которое быстро превратилось в бегущего ко мне кота. Он мчался так, будто боялся, что я исчезну, если замедлит шаг. — Пантера… — невольно хмыкнул я. Белый кот подбежал ко мне и резко остановился у ног, подняв хвост трубой. Его шерсть была чуть растрёпанной, на носу — маленькое серое пятно, а глаза светились знакомым упрямством. Мой первый настоящий «друг». Моё животное. Мой, наверное, единственный тихий угол в этом мире. Имя я дал ему Пантера — чисто из-за характера. Маленький, белый, а ведёт себя так, будто он огромный хищник. Я присел на корточки и почесал его за ухом. Кот сразу заурчал, громко и довольно, словно маленький мотор. — Ну и где ты шлялся, а? — тихо пробормотал я. Он, конечно, не ответил, но ткнулся мордой в мою ладонь и снова мяукнул, как будто жаловался на весь мир сразу. Я всегда любил кошачьих. От обычных дворовых котов до огромных хищников вроде тигров. И, как ни странно, больше всего мне нравились пантеры. Спокойные, тихие, но при этом смертельно опасные, если их загнать в угол. Наверное, именно поэтому я и назвал его так. Я поднялся с корточек и направился к дому. Пантера, тихо мяукнув, тут же засеменил следом, перебирая лапами лёгкой трусцой. Он всегда шёл за мной так, будто боялся отстать, иногда забегал вперёд, иногда возвращался и терся о ногу, словно проверяя, что я никуда не исчез. Подойдя к подъезду, я толкнул тяжёлую дверь. Она скрипнула, пропуская нас внутрь. Пантера ловко проскользнул следом, едва не опередив меня. Внутри пахло сыростью, старой краской и чем-то ещё — знакомым запахом старых домов, где стены помнят слишком много чужих жизней. Я начал подниматься по лестнице. Ступени были стёрты и местами потрескались, а лампочка под потолком мигала тусклым жёлтым светом. Пантера тихо шёл рядом, иногда перепрыгивая через две ступени сразу. Поднявшись на третий этаж, я прошёл по длинному коридору, где эхом отдавались шаги. Остановившись у двери с облезлой табличкой **306**, я на секунду замер. Пантера сел рядом и посмотрел на меня снизу вверх. — Мяу, — негромко напомнил он о себе. Я тяжело вздохнул и достал ключ. Дверь открылась с тихим щелчком. Сразу же в нос ударил резкий запах алкоголя, густой и тяжёлый, будто он пропитал сами стены. Из глубины квартиры доносился громкий звук телевизора — старого, квадратного, с дребезжащими динамиками. Поморщившись, я шагнул внутрь. Пантера, пригнувшись, осторожно прокрался вперёд, словно маленький разведчик на чужой территории. Я закрыл дверь и повернул ключ в замке. И почти сразу услышал хриплый, пьяный голос. — Диего?! Иди сюда, сучёныш! Я тихо выругался себе под нос и пошёл в гостиную. Там, развалившись на диване, сидел мой отец. Лицо у него было красное, глаза мутные, а на экране телевизора мелькали какие-то бессмысленные картинки старого боевика. В руке он держал бутылку пива, почти пустую. Он даже не сразу посмотрел на меня. — Деньги есть? — спросил он, лениво повернув голову. — Нет… — ответил я. — Да и откуда мне их взять? Я не рабо— Я не успел договорить. Бутылка вылетела из его руки и пролетела через всю комнату. Она с грохотом врезалась в дверной косяк, чудом не задев меня. Осколки стекла разлетелись по полу. — Ну так и хули домой припёрся?! — рявкнул он, заплетающимся языком. — Пиздуй нахуй отсюда! Я ничего не ответил. Просто развернулся и молча вышел из комнаты. В такие моменты говорить что-то было бессмысленно. Я прошёл по короткому коридору и зашёл в свою спальню. Комната была маленькой: кровать у стены, старый письменный стол у окна, шкаф с перекошенной дверцей. Всё выглядело так, будто держалось вместе только благодаря привычке. Я бросил рюкзак на кровать и сам следом рухнул на неё, устало выдохнув. Пантера тихо вошёл в комнату через пару секунд. Он оглянулся на дверь, будто проверяя, не идёт ли кто-нибудь следом, а затем легко запрыгнул на кровать и свернулся у меня в ногах. Я уставился в потолок. Из гостиной доносились крики телевизора и бессвязное бормотание отца. Где-то внутри меня медленно поднималась знакомая, холодная злость. Не вспышка — нет. Скорее что-то густое и тяжёлое, как тёмная вода, которая годами копится за плотиной. Иногда я ловил себя на мысли, что однажды эта плотина просто не выдержит, и тогда всё, что копилось годами — вся ярость, вся ненависть, всё бессилие — прорвётся наружу. Я протянул руку и машинально погладил Пантеру. Кот тихо замурлыкал, будто пытаясь заглушить шум телевизора и мысли в моей голове. — Знаешь… — пробормотал я тихо, глядя в потолок. — Когда-нибудь всё это закончится. Пантера только лениво махнул хвостом, а за стеной отец снова что-то заорал на телевизор, будто тот мог ему ответить. И я почему-то был почти уверен, что этот вечер ещё не закончился. Я прикрыл глаза, надеясь уснуть. Тело ныло, в висках пульсировала тупая боль, а рёбра будто сжимали железным обручем. Я попытался просто отключиться, провалиться в сон и хотя бы на пару часов забыть, где я и что это за жизнь. Но стоило мне начать проваливаться в полудрёму, как крики из гостиной внезапно стихли. Наступила странная, тяжёлая тишина, а потом я услышал быстрые, тяжёлые шаги. Они приближались по коридору, я открыл глаза и повернул голову к двери. В дверном проёме появился отец. Он шатался, цепляясь плечом за косяк. Его глаза были мутными и налитыми кровью, а на лице застыла кривая, злая гримаса. Он поднял руку и указал на меня дрожащим пальцем. — Ты… сучёныш… — прохрипел он. — Ты мне надоел… Я медленно начал подниматься с кровати, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Ты такой же бесполезный кусок дерьма… как и твоя мать. Я замер. Слова ударили сильнее, чем любой кулак. На секунду я просто стоял, как олень в свете фар, не в силах ни двинуться, ни ответить, и этой секунды ему хватило. Я попытался подняться с кровати — но в следующую же секунду его нога врезалась мне в лицо. Удар был резким и тяжёлым. Мир вспыхнул белым, я отлетел назад и рухнул на пол, схватившись за нос. В ушах зазвенело. Но он уже схватил меня за ногу и резко дёрнул. Я даже не успел понять, что происходит, как он потянул меня на себя, стаскивая с кровати. А затем ударил. Ногой. Прямо в рёбра, которые и без того болели после вчерашнего, из груди вырвался хрип. Воздух мгновенно выбило из лёгких, он начал пинать меня снова и снова, удары сыпались один за другим — в бок, в спину, в живот. Я отчаянно пытался закрыться руками, свернуться клубком, хоть как-то защититься, но каждый новый удар находил новую точку боли. Комната поплыла перед глазами, а потом внезапно раздался его крик. А сразу за ним — яростное, грозное мяуканье. Я поднял голову. Пантера. Кот стоял рядом, выгнув спину дугой, шерсть на нём встала дыбом. Он шипел, словно маленький хищник, защищающий свою территорию. — Ах ты… отвратительная мразь! — рявкнул отец. Он резко наклонился и схватил кота за шею, Пантера зашипел и начал отчаянно вырываться. Я, шатаясь, поднялся на дрожащих ногах. Мир перед глазами качался, а дыхание рвалось хрипами. — Н… не… не трогай его… — прохрипел я. Ответом стал удар, его кулак врезался мне в живот, боль вспыхнула ослепительной вспышкой. Я согнулся и рухнул на колени, задыхаясь, с пола я видел, как Пантера отчаянно пытается вырваться из его руки. Маленькие лапы царапали кожу, оставляя кровавые полосы. Кот рычал и шипел, будто понимал, что происходит. Отец зарычал от боли и злости, и сильнее сжал пальцы. Раздался мерзкий, сухой хруст. Мир будто замедлился. Я смотрел, как тело моего кота обмякает, как его лапы перестают двигаться, как отец, скривившись, отпускает руку. И Пантера падает на пол. Я всхлипнул и пополз вперёд, к нему. — Н… нет… Но в следующую секунду тяжёлая нога вдавила меня в пол, прижав спину, я не мог даже дотянуться до него, перед глазами лежало маленькое белое тело. И впервые за долгое время я почувствовал не просто злость. Что-то внутри меня треснуло. Тихо. Глубоко. Как будто где-то в самой душе лопнула последняя нить, которая ещё удерживала меня от чего-то гораздо более тёмного. — Ты… ТЫ, БЛЯДСКИЙ УЁБОК!? Крик вырвался из моего горла так резко и громко, что на секунду даже заглушил гул в ушах. Голос был чужим — сорванным, хриплым, наполненным чем-то таким, что уже нельзя было назвать просто злостью. Это была ярость, густая и тяжёлая, как чёрная смола, копившаяся внутри годами. Я рванулся. Нога, прижимавшая меня к полу, на секунду ослабла — и этого оказалось достаточно. Я вывернулся всем телом, игнорируя боль в рёбрах, схватил его за щиколотку и резко дёрнул на себя. Он не ожидал сопротивления. Пьяный, тяжёлый, потерявший равновесие, он глухо рухнул на спину, ударившись затылком о пол. Я вскочил. В груди колотилось сердце — так сильно, что казалось, оно сейчас прорвёт рёбра изнутри. Кровь гудела в ушах. Мышцы напряглись до предела, словно внутри меня натянули сотни тугих канатов. Я медленно поднял голову и посмотрел на него. Нет. Не «отец». Вильям Форд. Это имя всплыло в голове холодно и чётко, будто кто-то произнёс его вслух. Он не был моим отцом. Он был просто человеком, который бил меня годами. Человеком, который только что убил единственное существо, которое когда-либо радовалось моему возвращению домой. И в тот момент для меня он уже был мёртв. Я бросился на него. Кулак врезался в его лицо. Потом ещё раз. И ещё. Он попытался защититься, поднял руки, попытался схватить меня за запястья, удержать, оттолкнуть. Но я уже не чувствовал ничего — ни боли в теле, ни тяжести дыхания. Я бил. Царапал. Рвал. Каждый удар был как вспышка, как удар молнии, накопленной за годы унижений. За каждую ночь, когда я лежал и слушал, как он пьёт и орёт на телевизор. За каждое утро, когда я прятал синяки под одеждой. За каждый раз, когда он называл меня мусором. Кровь брызнула на мои руки, тёплая и густая, он захрипел, пытаясь вывернуться, но я уже навалился на него всем телом. И тогда я заметил это. Сначала краем глаза. Что-то было не так. Я остановился на секунду и посмотрел на свои руки, они изменились. От пальцев до самых локти кожу покрывала густая белая шерсть. Она была плотной, короткой, но между волосками проходили тонкие тёмно-синие полосы, словно кто-то провёл по шерсти кистью с краской. Пальцы стали длиннее. Сильнее. А ногти… Нет. Это были уже не ногти, это были когти. Длинные, изогнутые, острые, словно лезвия. На их кончиках медленно стекала кровь, я тяжело дышал, глядя на них, не до конца понимая, что происходит, а потом опустил взгляд ниже. На лицо Вильяма. И замер. Щёки были разорваны почти до кости. Там, где раньше была кожа, теперь виднелось сырое мясо и рваные полосы плоти. Его рот был перекошен и неестественно широко раскрыт — угол губ был разорван до самой челюсти, один глаз лопнул, кровавая жижа стекала по виску. Второй глаз остался цел, и он смотрел прямо на меня. Широко раскрытый. Полный ужаса. Лицо выглядело так, будто его разорвал дикий зверь. Почти вся кожа была сорвана когтями, волосы прилипли к окровавленной голове, а часть скальпа свисала неровным лоскутом. Он больше не двигался. Только слабое, едва слышное бульканье вырывалось из его горла. Я медленно поднялся на ноги. — Помнишь, что ты говорил?... Сильный пожирает слабого!? — Я поднял ногу и наступил ему на лицо. Последнее, что увидел Вильям перед тем, как его голова лопнула, как тыква, было лицо сына, перекошенное кривой улыбкой, демонстрирующей острые зубы, и его голубые волосы.