Несущий огонь

Я покинул убежище в подвале Прадо за час до рассвета, когда патрули мамоно наименее бдительны — ночные виды уже устали, а дневные ещё не вышли на смену. Мадридский портал открылся на Пуэрта-дель-Соль двадцать второго июня, в три часа пополудни по местному времени. Испанская армия продержалась четыре дня. На пятый король Филипп VI обратился в инкуба, а королева Летисия стала суккубом высшего ранга. Их фотографии в новой ипостаси облетели мир и сломали волю миллионам. Сейчас Мадрид почти восстановлен. Новые здания из розоватого камня, добытого в мамонских шахтах, поднимаются над бульварами. Улицы чисты, фонари горят ровным светом. Но я иду не по центральным проспектам. Мой путь лежит через районы, которые мамоно не стали восстанавливать — то ли из-за радиации, то ли из-за того, что они не представляли ценности для нового мира. Районы-памятники. Районы-предупреждения. Или, как я их называю, районы улики. Первая улика — воронка на месте бывшего военного госпиталя «Гомес Улья» в районе Карабанчель. Ядерный удар малой мощности, нанесённый французскими ВВС на третий день войны. Французы тогда ещё верили, что смогут сдержать вторжение на Пиренеях. Тактический заряд мощностью пять килотонн испарил госпиталь вместе с тремя тысячами раненых солдат и медицинского персонала, потому что разведка доложила: здание захвачено суккубами, и раненые массово обращаются в инкубов. Решение принял лично президент Макрон — я видел копию приказа, прежде чем связь с Парижем прервалась навсегда. Теперь здесь идеально ровная чаша оплавленного стекла диаметром триста метров, заросшая по краям фиолетовым мхом из мира мамоно. Мох пульсирует в темноте. Я обхожу воронку по периметру, стараясь не вдыхать споры. Вторая улика — проспект Пасео-де-ла-Кастельяна, бывшая финансовая артерия столицы. Башни банков стоят выпотрошенные, с чёрными провалами окон. Стекло осыпалось на мостовую хрустящим ковром. Здесь держала оборону 12-я бронетанковая бригада «Гвадаррама» — испанские «Леопарды» против жуко-солдат, монстров с габаритом танка Первой Мировой. Я помню радиоперехват того боя. Командир бригады, полковник, чьё имя я уже забыл, кричал в эфир: «Они не горят! Повторяю, термитные снаряды неэффективны против крупных особей!» На перекрёстке с Калье-де-Алькала до сих пор стоит остов «Леопарда» с разорванной башней — её сорвал жук-солдат рукой, столь похожую на консервный нож. Сама правда не уцелала, когда хитиновый клинок пробил боекомплект. Экипаж погиб на месте. Я знаю, что их останки до сих пор внутри: мамоно не грабят военную технику, она им не нужна. Пересекая перекрёсток, я замечаю свежие следы. Отпечатки копыт на пепле — гарпия или кентавр, прошедшая здесь не больше часа назад. И человеческие следы рядом. Инкуб. Патрульная пара. Я замираю у остова танка, прижимаюсь спиной к холодной броне. Автомат в руках, палец на спусковом крючке. Дыхание замедляется до шести вдохов в минуту — импланты позволяют. Жду. Они появляются из-за угла разрушенного банка «Сантандер». Кентавр-полицейская — мощный торс, четыре ноги, длинный хвост с кисточкой, который покачивается в такт шагам. Её муж-инкуб сидит у неё на спине, обнимая за талию, и что-то шепчет ей на ухо. Она смеётся. Звук разносятся эхом по мёртвому проспекту. У обоих на поясах — кобура с пистолетами. Не демоническое серебро. Настоящий металл, настоящие пули. Они охотятся на таких, как я. Жду, пока они пройдут. Кентавр останавливается в двадцати метрах от меня, принюхивается. Инкуб поворачивает голову, и я вижу его глаза — пустые, счастливые, совершенно мёртвые. Бывший мужчина лет тридцати пяти, испанец, возможно, бывший банковский клерк. Сейчас он смотрит на мир с выражением щенячьей преданности своей госпоже. Если он заметит меня, мне придётся убить обоих. Я не хочу этого. Не здесь, не сейчас. Слишком близко к центру, слишком много патрулей. Кентавр фыркает и продолжает движение. Я жду, пока их шаги стихнут, и выдыхаю. В груди ноет старая рана — подарок от куноичи в Афинах семь лет назад. Она ударила меня клинком из демонического серебра, но вместо того чтобы сломать мою волю, лезвие просто проткнуло лёгкое. Я убил её голыми руками, но шрам остался. Иногда он болит к перемене погоды или когда я слишком много думаю о прошлом. Я покидаю Мадрид по руслу пересохшей реки Мансанарес, которая теперь служит неофициальной границей между восстановленными и мёртвыми зонами. Впереди — четыреста километров до побережья. Я планирую пересечь Испанию, южную Францию, Альпы, Балканы и выйти к Кавказу. Весь путь — около пяти тысяч километров по прямой, но с учётом обходов заражённых зон, патрулей и восстановленных анклавов выйдет все восемь. За городской чертой начинается зона, которую мамоно называют «Тьерра Кемада» — Выжженная Земля. Здесь воевали по-настоящему. Первое крупное пятно — бывшая авиабаза Торрехон, совместный объект НАТО и испанских ВВС. Я приближаюсь к ней на рассвете второго дня пути. База была уничтожена комбинированным ударом с воздуха: сначала американские B-2 сбросили бетонобойные бомбы на взлётно-посадочные полосы, чтобы не дать мамоно использовать авиацию, затем испанские F-18 отработали кассетными боеприпасами по казармам, где расположились захватчики. Результат — лунный пейзаж из воронок и искореженного металла. Остовы истребителей лежат на боку, похожие на скелеты доисторических птиц. Ангары обрушены. Вышка управления полётами переломана пополам и напоминает сломанную спичку. Я прохожу через лётное поле. Под ногами хрустит спекшийся асфальт вперемешку с осколками. В одной из воронок лежит потрескавшийся скелет в форме испанского пилота — череп пробит, рёбра раздроблены, падал не дольше десяти секунд. Рядом — останки гарпии, сбитой вероятно своей же добычей. Её кости легче человеческих, почти птичьи. Я останавливаюсь, чтобы рассмотреть. Гарпия была землянкой - ветхая футболка с испанскими словами и апельсином стала ее саваном. Возможно, она была беженкой до того, как ДЭ изменила её. Теперь это просто груда костей, и никто не придёт, чтобы оплакать её. В дальнем конце базы — братская могила. Её вырыли мамоно после боя, чтобы похоронить погибших со своей стороны. Здесь похоронено около двухсот мамоно — судя по количеству холмиков. На каждом — цветок из мира мамоно, чёрная роза с серебристыми прожилками. Они не вянут. Я видел такие же на кладбищах по всему миру — в Азии, Америке, Африке. Я не задерживаюсь на базе. Через два часа я нахожу убежище в разрушенной деревне. Табличка на въезде — «Алькала-де-Энарес», но сама деревня — груда камней и обугленных балок. Здесь не было крупного сражения. Просто артиллерийский обстрел в первые дни, когда военные ещё пытались создать линию обороны и стреляли по всему, что движется. Я нахожу подвал уцелевшего дома. Внутри — остатки мебели, сгнившие книги, фотография семьи в рамке. Муж, жена, двое детей. Я беру фотографию и кладу в рюкзак. Ещё один артефакт. Ещё одно доказательство того, что мы были. Валенсия пала на шестой день войны. В отличие от Мадрида, город не бомбили так интенсивно — командование надеялось эвакуировать мирное население через порт. Эвакуация провалилась. Морские мамоно — русалки, меркулы, сцилы — блокировали гавань ещё до того, как первые корабли покинули доки. Я помню кадры с дронов: пассажирские паромы, атакованные из-под воды, люди прыгают за борт, а в воде их уже ждут. Возможно потопленный корпус до сих пор служит местом ритуала морских епископов. Спаслись немногие. Сейчас порт Валенсии — кладбище кораблей. Остовы круизных лайнеров, военных фрегатов и рыбацких судов ржавеют в мутной воде. Некоторые были затоплены специально, чтобы заблокировать проход. Другие погибли в бою. Между ними снуют русалки — патрулируют акваторию. Я вижу их издалека, лёжа на крыше портового склада. Семь особей, судя по хвостам. С ними инкубы-пловцы. Ничем не отличается от земных братьев, хотя Я ожидал от них хотя бы наличие жабр: всегда дивился тому что обладателей Y-хромосомы ДЭ не искажает внешне. Они смеются, плещутся, целуются прямо в воде. Идиллия на могиле надежды встретить новый горизонт. Я обхожу порт по восточной окраине, через бывший промышленный район. Заводы стоят пустые, оборудование разграблено не иномирянками, а мародёрами в первые хаотичные недели. Далеко свою добычу они не унесли. На стенах — граффити на испанском. «Dios nos abandonó» — «Бог нас покинул». «Resistir hasta el final» — «Сопротивляться до конца». «Perdón por no ser fuertes» — «Простите, что мы не были сильными». Последнее нацарапано чем-то острым, бурые пятна на стене — возможно, кровь. В бывшем цехе по производству автомобильных запчастей я натыкаюсь на схрон старых партизан. Обрушенный подвал, внутри — ящики с патронами, гранаты, сухие пайки с истёкшим сроком годности и три скелета. Судя по позам, они умерли не в бою. Один лежит на матрасе, двое других — у входа. Рядом с ними — пустые бутылки отбеливатель. Партизаны предпочли смерть обращению. Я задерживаюсь здесь на ночь, устроившись в углу. Ем сухой паёк десятилетней давности, пью воду из фляги. Автомат кладу рядом. Я записываю в дневник координаты схрона. Если «Прометеи» или хоть какая живая душа когда-нибудь вернутся сюда, пусть знают: здесь были люди, выбравшие смерть. Это важно. Каждое такое свидетельство важно. Мы не просто проигравшие. Мы — те, кто отказался. Бой случился на выезде из Валенсии, у моста через реку Турия. Я двигался затемно, планируя пересечь мост и уйти в сторону Теруэля. Но на мосту стоял блокпост. Мамоно-полиция организовала его грамотно: бетонные блоки, пулемётное гнездо, патрульная пара с автоматами и фонарями. Командовала постом Они — высокая, мускулистая, с тяжёлым мечом демонического серебра на поясе и пистолетом-пулемётом «Узи» в руках. Рядом с ней — инкуб с дробовиком «Бенелли». Оба смотрят на дорогу, но не слишком внимательно: здесь давно не было серьёзных инцидентов. Залечь и переждать? Мост — единственная переправа на десятки километров. Река разлилась после дождей, течение быстрое, вода ледяная. Плыть — потерять снаряжение и, возможно, жизнь. Обходить — потерять два дня. А каждая задержка увеличивает риск, что мамоно вычислят мою цель и перекроют Кавказ. Я принимаю решение. Быстрое, как всегда в таких ситуациях. Импланты впрыскивают в кровь стимуляторы, замедляется субъективное время, уходят лишние эмоции. Я становлюсь машиной. Первая цель — пулемётчик. Я вижу его в тепловизор — суккуба за станковым пулемётом «М2 Браунинг», американский образец, захваченный на каком-то складе. Расстояние — двести метров. Ночной прицел, поправка на ветер, выдох, спуск. Выстрел. Пуля калибра 7,62 пробивает череп суккубы навылет. Она падает на пулемёт, даже не вскрикнув. Вторая цель — Они. Она реагирует мгновенно: бросается за бетонный блок, кричит что-то инкубу, вскидывает «Узи» и даёт неприцельную очередь в мою сторону. Пули свистят над головой, высекают крошку из стены за моей спиной. Я уже сменил позицию, переместившись на десять метров левее. Инкуб стреляет из дробовика в темноту, картечь разлетается широким веером. Несколько дробин попадают в мою левую руку. Боль обжигает, но импланты мгновенно блокируют болевые рецепторы и впрыскивают коагулянты. Кровь сворачивается быстрее, чем успевает вытечь. Я стреляю второй раз. Инкуб падает с простреленной грудью. Они кричит — на этот раз горестно, пронзительно. Она поднимается из-за укрытия, отбрасывает «Узи» и идёт на меня с мечом. Я вижу её лицо — искажённое яростью и скорбью. Она не боится смерти. Она хочет отомстить за мужа. В этом оскале смешались неожиданно понятные человеческие чувства, что разделял даже я - отражение в зеркале, когда я узнал что они добрались до моего дома первыми, - и некий первобытная кровожадность, которой невольно выпустили из склепа. Я видел этот портрет слишком часто. Слишком часто. Я стреляю в упор, когда между нами остаётся пятнадцать метров. Два выстрела в грудь. Хорошо, что она была трезвой синей Они, и кровь берсерка закипела слишком поздно, а то пришлось биться в рукопашной с той, кто забыла умереть. Рогатый монстр падает на колени, меч выскальзывает из рук. Она уже не пыталась подобраться ко мне, а вместо это ползти на четверньках к телу инкуба, оставляя за собой кровавый след. Я подхожу и стреляю в затылок. Контрольный. Из милосердия. Тишина. На мосту — три трупа. Лужи крови, запах пороха и железа. Я перезаряжаю автомат, обыскиваю пост. Документы - не очень полезны, карты - чуть лучше, несколько обойм патронов — пригодится. В кармане инкуба нахожу медальон с портретом его жены-мамоно и локоном её волос. Выбрасываю. В рюкзак кладу аптечку и гранату, снятую с пояса Они. Ухожу с моста быстрым шагом. Через полчаса в небе моим усиленным ушам слышен гул — мамоно выслали ночного мотылька для проверки. Но я уже далеко, в холмах к западу от города, и меня не найти. Границу я пересёк в Пиренеях, через заброшенный тоннель на старой дороге N-260. Тоннель был взорван ещё в начале войны — испанские сапёры пытались остановить продвижение мамоно на север. Но мамоно просто выпустили на волю виверн, для которых не существовало конецепт "стен". Это не метафора, а откровенный результат допросов. Внутри темно, сыро, пахнет плесенью. Я иду с фонарём, перешагивая через обломки скал и ржавые остовы машин. На стенах — имена. Десятки имён, написанных мелом, маркером, краской. Люди прятались здесь, ждали эвакуации, писали свои имена, чтобы их запомнили. Большинство из них уже мертвы или обращены. Франция встретила меня мёртвыми городами. Первым был Перпиньян — точнее, то, что от него осталось. Город был уничтожен тактическим ядерным ударом на четвёртый день войны, когда французское командование отчаялось удержать линию обороны по Пиренеям и решило создать радиоактивный барьер. Заряд мощностью двадцать килотонн взорвался над центром города в час пик. Погибло всё — люди, мамоно, животные, растения. Сейчас Перпиньян — ровное поле серого пепла, над которым поднимается лёгкий пар. Радиационный фон здесь до сих пор превышает норму в пятьдесят раз. Я обхожу город по широкой дуге, держась наветренной стороны. Счётчик Гейгера в моём снаряжении потрескивает, но импланты обеспечивают повышенную сопротивляемость радиации. Несколько часов в этой зоне меня не убьют. Но я всё равно ускоряю шаг. За Перпиньяном начинается зона, которую мамоно называют «Le Grand Silence» — Великое Молчание. Полоса выжженной земли шириной в сто километров, протянувшаяся от Пиренеев до Альп. Здесь не живут ни люди, ни мамоно. Только крысы, тараканы и мы. Падальщики. Те, кто ещё помнит. Я иду через бывшие виноградники Лангедока. Лозы сгорели, земля спеклась в чёрную корку. На холме — остов средневекового замка, разрушенного прямым попаданием авиабомбы. Камни поросли лишайником. Виноградники были гордостью региона, а теперь это просто пустошь. Французские военные называли эту операцию «Скорбь». Удар нанесли французские «Рафали», взлетевшие с авианосца «Шарль де Голль», который тогда ещё оставался боеспособным в Средиземном море. Позже авианосец был потоплен кракеном — я видел спутниковые снимки обломков. На третий день пути по Франции я натыкаюсь на кладбище военной техники. Бывшая база 1-го полка Иностранного легиона в Обани. Здесь шёл тяжелейший бой. Легионеры — отчаянные люди со всего мира, которым нечего было терять, — держались двое суток против превосходящих сил врага, прикрывая эвакуацию Марселя. Когда кончились патроны, они пошли в штыковую. Когда пали последние защитники, мамоно, впечатлённые их мужеством, не стали обращать выживших насильно. Они предложили им выбор: присоединиться добровольно или оставить умирать, чтобы вернутся "когда-нибудь потом". Двадцать семь легионеров выбрали смерть. Я прохожу мимо остова командирского бронетранспортёра. На броне — выцветшая эмблема Легиона: граната с семью языками пламени. Рядом — та самая братская могила, отмеченная каменной пирамидой. На камне выбито: «Ici reposent des hommes qui ont refusé de se rendre. Les maris les plus dignes» — «Здесь покоятся люди, отказавшиеся сдаться. Самые достойные мужья». Надпись сделана не человеческой рукой. Мамоно похоронили их сами, из уважения, не отказавшись в северной ложки то ли дегтя, то ли меда. Я стою у могилы минуту, молча. Потом иду дальше. Марсель пал позже, чем другие города. Благодаря жертве Легиона и французского флота, часть населения успели эвакуировать морем в Северную Африку. Но сам город пережил ад. Я вхожу в него с севера, через руины пригородов. Бывшие жилые кварталы — многоэтажки с выбитыми окнами, закопчёнными фасадами, следами артиллерийских обстрелов. На улицах — баррикады из автомобилей и мешков с песком, возведённые гражданскими ополченцами. Кое-где ещё сохранились плакаты: «Marseille résiste!» — «Марсель сопротивляется!». Датированы тридцатым июня. Пятнадцатого июля сопротивление было подавлено. Старый порт — груда обугленных руин. Французские сапёры взорвали причалы, подъёмные краны и склады, когда поняли, что город не удержать. Они также затопили несколько сухогрузов в фарватере, чтобы заблокировать гавань. Остовы кораблей до сих пор торчат из воды ржавыми надгробиями. На набережной — обгорелый корпус ресторана «Мишель», известного на весь мир своей рыбацкой кухней. Я помню, как мы с женой мечтали однажды приехать сюда. Это было в другой жизни. Пересекаю Марсель ночью, держась теней. Центральные районы восстановлены — там живут мамоно и инкубы, работают кафе, магазины, даже театр. До меня доносится музыка, смех, запах готовящейся еды. Обычная жизнь. Только люди там — не люди. Они счастливые рабы. Я не завидую им, но и не осуждаю. Каждый выбирает по себе. На окраине порта, в бывшем рыбном складе, я устраиваю привал. Склад пуст, если не считать ржавых консервных банок и сломанных ящиков. Здесь я провожу два дня, отсыпаясь и залечивая раны. Осколки картечи в руке не дают покоя, несмотря на регенерацию имплантов — слишком глубоко вошли. Я вытаскиваю их ножом, один за другим, без анестезии. Боль оглушает, но я привык. Прометей терпит. На второй день я слышу патруль снаружи. Голоса — женский и мужской. Они проходят мимо склада, смеются чему-то своему. Я замираю, сжимая автомат. Но они не заходят. Уходят в сторону порта. Я выдыхаю и заканчиваю перевязку. Пора двигаться дальше. Впереди — Альпы, потом Италия, Балканы, Турция и, наконец, Кавказ. Долгий путь. Но я пройду его. Обязан. К востоку от Марселя я попадаю в долину реки Роны. Здесь прошла операция «Армагеддон» — совместная франко-британская попытка остановить продвижение мамоно на север Европы, используя всю доступную конвенциональную мощь. Долина была идеальным местом для обороны: узкий коридор между горными массивами, естественная бутылка, которую можно было закупорить. Закупорили — на месяц. Каждый километр долины пропитан кровью. Я иду по бывшей автостраде А7, ныне — дороге мёртвых. По обочинам — бесконечная вереница сгоревшей техники. Танки «Леклерк» с развороченными башнями, бронетранспортёры VAB, грузовики снабжения, санитарные фургоны, даже несколько вертолётов «Тигр», сбитых вивернами и драконами. Стекла выбиты, броня покрыта ржавчиной и пулевыми отверстиями, резина сгорела, оставив только стальные корды колёс. У городка Оранж — кладбище британских «Челленджеров». Десять танков, выстроенных в линию для залповой стрельбы, были накрыты магическим огнём фениксов. Броня оплавилась и потекла, как воск свечи. Экипажи сгорели заживо. Я видел подобное в Сирии, ещё до войны, но там это делали люди с другими людьми. Здесь — мамоно с людьми. Парадокс: они проповедуют любовь, но когда встречают сопротивление и невозможность насильственного захвата — убивают без колебаний. Любовь у них избирательная. На мосту через Рону — баррикада из трёх грузовиков и школьного автобуса. Автобус до сих пор жёлтый, хотя краска облупилась и пошла пузырями от жара. На борту — надпись «École Primaire Jean Jaurès». Интересно, успели ли детей эвакуировать до того, как баррикаду построили? Некоторые ответы лучше не знать. В десяти километрах к северу — поле боя у Монтелимара. Здесь впервые были массово применены драконы в качестве штурмовых единиц. Я вижу их скелеты — огромные, с размахом крыльев до тридцати метров, лежащие среди воронок от пятисоткилограммовых бомб. Французские «Миражи» работали по ним с предельно малых высот, жертвуя собой. Один «Мираж» рухнул прямо на позиции драконов — пилот направил машину в скопление врага. Его шлем до сих пор лежит рядом с обломками. Я не трогаю его. Пусть лежит как памятник. Лион был взят штурмом на тридцать пятый день войны. В отличие от Марселя, его не удалось эвакуировать. Два миллиона человек — в ловушке. Сейчас Лион — город-призрак. Мамоно не стали восстанавливать его полностью. Слишком много разрушений, слишком высокая радиация после применения тактических зарядов по пригородам. Они просто обнесли центр стеной и оставили как «мемориальную зону». Для них это памятник человеческому безумию. Для меня — памятник нашей трагедии. Я вхожу в город через бывший район Круа-Русс. Узкие улочки завалены обломками, фонари не горят. На стенах — старые следы от пуль и осколков. Местами сохранились вывески: «Boulangerie», «Pharmacie», «Librairie». Книжный магазин. Я не могу пройти мимо. Захожу внутрь. Магазин разгромлен, но часть книг уцелела. Полки обрушились, книги лежат на полу, покрытые пылью и плесенью. Я роюсь в них, как археолог. Бальзак, Гюго, Камю, Сартр. Французская литература, гордость нации. Всё это станет ничем через поколение. Я беру томик Камю — «Миф о Сизифе» в карманном издании. Сизиф должен быть счастлив, так ведь? Мой сизифов труд — нести эту память до конца. Или до последнего удара. В подвале магазина — мумифицированные останки трёх человек. Двое взрослых, один ребёнок. Они спрятались здесь и не смогли выйти. Возможно, умерли от голода или радиации. Я накрываю их уцелевшим куском ткани и молча выхожу. Каждая такая находка — удар, но я уже покрыт шрамами и внутри, и снаружи. Пересекаю Рону по пешеходному мосту и попадаю в центр. Здесь тихо, как в склепе. Площадь Белькур заросла травой, статуя Людовика XIV покрыта трещинами и копотью. Вокруг — обгорелые остовы зданий. Оперный театр обрушился, завалив улицу Суффло битым кирпичом. На ратуше — пробоины от танковых снарядов. Танки стреляли по своим же, уже обращённым горожанам, которые шли на позиции живой волной. В центре площади — свежая могила. Холмик земли с цветком, похожим на тот, что я видел в Испании. Здесь похоронена мамоно, погибшая недавно. Возможно, в стычке с такими, как я. Возможно, от несчастного случая. Я обхожу могилу. Даже здесь, среди руин, они помнят своих. За Лионом, в предгорьях Альп, меня настигает погоня. Я не успел уйти далеко. Предгорья Альп встретили меня не тишиной, а запахом зверя. Этот запах я узнал сразу — мускус, смешанный с магической гарью. Волкодлаки. Одна из них вышла из-за скалы слева, вторая — справа, отрезая путь к отступлению. Их тела были покрыты короткой серебристой шерстью, глаза горели жёлтым, а из приоткрытых пастей доносилось низкое рычание. Когти на лапах царапали камень, оставляя борозды. Третью я заметил в последний миг. Куноичи, шиноби-мамоно, спрыгнула с ветки прямо на меня. Её клинок сверкнул, метя в шею, но я успел уйти перекатом, чувствуя, как лезвие вспарывает воздух у самого уха. Автоматная очередь вслепую заставила её отпрянуть, и в ту же секунду волкодлаки бросились в атаку. Первая прыгнула, целясь в горло. Я встретил её прикладом, но звериная сила отшвырнула меня назад. Спина врезалась в валун, дыхание сбилось. Вторая волкодлака рванула ко мне, махнув когтями у самого лица. Я успел выхватить нож и вогнать лезвие ей в плечо. Она взвыла, отпрянула, но рана лишь разозлила её. Куноичи тем временем метнула сюрикены. Одна звёздочка вонзилась в бедро, другая чиркнула по виску, оставляя горячую полосу боли. Импланты мгновенно заблокировали сигнал, впрыснув адреналин, и я рванулся вперёд. Первую волкодлаку я встретил огнём. Короткая очередь в упор — пули пробили череп, и она рухнула, заливая кровью камни. Вторая попыталась достать меня когтями сбоку, но я, ускорившись за счёт имплантов, ушёл с линии атаки и всадил нож ей в основание черепа. Хруст костей, агония — и тело обмякло. Оставалась куноичи. Она возникла из тени, словно призрак, и её меч рассёк мой бронежилет, оставив глубокий порез на рёбрах. Я перехватил её руку, вывернул запястье до хруста и, вырвав клинок, вогнал его ей в грудь. Она захрипела, глаза расширились, и она осела на землю. Тишина. Три трупа. Я тяжело дышу, вынимаю сюрикен, зажимаю раны. Кровь течёт, но импланты уже работают, сворачивая её. Антисептики впрыскиваются автоматически. Я потерял много крови, но могу идти. Обыскиваю убитых. У шиноби нахожу документы — приказ о моём задержании, переданный из центрального штаба в Париже. Там моё старое фото, описание, особые приметы. «Особо опасен. При задержании разрешено применять летальное оружие». Они знают, кто я. Знают, куда я направляюсь? В документах об этом ни слова. Но теперь они точно усилят патрули на восточном направлении. Ухожу в горы. Альпы встретят меня снегом, холодом и новыми опасностями. Но я пройду. Обязан. Ночью начинается снег. Я поднимаюсь по старой туристической тропе, ведущей к перевалу Мон-Сени. Тропа разрушена лавинами и оползнями, местами приходится идти по колено в снегу. Температура падает до минус пятнадцати. Импланты греют кровь, но энергии батарей хватит ещё на трое суток. Нужно экономить. На высоте две тысячи метров нахожу заброшенный горный приют. Деревянное здание с проваленной крышей, но стены ещё стоят. Внутри — остатки костра, пустые консервные банки, спальные мешки. Здесь кто-то жил. Судя по слою пыли — год или два назад. Возможно, такие же беглецы, как я. Или мамоно-патруль, устроивший привал. Растапливаю печь обломками мебели, грею воду, промываю раны. Бедро опухло, но заражения нет. Импланты справляются. Я ем последний сухой паёк из французского схрона и ложусь спать, завернувшись в спальный мешок. Завтра — трудный спуск в Италию. Перед сном достаю томик Камю. Читаю при свете карманного фонаря: «В самой глубине зимы я наконец понял, что во мне скрывается непобедимое лето». Непобедимое лето. Хорошие слова. Я прячу книгу в рюкзак и закрываю глаза. Сон приходит быстро. Во сне я вижу жену. Мы гуляем по набережной Ялты — это было наше последнее мирное лето, за год до порталов. Она смеётся, ветер треплет её волосы, пахнет морем. Я просыпаюсь в слезах. За двадцать лет я так и не научился не плакать, когда вижу её во сне. Рассвет. Снег перестал. Впереди — перевал. Я собираю вещи и выхожу в путь. До Кавказа ещё тысячи километров. Но каждый шаг приближает меня к цели. Или к смерти. Что, в сущности, одно и то же. Я — «Прометей». Я несу огонь. И этот огонь сожжёт оба мира.